Кровь

      На самом деле, его часто можно было обозвать наблюдателем, а ещё назвать проницательным, но из этого правдой было только первое. Потому что, в первом очень много трусости и какой-то приторной горечи. Когда знаешь чужие секреты, знаешь кому от этих секретов станет легче, а кому хуже и ничего не делаешь, даже если от этого все развалится. Хотя, чаще все было по-другому. Все в конце-концов, было нежеланно увидено и понято. Заставать ссоры с родителями, из-за того, что пришел домой раньше чем обычно. Слышать их неприкрытые слова о том, кто и как влияет на ребёнка, да и, что на самом деле, не хотелось бы этого ребёнка вовсе. Иван в такие дни сидел в коридоре застывший, боясь пошевелится, боясь, что услышат шорохи и такую же неприкрытую просьбу. Ничего страшного, он знает как это глупо, он понимает и сам с этим справится — проглотив. Никак не вмешается.       Или когда не хотелось ничего плохого, но все превращалось в другие и мерзкие мысли. В такие дни всегда был красивый закат, а ещё пустая тишина в коридорах. И шаги казались громкими, пока он шел до кабинета, потому что все было в порядке. Все было даже в радость. Они с Тиллом на протяжении всего дня общались хорошо, даже ни разу не поругавшись, а ещё тот вроде как, чувствовал себя умиротворённо. Все было так — все казалось таким, но на деле он просто не хотел смотреть прямо и именно поэтому, с таким грохотом споткнулся. Неважно. Тилл всегда занимался музыкой, пока глаза не начнут слипаться, а движения не станут плавными и усталыми. Ивану хотелось, чтобы в этот раз было по-другому. Был какой-то важный день, нужно было бы выспаться, но и ещё им управляло желание провести чуть побольше времени вместе. Но подойдя к кабинету, он не услышал музыки, что обычно оттуда не играла, кричала.       И тело само остолбенело, услышав за дверью тихий голос Тилла. И чуть более громкий Хёнву. Ему не хотелось подслушивать, но он буквально не мог себя сдвинуть с места, потому казалось шаги будут слишком громкими, а мысли потом слишком неправильными. Наверное, так бы и оказалось. Будучи искусным лжецом, Иван откладывал все тревожные вещи в нижний ящик, заставляя их покрываться пылью — и даже не вспоминал. Там много было вещей связанных с Тиллом. Их до сих пор слишком много — и даже если они уже не лежат в самом дальнем ящике, а теперь на столе и прямо под руками, Иван понятия не имеет, что с этим делать. — …И потом он ударил её, а я стоял истуканом, не мог ничего сделать, – его голос даже не дрожал, но он бы пропитан рваной злостью, — потому что боялся.       Иван стискивал кулаки, пока Хёнву также бесцеремонно отвечал на это. В голове пустота, а сердце поедало осознанием — ему казалось, что у Тилла все хорошо. Тилл не доверяет ему, раз ничего не рассказывает об этом. Иван плохой друг, слепой-слепой-слепой. — Я понимаю, Тилл, – за словами следует вздох, — знаю, что тяжело, но ты не должен винить себя за то, что не можешь разобраться с их проблемами за них.       В комнате что-то падает, заставляя вздрогнуть. Тилл тяжело дышит, фактически перебивая друга. — Тебя не было там! Ты не понимаешь, ты этого не видел, – сказал, как отрезал.       Хёнву долгие минуты молчит, пока Иван борется с желанием сбежать и вломиться в эту комнату. И он даже почти входит, но в какой-то момент голоса снова начинают звучать. Так и застывает с поднятой рукой. — Я тоже всю жизнь не могу защитить свою сестру, потому что слишком слабый, – Иван морщится, — но знаешь что, Тилл, подумай о том, что она за тебя тоже никогда не заступается. — Что? — Тебе не кажется, что… Ладно, прости, я не хотел… — Хёнву, – голос такой холодный и стальной, что даже Ивану становится трудно дышать. Впрочем, так стало ещё несколько минут назад, — договаривай. — Делаешь вид, что весь такой из себя «крутой», «неприкосновенный», а сам боишься резких движений, забиваешь на учебу и друзей, – парень нервно тараторит, видимо боясь задеть, — ты думаешь никто этого не замечает? Уверен, что всем плевать?       Тилл громко вздыхает. — Твоя мама явно не тупая, если что. Ей тоже не по себе от всей этой ситуации, – кажется, Хёнву подходит ближе, — Тилл, ей тоже страшно. И я не хочу тебя обидеть, но вместо того, чтобы закапывать себя в этом, стоит попробовать просто поговорить с ней, не думаешь? Вам нужно держаться вместе, а не боятся посмотреть друг другу в глаза, тупица.       