Кровь

      Студия всегда была как второй дом — окна в пол, ледяной пол, но разогретый воздух и привычное оборудование. Маленькое, несуразное помещение, наполненное постоянством и людьми — сейчас так опустело и обледенело, что Иван только улыбается в пустоту. И вправду, как второй дом. Ну, раньше, это ощущалось немного другим. В этот дом всегда приходило слишком много гостей, незнакомцев, друзей или просто прохожих, которые путали двери. Студия находится на первом этаже в многоэтажном, жилом здании, так что перепутать легко.       Иван помнит, как неловко ему было здесь в первые разы. Вообще, их отношения с Тиллом тогда только начинали развиваться и крепнуть, поэтому, оно и неудивительно. Ему продолжало казаться, что в чужую жизнь он ворвался с ноги: слишком резко, неуместно, будто красной краской на белый фон помазали и теперь на листе грязь. И при этом, эту грязь не смахнуть не исправить, только смешивать — наверное, оттого Иван и чувствовал себя предметом в жизни Тилла. А тому все равно было — он смешивал цвета и примешивал ещё красного, чтобы окончательно и бесповоротно. Двигал его как предмет, знакомя со всем и потом уже становилось так все равно, когда руки на талии, а в грудной клетке горит.       Неважно то, в общем. Суть в том, что они сняли эту студию вместе и вот, прошло несколько лет и они все ещё здесь. Многое изменилось — и Тилла здесь больше нет. Но, находясь в какой-то мутной эйфории, Иван практически об этом не думает, вспоминая то, что прошло. Пыль, летающая в воздухе, фактическая пустота и отсутствие какого-либо толкового оборудования, жаркое лето и солнце, пробивающееся сквозь окна. Чувство ожидания, волнения и приятной, совсем невесомой радости. Тилл был одет в рваную майку, а ещё широкие шорты до колен, но даже не смотря на открытую одежду, то и дело отдёргивал воротник. «Скакать меньше нужно по улицам», — подумал Иван тогда, но вместо этого, вслух предложил сходить поесть мороженное после всех дел. И Тилл с угрюмым и постным лицом соглашается, моля кого-то в воздухе: «Вот бы побыстрее».       Они ждали Хёнву, но тот опаздывал, а они, впрочем, не жаловались. Разговаривать было в падлу из-за жары даже ему — он, в отличие от Тилла, был одет более закрыто, хотя конечно, не то чтобы это мешало или доставляло неудобство. Без разницы, короче. Иван только и теребил руки, разглядывая своего парня. Молча было хорошо. И в какой-то момент, видимо, решив покрасоваться, Тилл схватил свою гитару. Подключил её мигом, настраивая, после чего посмотрел ему прямо в глаза. И начал играть, а Иван слушал-слушал… Как завороженный. Глядел, как Тилл перебирает быстро пальцы на струнах и не мог отвести взгляд. Отвел, только когда спустя какое-то время пришёл Хёнву, начиная рассказывать какую-то длинную историю про то, что на самом деле он не виновен в этом опоздании.       Иван плохо запомнил: ну, это же Хёнву. На самом деле, тот всегда виноват во всем сам, но у него есть талант и прорыв в фантазии, поэтому парень придумывает гениальные, километровые истории и всем просто становится лень спорить с ним. Хотя, Тилл с ним спорил — даже не смотря на усталость и жару, ругал, как маленького, потому что: «Чёрт возьми, да ты представляешь сколько стоит снять это место хотя бы на час!» — мило. Потом, парень заставил извиниться Хёнву перед ним, Иваном и сам же поблагодарил. Самостоятельный. На деле, совсем ведь не дорого было. Это все преувеличено.       Сейчас это место ощущается практически настолько же пустым, каким было в первые дни. Но здесь не пусто. Потому что, уже потом им разрешили принести сюда свое оборудование (вернее, оборудование, которым их наградил Дьюи), оставить его здесь, чтобы не париться. Ещё позже, когда совместная музыка стала набирать ещё большую популярность, хозяин этого места сделал им дубликат ключей и сказал, что они могут приходить когда захотят. Бесплатно — мужчина предложил им это, аргументируя тем, что все равно не заходит и не пользуется этим помещением, а ещё: «Таким талантам стоит тратить деньги на развитие».       Иван сжимает эти ключи в руке, садясь на свое привычное место. В последнее время, он тут практически не бывал и тем не менее, на этом кресле у углу все также удобно. Оно стало привычным, потому что, именно отсюда можно было безопаснее всего следить за процессом создания песен, дурачества, простых разговоров — если коротко, за Тиллом. Ну, а если становилось неинтересно наблюдать за этим, можно было посмотреть в окно и созерцать за оживленной улицей. Машинами, людьми — и все куда-то плывут по каким-то делам, подобно облакам. Также, не имея и малейшего понятия, куда может привести сегодняшний день. Люди ведь не умеют видеть будущее: вроде идёшь, все хорошо, а в следующую секунду уже без сознания, на грани смерти и ещё не зная о том, что это просто беспечные водители за рулем.       