Когда парень замолкает, Иван слышит только собственное бешеное сердцебиение. И он готов поклясться, что его слышно даже в комнате, просто на это никто не обращает должно внимания. Какая-то злость вырезает под кожей буквы, которые собирают из себя слово: «несправедливость». Хочется сказать Хёнву, жалкое: «перестань так говорить», чтобы заткнулся — потому что, какое право ты вообще имеешь так судить о чужой семье и Тилле? И потом он злиться на себя, но вместо злости, нож втыкает ему в сердце «ненависть». Потому что, а какая тебе разница, если с тобой не попытались даже поделиться? Сначала игнорировал очевидные вещи и ничего не спрашивал, думая, что так будет лучше, а теперь пытаешься называть себя «хорошим и достойным» другом?       Иван лишь вздрагивает, когда слышит всхлипы и только после того, как те становятся приглушенными, он находит в себе силы уйти.       Иван трусливый наблюдательный и вовсе непроницательный слушатель, — и он хранит в себе эти качества, но не потому что хочется, а только из-за того, что их подпитывает обида. Ему всю жизнь хотелось быть ближе к Тиллу, а ещё он старался быть идеальным ребёнком своих родителей. Но этого не вышло — и ладно, с этим можно смириться. Но не тогда, когда тебе не могут сказать в лицо какие-то вещи, указать их, ткнуть. Чтобы Иван не хранил в себе глупых надежд и дурацких ожиданий, пропитанных чувствами светлыми и слишком приторными для действительности. Может быть, у него бы даже получилось исправиться, если бы Тилл в лицо сказал: «Я тебе не доверяю и никогда не впущу тебя за границы», а отец бы в какой-то день подметил, что: «Мы не хотели, чтобы ты был таким. Тебе нет смысла стараться, у тебя все равно не получится стать кем-то любимым».       У него бы могло получится что-то изменить и измениться, а не проглотить все то, что он слышал и сделать вид, что этого не было. Вместо чего-то действительно стоящего, Ивану пришлось самому себя останавливать — криво, косо, жалко. Дергать за ниточки души, случайно порвав «искренность» и напоминать себе: «На деле, ты не стоишь и этого». Ну, когда он думал, что правда счастлив, это испарялось за секунду, потому что легко можно было отрезвить себя чем-то вроде: «Люди вокруг тебя просто делают вид, что ты хороший человек». И все то сверху дополнялось: «Не у всех людей бесконечное терпение, так что тебе стоит быть лучше».       Иван в очередной раз так подумал, когда опять стал наблюдателем. Случайно получилось то, что он оказался у Суа в доме, когда было не лучшее для этого время. Она сама позвала его и сказала стоять в этом просторном, белом и как будто больничном коридоре. Дура. И ассоциации идиотские, все из-за Суа — та выглядела как живой труп, со своей бледной кожей и огромными синяками под глазами. Ивану захотелось отвести её куда-то подальше из этого места, из места, которое должно называться домом. Впрочем, этим они и должны были заняться. Как оказалось.       Стоило девушке впустить его за порог, а двери хлопнуть, как она тут же наказала: «Стой здесь» — и сбежала быстрым шагом вглубь дома. Спустя минуту послышался хлопок где-то наверху, а через секунду ещё более громкий шум. Иван невольно замер и прислушался, почувствовав себя ребёнком ещё больше. Сверху раздались какие-то голоса, но он не слышал о чём они говорят — только до того момента, пока не заговорила Суа. Вернее, не заговорила, она начала кричать. Так надрывно, несвойственно, что по спине пробежались мурашки. — Хоть раз обрати внимание на то, почему я «такая»! – что-то с грохотом коснулось пола, девушка продолжила немного тише, но слышно было все равно, — Хватит вести себя так, словно я какая-то вещь. С вещью ты можешь поступать вот так!       Видимо, она решила продемонстрировать и начала что-то усиленно ломать, даже не заботясь о сохранности. Не думая об импульсивности, экспрессивности и последствиях своих действиях. А последствия пришли тут же.       