За окном в этот раз идёт дождь, как и вчера, как и позавчера, так и в день этой аварии. Тем не менее, на оживлённой улице нет больше ни полиции, ни скорой, ни ленты красно-белой. И крови нет, и обломков разбросанных по асфальту — Иван думает, что это все дождь смыл, а не люди убрали. Ему внезапно кажется, что кровь на асфальте, чем-то похоже на то, как он ворвался в жизнь Тилла. Только вместо белого холста, мокрый асфальт — и вместо того, чтобы смешивать, дождь размывает эту часть, решая о ней забыть вовсе.       С трудом отводя от окна взгляд, Иван оглядывает студию уже по-другому. Темное помещение, окутанное невесомым одиночеством, забытые вещи, которые хоть и сложенные аккуратно, но явно не тронутые. Кажется, что мир без Тилла решил покатиться под откос. Забрал всю энергию из мест, что раньше жили ярко и уверено, даже если неловко. Принес с собой дождь, наверное, пытаясь вымыть Ивана из собственной жизни. Проблема в том, что это грязное пятно уже въелось в его жизнь, теперь ни оттереть, ни отказаться, ни отмыться. Нужно было раньше, но…       Ключи выпадают из рук и Иван ещё долго смотрит на дрожащие пальцы, будто виня их в чем-то. На указательном ещё не заживший размашистый порез. В конце-концов, он просто стискивает кулак и встаёт с кресла, поднимая предмет другой рукой. Надо уходит. Нужно съездить в больницу к Тиллу, а потом домой и спать. Хотя, уже поздно для больницы… Его не впустят в палату, но это и не так уж важно. Важно узнать прогнозы. Услышать те же слова, что и вчера, чтобы была хоть какая-то рутина, а не сплошной водород мыслей и разочарований.       В последний момент, Иван останавливается. Он замечает на маленьком столике чей-то ноутбук и подходит скорее на автомате, чем осознанно, пытаясь понять чье это. Кто-то забыл, так что, возможно, нужно вернуть. Наклоняясь к столику, Иван вглядывается в чужую вещь, но не понимает, чей это мог бы быть — и вещь ему не шепчет на ухо. Какая жалость, блин. Открывая крышку, он даже не удивляется тому, что на ноутбуке нет пароля. Тот сразу открывает ему чей-то незакрытый чат, Иван не читая переписку — чтобы сохранить хоть какое-то приличие, — смотрит на имя пользователя и видит, что это Дьюи. Ладно, это неудивительно.       У него даже нет телефона с собой, чтобы написать парню, поэтому, переходя в открытый чат, который, к слову, с Исааком, он хочет было написать о чужой рассеянности. Но глаза случайно скользят выше, пальцы замирают над клавиатурой и Ивана с головой пронизывается холод. Вместо каких-то будничных вещей, в чате висят видео, на которых с первых секунд на обложке он узнает улицу. Хмурясь, парень уже просто неосознанно читает дальше, вникая суть переписки.       Они говорят о Тилле. О нём тоже, но реже. Исаак пишет Дьюи предупреждающие сообщения, что если эти видео увидит Иван им обоим: «Не поздоровится», тогда же он и тыкает на обложку со знакомой улицей. Мирное начало, не предвещающее беды — ему кажется, что секунды идут слишком долго, но это до того момента, пока из студии не выходят четверо мужчин о чём-то переговариваясь. Не слышно, видео без звука — но Иван видит и узнает Тилла, даже не смотря на ракурс и расстояние. Это заставляет сцепить кулаки, в кожу давят ключи, но на это не обращает никакого внимания. Они доходят до пешеходного перехода, прощаются — Тилл дожидается, пока все ребята развернутся от него и только после этого переходит дорогу на зелёный.       Но все идёт не так. Откуда не возьмись — Иван догадывается, что видимо из-за поворота, — на практически полной скорости едет черный автомобиль (марку не понять) и не успевая затормозить, почти влетает в уже знакомый красный Мерседес. И влетел бы полностью, но водитель, пытаясь уклониться, вмазал в педаль кажется на полную — это не особо помогает. Мало того, что ему все-таки задевают бок он едет на зелёный свет и врезается фактически на всей скорости в Тилла. Тот даже не успевает отреагировать, все происходит так близко и вот, он уже отлетает. Иван не досматривает, закрывая глаза.       Сердце бьётся как сумасшедшая, а в горле такой ком, что кажется сейчас стошнит. Не глядя, Иван закрывает видео, неприятно сглатывая и листает переписку наверх, уже без стыда читая то, что писали Дьюи и Исаак:

~ [ Дьюи ]:

Хёнву доехал?

~ [ Исаак ]: Доехал, я сказал ему идти спать, он так и поступил.

~ [ Дьюи ]:

Это разумно… А я вот вряд-ли уснуть смогу.

~ [ Исаак ]: Мне приехать?

~ [ Дьюи ]:

Не рыпайся. Просто я вахуе немом, что произошло за эти часы. Ещё и люди мерзотники ебучие, видел, что выкладывают?

~ [ Исаак ]: Трудно это игнорировать. У меня и без этого перед глазами стоит то, как Тилла увозит скорая, а за ними Иван, которого всего трясёт.

~ [ Дьюи ]:

Так жаль блять что это случилось еще и в такой важный день. Меня просто разрывает от несправедливости бедный Тилл

Тяжело, понимаешь?

Особенно читая эту хуйню… httcp:/omgivticanonah

~ [ Исаак ]: Знаю, что тяжело. Но нужно оставаться на плаву, ради остальных. Не читай комментарии, Тилл выкарабкается, ты же знаешь его.       Иван больше не читает, что отвечает Дьюи, нажимая на ссылку. Его переносит на другую страницу, где все те же видео и описание случившегося. Не обращая толком внимания, сразу листает вниз в комментарии. Парень понимает, что к чему-то подобному не готов. И все равно читает то, как люди без стыда обсуждают сколько и как Тиллу осталось и досталось. И их отношения тоже обсуждают. Кидают фотографии, свои видео, в которых слышен шёпот осуждения. Надо на дорогу было смотреть, да.       В какой-то момент он просто не выдерживает, закрывая ноутбук с хлопком. Наверное, ему надо как-то позже написать Дьюи. Сейчас… Не вариант.