От громкого звука удара Иван скривился и сильнее прижался к двери, послышалась оглушительная пустота и следом голос, женский, тоже знакомый, более грубый. Это была сестра Суа: — Ты чего добиваешься этим?! Ненормальная, внимания не хватает что-ли!? – Суа всхлипнула, но единственной реакцией на это был ещё один удар. Он звучал более глухим, словно ударили вещью, — Сука ты, в психушку тебя может отправить, раз дома плохо жить? Только попробуй матери эту истерику устроить! — Тебе лишь бы перед родителями быть хорошенькой, – Суа громче всхлипнула, — и это я тут внимания добиваюсь! Я только пыталась помочь тебе, да почему ты никогда этого не ценишь! Почему именно ты увидела это?! Почему ты всегда видишь только плохое?! Это из-за тебя!       Громкие шаги, а в следующую секунду Суа выходит к нему. У неё слёзы по щекам, а ещё отчетливый отпечаток ладони на лице, дрожь пронзающее тело, пока она надевает кроссовки и безуспешные попытки привести дыхание в норму. Иван никак не комментирует ситуацию, пытаясь контролировать собственные руки, чтобы не тряслись. Со второго этажа доносится красноречивое и угрожающее: — Чтоб я ещё раз увидела подобное!       Из-за крика Суа вздрагивает и у неё никак не получается завязать шнурки, только это заставляет отмереть. Иван подходит к ней и мягко, но твердо усаживает на маленький диванчик, на что не получает ни сопротивлений, ни слов — девушка только втягивает носом воздух, пока он завязывает ей шнурки. Хочется спросить, не холодно ли ей будет, ведь на улице вечер и ветер, а на ней короткие домашние шорты и тонкая, хоть и длинная футболка. Но эти слова тоже остаются за зубами. Иван молча стягивает с себя кофту, натягивая на Суа и только после этого они выходят из злополучного дома.       Девушка укутывается в его одежду скорее инстинктивно, чем осознанно и тут же поворачивает в сторону, быстрым шагом куда-то идя. Приходится идти за ней. Они молча идут двадцать минут и доходят до детской площадки, усаживаясь там на скамью. За это время Суа успокаивается, но глаза все ещё красные. И её мелко потряхивает, но это скорее от холода. У Ивана тоже на руках мурашки. И мыслей нет. В голове гуляет ветер, что пробрался через уши от холодной улицы. — Можно я переночую сегодня у тебя? – неожиданно спрашивает девушка охрипшим голосом и не смотрит на него.       Иван кивает и они ещё пять минут сидят на скамейке, после чего также молча идут к нему домой. Когда они приходят на улице уже слишком поздно, так что родители спят и никак не узнают о чужом визите. Сам в ту ночь он не спит. На его кровати не хватило бы места для них двоих, так что ему приходится сидеть за столом и вслушиваться в чужое и спокойное дыхание. Суа закуталась в его кофту и спит ненадежно. В голове вспышками вместе со всеми событиями, проскальзывает одно: «Нужно быть лучше».       Он ещё раз убеждается в том, какая Суа дура.

***

      Посторонний шум не отвлекает от разглядывания своих рук, что так удручающе испачканы в чернилах. Иван не особо понимает, зачем люди делают ручки, которые так сильно мажутся. Он вроде нормально держит предметы, да и поза соответствующая. Вот когда у Тилла руки все в краске, это понятно — тот всегда сидит в позе креветки и ещё неаккуратно пользуется пишущимися принадлежностями.       Сбоку слышится раздраженное цоканье и его грубо толкают в бок, целенаправленно перебивая мысли. Иван поднимает глаза на сидящую рядом Суа, в абсолютном непонимании, что он уже сделал и девушка закатывает глаза. Жестом она показывает в сторону, комментируя это опрометчивым: — Может сделаешь что-то с этим?        Хмурясь, парень смотрит на Тилла и Мизи, которые громко и успешно переговариваются на весь коридор, о какой-то манге. Они оба увлеченно тычут в комикс, видимо обсуждая: «о, какой этот герой идиот». Мизи широко улыбается и её глаза практически сверкают, когда Тилл говорит что-то, с чем она определённо согласна. В какой-то момент их отношения и вправду изменились, и Тилл стал вести себя более раскрепощено в присутствии девушки. И внезапно узналось, что у них куда больше общих интересов. — И что я должен сделать с этим? Поучаствовать в дискуссии и сказать, что эти выпуски отстой? – Суа смотрит на него убийственно, тогда он догадывается, — А, подойти к Мизи и сказать: «Посмотри в тот угол, эту жалкую девушку зовут Суа и она считает, что ты не имеешь право общаться с кем-то ещё помимо неё- — Заткнись, я так не считаю, – она краснеет и это Ивана забавляет. Ей что, нравится мысль, что Мизи будет как принцесса в изоляции, общаться только с ней? — тебе самому нормально? Или ты смирился с тем, что Тилл никогда не заметит твоих жалких чувств?  — Какие чувства? – вздох из груди вырывается непроизвольно, — Да и, сама подумай, то о чем ты говоришь это так глупо.        Суа замолкает, кажется уловив серьёзность в его голосе. Не смотря на то, что она продолжает смотреть на него презрительно, её поза становится менее напряженной.  — Мизи любит тебя, – продолжает говорить Иван, как что-то само разумеющееся. Впрочем, так и есть, — она в любом случае выберет тебя, а ещё ей никогда не понравится Тилл.  — Ты так уверенно об этом говоришь, – тихо шелестит голосом, опуская глаза в пол. Наверное, тот факт, что они с Мизи до сих пор не встречаются давит на неё в какой-то степени. И она сомневается в искренности, какой-то серьёзности намерений.  — Не понимаю, чего вы ждёте.  — А ты? – Ивану хочется обмазать её лицо чернилами, а потом пойти и самому побиться головой о стены. Хочется выплюнуть миллиард ответных вопросов и доводов, но та не даёт ему это сделать, — Я имею ввиду, скоро мы выпускаемся. Больше не сможем видеть друг друга каждый день. Ни о чем не будешь жалеть?        И вся буря в одно мгновение опускается куда-то на дно, а губы автоматически поджимаются в улыбке:  — Я уже жалею.        Суа медленно переводит глаза в сторону Мизи и Тилла, о чём-то размышляя. Может быть, сейчас она и прекратит этот бессмысленный диалог. До конца осознает, почему ревность глупая и беспочвенная, а жалость проявление слабости и эгоизма. Скажет, что Иван идиот и это было итак понятно, а потом обидеться на него.  — Я тоже жалею, – Суа вновь становится напряженной и складывает руки на груди, в эту же секунду стискивая пальцы на плечах, — может быть, Тилл тоже жалеет.        Мизи замечает чужой взгляд и отвлекается от Тилла, улыбаясь девушке. Она передаёт мангу парню и оставляет его одного, шагая в их сторону. — Подумай об этом, – Иван с какой-то тяжестью поднимает глаза на Тилла, вздрагивая, когда натыкается на ответный взор. Зелёные глаза смотрят на него без улыбки, но почему-то пристально.        Когда к ним подбегает девушка, даже не слушает о чем она говорит. Ему кажется, что Суа ненавидит его, раз говорит о чём-то таком и имеет ввиду что-то такое. И Тилл тоже, смотря своими удивительными глазами так прямо и точно. Иван не хочет думать об этом, потому что в глубине души уже смирился.        Иногда, разговаривая с Тиллом ни о чём, он ловит себя на том, что пытается подготовиться. Подготовиться к тому, что им придётся попрощаться. Иван бессмысленно улыбается, пока старается принять тот факт, что они никогда не шли по одной дороге. Все это время он ни пойми зачем и почему, желал завладеть вниманием Тилла, а ещё сделать так, чтобы тот нуждался в нём. Даже в тот момент, когда предложил свою помощь по учебе — неосознанно, Иван сам связал их. Парень думал, что все это время эти попытки были самоутвердиться, но все оказалось куда хуже. Ему просто до отчаяния хотелось, чтобы Тилл приходил к нему сам. Когда Иван понял это, его охватила паника от того, что он не мог понять природу этих желаний. Стыд, смешанный с виной, но ни одно слово, которое кратко бы объяснило. Хотелось отстраниться и перестать, вот только отклониться от Тилла не получалось. Всегда не хватает чего-то.        Иван сжимает кулаки, когда переводит взгляд обратно на Мизи и Суа. Мизи успела взять за руки девушку и раскраснеться, видимо от того, с какой внимательностью её слушают. Ему кажется, что Суа любима и окружена вниманием настолько, насколько вообще возможно. И долго буравя взглядом чужой тёмный затылок, хочется задать ещё сто раз: «Какие чувства?» — прошипеть в лицо, потрясти за ворот одежды и удручённо вцепиться в плечи. И для чего она сравнивает их ситуации и отношения, если все совсем по-другому? Зачем Суа так учтиво тыкает его в то, чего никогда не будет и для чего соскребает со стенок его души нечто разорванное и забытое?        Он ощущает чужой взгляд на себе и в голове: «Тилл тоже жалеет».