***

      Сидя на металлическом стуле, он ощущает и себя тоже металлическим. Свинцовым, усталым — в голове поселилась головная боль, да такая, что хочется просто закрыться в темной комнате, ничего не слушая, ни о чем не думая. Но так не получится, потому что, голову мысли не покидают и остаётся только смириться, что в череп будто молоток вставили и теперь дробятся прямиком к мозгу. Иван бы, наверное, был бы не сильно и против, достань эта боль до него все-таки.       Может, это смогло бы привести его в чувства.       Потому что, прямо сейчас в его мозге кипит одна странная злость. И если молоток, стучащий в череп, ему хотя бы понятен, то эта вещь заставляет нервно сгибать и разгибать пальцы, в попытках отвлечься. Шепчет ему на ухо слова, показывает картинки из видео и так раз за разом. Выкладывая в интернет, никто не думает о том, какого когда ломают пальцы, да?        Сейчас, Иван чувствует, как атмосфера больницы ему поддакивает. Наматывает жесткую, тугую петлю на шею, заставляя задыхаться и на мгновение теряться в пространстве, потому что темнеет в глазах. Конечно, все всегда думают, что нечто подобное не коснётся их. Иван бы понял ещё, если бы это он выложил это и рассказал бы все с подробностями — но он не выкладывал. Не просил обсуждать, жалеть, предугадывать прогнозы, даже когда сами врачи не знают.       И тем не менее, больше всего, Иван злиться на себя. Если эти чувства вообще можно назвать: «злость» — скорее ненависть, выросшая за все эти годы. Прижившаяся и приросшая за все это время — это когда ты уже привыкаешь к тому, что в тебе нет ничего стоящего, не за что любить. Когда не удивляешься, если люди делают что-то плохое, потому что думаешь, что заслужил. И на все сложности в жизни, смотришь с точки зрения — «это только моя вина» или «мои обязанности». Больше проблем, чем для остальных, потому что иначе от подобия «нормальный», вообще ничего не останется.        Единственная, блять, проблема во всем этом, это то, что Тилл не виноват. Иван бы все отдал, лишь бы оказаться на его месте — неважно, какой исход бы в итоге был бы и сколько бы болело, лишь бы у парня все было в порядке. Только бы был жив и здоров, стоял бы на ногах ровно и, как обычно, восклицал бы, если бы кто-то предлагал свою помощь, потому что: «Я и сам справлюсь!». Иван заслужил этого больше — так было бы правильно. Неважно, просто блять, неважно — любые причины и мысли, но все это остаётся бессмысленным. Потому что, он остаётся сидеть за палатой, ожидая, что кто-то выйдет и скажет, что очнулся, а Тилл лежит там и, как назло, не просыпается.       Ивану кажется, что теперь он понимает её. Эту дурацкую обреченность, хмурый взгляд и вечно усталый вид, только если нет смысла жизни рядышком. Суа бы ничего не сказала, увидев его в таком состоянии, может быть, не ушла бы и на том спасибо. Он бы специально довел её до слёз, а потом бы сам и успокоил бы, потому что в тот раз не получилось. И, совсем обнаглев, обнял бы — но они оба бы успокоились, не смотря на протесты Суа. Как же ему не хватает этого — тупых отговорок, слабых ударов, потому что сил нет. Раньше Иван злился за это, потому что не мог повлиять на это — а оказалось повлиял куда больше, чем думал.       Парень каким-то неведомым образом в миг ощущает себя опустевшим — нет металических стульев, злости и Тилла, только воспоминания осиротевшие. Иван встает с насиженного места, направляясь к выходу из больницы. Улыбаться тишине, это практически тоже самое, что улыбаться Суа. Нужно съездить к ней. Встретиться. Проверить и убедиться. Выстоять под дождем и наконец-то найти в себе силы рассказать о том, как он проебался во второй раз по-крупному. И может быть, где-то в блеклом лице, найдётся то самое, мирное и почти незаметное смирение. 