***

      За окном уже опустилась темнота, которая расползлась по земле и небу, создавая убаюкивающую атмосферу. Лампочка, освещающаяся стол, где скомканные бумаги, сломанные карандаши и стопка тетрадей — не мешает этому особенному эффекту. Иван нигде не чувствует себя комфортно так, как здесь — в горе разбросанных вещей, в бардаке и рядом с Тиллом. На него красиво ложится усталость, даже если все это не должно быть красивым.        Слова в горле так и скребутся, желая вырваться наружу. Слишком завораживающе, чтобы быть правдой. Все происходящее — кажется иллюзией. Коснись пальцем, рассыпется, развеется. Поэтому, Иван молчит, ничего не предпринимая, боясь, что все закончится в секунды. Вообще-то, было бы не так удивительно, если все действительно оказалось бы фантазией. Эскапизм бывает сильно затягивает.        В какой-то момент, Тилл перестает сидеть статуей и откидывается на стул со вздохом, переводя глаза на него.  — Иван, – прерывает тишину тот, поднимая брови, — считай, что половина моей концентрации отлетело в минус исключительно из-за твоего пристального и дебильного взгляда.        Точно, они же занимались учебой.  — Устроим перерыв? – голос отчего-то хриплый.        Тилл во второй раз вздыхает, кивая. Он поднимается со стула и подтягивается, делает пару шагов по комнате, в конце-концов устраивается на кровати лицом в подушку. Иван кусает губу, чтобы не сказать ничего лишнего и встает следом.  — Может стоит делать небольшую разминку? – предлагает он, — Ты всегда зажатый и постоянно ссутулишься… — Иван, замолчи, прошу, – приглушенно просит Тилл, — у нас разве не перерыв? Я уже наслушался твоего голоса за эти часы…       Иван действительно замолкает и садится на край кровати следом. Мажет взглядом по спине, плечам, шее и вообще не думает, когда касается пальцами открытой кожи. Тилл вздрагивает.  — Что ты дела-       Он начинает мягко, но с ощутимым давлением массажировать шею и переходит на плечи, скрытые под одеждой. Шепчет, перебивая: — Скажи, я надоедаю, навязываюсь?        Чужая кожа покрывается мурашками, когда Иван возвращается обратно к загривку. Тилл утыкается лбом в подушку, открываясь прикосновениям, когда бормочет в ответ.  — Ты чего так резко?        Иван не знает, про что тот конкретно, но внутренне вздрагивает, ведя пальцами под футболку и касаясь выпирающих позвонков. Ему хочется коснуться языком и стянуть эту мешающую ткань. — Тилл, было бы лучше, если бы меня и вовсе не существовало рядом?        Парень тяжело тянет воздух, когда Иван давит всей ладонью на основание шеи, расслабляется ощутимо.  — Я не знаю… – шелестит голосом, сосредоточенный на другом, — даже думать о таком не хочется.        На лицо сама ложится улыбка, а на языке появляется такое уязвимое, жалостливое и эгоистичное: «Почему?» — оно остаётся за зубами и он просто продолжает массировать чужую шею и острые плечи. Иван слишком увяз в моменте, отчего-то перед следующим вопросом замирает на секунду, будто тело само его предупреждает, что это плохая идея. — Ты не будешь скучать за мной после выпуска, не так ли?       Тилл под пальцами внезапно напрягается. Иван зажмуривается, в моменте вдалбливает себе в голову: «Перестань. Хватит. Тилл не жалеет. Суа дура» — все это вертится в голове настороженно. — Иван, ты так сильно хочешь попрощаться?       Этот внезапный вопрос мгновенно остужает. Но он одновременно с этим, почему-то чувствует, как сейчас может заплакать и стать крошечным. — Н-нет.       Тилл скидывает его ладонь, садясь. Смотрит ему в глаза, хмурится, кажется видит всю его душу вот так — через зрительный контакт, в его непримечательных зрачках. — Тогда… Тогда перестань об этом говорить, – как-то скомкано отвечает парень, продолжая разминать плечи самостоятельно, — давай на сегодня закончим, я правда устал.       Иван отводит взгляд. И больше не говорит и слова, собираясь домой.