***

      В голове нет никаких мыслей, в руках крепко зажато два цветка белые нарциссов. У этих цветов двойственное значение — чаще, из-за их яркого, желтого цвета люди ассоциируют их с радостью и счастьем, позитив, удача. Но, как и бывает обычно, поверхностные и счастливые смыслы не слишком интересные. Под красивой оберткой скрываются обманчивые надежды и эгоизм. И одновременно с этим, эти цветы преподносят как благодарность — так двулично.        Дождь бьётся об руки и о цветки, словно в желании выбить эту чушь из рук. Мило. Иван натягивает капюшон, не оглядываясь вокруг. Все равно здесь всегда пусто и тихо. Особенно когда такая погода. Возможно, люди просто ненавидят затапливать в себя мыслях стоя в одиночестве. И сжимая в руках цветы, в которых заложен определённый смысл. Но ты не сможешь рассказать об этом человеку, хотя, Иван видит в этом особое настроение. Ему кажется, что люди больше никогда и никуда так сильно не всматриваются в значение. Ну, а рассказывать об этом человеку и не нужно. Некоторые вещи должны оставаться при себе, даже если… Неважно.       Только подходя ближе, Иван поднимает голову. И тут же замирает, не доходя до конца. Ему нужно было догадаться, что она здесь будет. Сегодня просто не хотелось акцентировать внимание на времени. Да и, почему-то казалось, что Мизи приходит только утром.        Девушка его не замечает — стоит, теперь с зонтиком, но держит его не над собой. Сама она вся промокшая и даже капюшон не спешит надевать, поэтому волосы прилипают к куртке, тяжело оседая на плечах. Вместо того, чтобы заботиться о себе, Мизи держит зонтик над могильной плитой, что не особо помогает. На лице не написано ничего и спустя секунду, девушка садится на корточки, вытягивая дрожащую руку вперёд. Вряд-ли, она замёрзла. Иван медленно, стараясь не издавать шума, начинает подходить.        Даже не вздрагивает, когда Мизи начинает говорить: — Сегодня опять дождь весь день, представляешь, – через силу улыбается, — я утром опять вся промокла, пока на работу ехала. Опоздала и на меня накричали, блин, это как-то несправедливо, ты ведь тоже так думаешь?        Он становится чуть поодаль, не желая её прерывать. — Типа, я стою тут перед тобой, как медуза какая-то, вся склизкая и скользкая, а ты мне угрожаешь, что ещё раз и, извините, в глаз? Я же не виновата! Работа это так сложно… Вот в школе было лучше, да, Суа?        Девушка фыркает, опускает голову в колени, из-за чего голос становится приглушенным.  — Меня никто не ругал, а наоборот с пониманием относились, – она мычит, будто раздумывая, — хотя, нет! Вот ты часто потом меня тюкала, мол: «Заболеешь, будь аккуратнее, что в прошлый раз не хватило?»… Но мне нравилось это, я скучаю.        Иван вздыхает, все-таки подходит ближе.  — Я люблю тебя, Суа. Больше никто обо мне не заботился так, как ты, – не смотря на теплоту этих слов, тон холодный. Спустя секунду, он и вовсе становится расколотым, — что если мы потеряем ещё и Тилла?…        Парень натягивает на Мизи капюшон, что та вздрагивает. Иван поджимает губы в улыбке, опуская глаза на памятник. Суа на фотке улыбается, но годы её жизни это «свечение» прерывают. Как собственно и жизнь, получается. — Прости, не думал, что ты будешь здесь, – говорит он, внезапно охрипшим голосом, — ты ведь не любишь, когда я сюда прихожу?        На него смотрят обескуражено и молча. Иван наклоняется, чтобы наконец-то подарить цветы и они теряются среди других. Мизи следит за этим настороженно, поправляя капюшон. В конечном итоге, быстро, хоть и тихо отвечает: — Я не могу запретить тебе приходить, – у неё тон голоса темнеет, — ты и вправду не мог предвидеть то, что я буду здесь. — Правда, я не хотел доставлять неудобств- — Иван, – обрывает, заставляя замолчать, — ты ведь не перед мной должен извиняться.       Иван хмыкает на такое и садится на корточки. Надо здесь скамейки что-ли поставить. Он вглядывается в фотку, вспоминая день, когда её сделали. Совсем накануне смерти — скорый выпускной, сданные экзамены и счастливые лица. Хорошая погода, вечер. И они вчетвером идут с занятий, на всю улицу обсуждая то, как же уже хочется отдохнуть. Он тычет Тилла в щеку, а потом беспощадно щекочет. Мизи громко смеётся с них, Тилл краснеет и Суа улыбается. Мизи в тот день всех их фоткала, потому что ей подарили профессиональную камеру и похвалили её навык, поощряя то, чтобы она его развивала. И, будучи проворной, девушка запечатлела сначала них, а и Суа. Тилл на этот звук только и успел воскликнуть, проклиная Ивана и начиная умолять Мизи удалить. Но девушка конечно не услышала его, схватив за руку Суа, чтобы та обескураженная покраснела и улыбнулась шире — вот такой вот хитрый план.       Хорошие фотки получились — даже Тилл увидев, передумал насчет того, чтобы удалять. Но Мизи потом бросила заниматься фотографией. После похорон Суа. — Должен, – отрицает Иван, переводя взгляд на поникшую девушку, — это ты винишь меня, а не Суа.       Мизи поджимает губы, прикрывает глаза, ещё больше ссутулиться. Сквозь зубы шепчет: — Прекрати. Будто ты не винишь себя. Будто Суа хотела, чтобы все вышло так, – голос дрожит, — б-будто, была увер-рена. — Прости меня, Мизи, – больше Иван никак не комментирует.       Мизи тяжело дышит и все десять минут стараешься успокоиться, чтобы не заплакать при нём. Ему много чего хочется сказать, но он молчит, боясь нарушить тишину. Вина — Суа обоим им не дала выбора в этом плане. Заперла в клетку, ни минуты не жалея, ни секунды не давая на то, чтобы извиниться. Эгоистичное создание, в цепях отчаяния и обречённости. Слишком сильная и слабая одновременно.       Мизи внезапно встаёт и, сначала кажется, что сейчас она уйдёт. Но нет, девушка смотрит на него, расклеивается на глазах и по щекам все-таки текут слёзы. — Ты тоже меня прости, Иван, – парень уже не узнаёт её голоса в этих трудных словах, — правда прости меня. П-пожалуйста, прости меня.       Мизи сегодня какая-то странная. За что она извиняется?