***

      Ночью холод проникает под кожу ощутимее, чем когда-либо. Хотя, может быть, Суа просто заболела, раз теперь её так трясёт. Она стоит у него на пороге в пижаме, а ещё с блестящими глазами и побитым видом. Иван пропускает её, не задавая вопросов — они оба лишь стараются вести себя тихо, пока поднимаются к нему в комнату. Если родители проснуться, будет плохо. Суа тогда не сможет остаться у него на ночь и родители безжалостно отправят девушку назад, даже если очевидно, что не хочется. С другой стороны, можно будет притвориться, что до этого Иван их предупреждал, а они просто забыли. Вряд-ли будут докапываться. В любом случае, лучше просто не шуметь и ходить на цыпочках.        Казалось бы, — абсолютно беспонтовые условия и раздражающий риск. И тем не менее, за последние месяцы такое стало происходить слишком часто. Ивану кажется, что это перебор с давлением, а потом вспоминает, с каким лицом Суа смотрит на него, стоит об этом сказать. С лицом: «Не твое дело, мудак» — хотя, по факту, дело то его, раз уж он уступает ей кровать и сам не спит ночью, следя за тем, чтобы все было в условном «порядке».        Когда они молча приходят в комнату, Иван закрывает двери на замок — удостоился такой роскоши ещё в двенадцать лет, — и ожидает, что все будет, как обычно. Суа ляжет спать, а он будет рядом, читать под лампой. Но в этот раз, девушка не торопиться спать. Она медленно и все ещё дрожа, подходит к его скромному столу, садясь за него. Вдыхает рвано, словно пытаясь успокоиться, а после опускает лицо в руки. И начинает плакать. Тихо, совсем внезапно и неожиданно. Иван не понимает, что с этим делать и замирает на месте, тупо смотря ей в спину.        Суа даже не пытается остановить всхлипы, заглушая их лишь руками. Она дрожит крупнее и только замечая это, парень наконец-то двигается в сторону шкафа. Достает небольшой плед, оставшийся в подарок где-то и когда-то давно, накрывая чужие плечи. Это конечно не помогает, но та на секунду прерывается, смотря на него красными глазами, укрывается в него. По её щекам столько обильных слёз, что сказать ничего не получается. Иван вспоминает о наличие салфеток и достаёт ещё и их, протягивая. Суа отпихивает эту «подачку», утирая все ладонями. Забирается на стул поплотнее, сгибает ноги в коленях и утыкается в них, продолжая молча утопать в своих мыслях.  — Д-думаешь, чт-то я жалкая и су-умасшедшая? — Нет, – тут же отвечает он, не совсем понимая, про что речь.        Спустя долгие минуты, Суа все-таки перестаёт плакать. Иван тоже расслабляется, переставая быть похожим на дерево — ну, было бы странно сделать что-то или наоборот, не делать чего-то. И грубо. И некорректно. И ещё раз странно. Хотя, сейчас тоже странно — его почему-то переполняет ощущение недосказанности. Будто нужно уточнить, спросить. Но одновременно с этим, ему страшно, что это будет лишним. Это очень странно. С каких пор, ему страшно задеть Суа — Иван не знает.       И вдруг плед спадает с её плеч и падает на пол, отчего парень первые секунды думает, что девушка заснула. Тем не менее, все оказывается сложнее. Суа пристально смотрит на него, закатывает рукава футболки и показывает уродство, по которому становится понятно, почему ему жаль. Шрамы. На когда-то чистой и почти белой коже расположено много разных по длине и ширине порезов, многие из которых уже успели зажить, а некоторые прям совсем новые. С чужих глаз снова скатываются слёзы, а Иван сжимает кулаки, боясь коснуться этого.  — Легче? – спрашивает он, совсем не удивленный. Нужно было догадаться раньше, ещё услышав ту ссору. — Нет, – она тяжело дышит, потому что правда душит, — может быть, мне и вправду нужно только чужое внимание, вот и все.       Парень усиленно машет головой и все-таки расслабляет пальцы, прикасаясь к открытым шрамам практически невесомо. Они ребристые и слишком ощутимые. Все это — слишком трудно. Его голос тоже внезапно дрожит: — Ты не вещь, – через силу он улыбается, — ты просто дура.       Суа всхлипывает, ногтями вцепляется в его запястье. И плачет-плачет, не объясняя никаких причин.

***

      Сегодня какой-то смехотворный день, а ещё незабываемые воспоминания. Суа нет в школе, потому что она «заболела» — и ведь, с другой стороны, это звучит так правдиво, что не придраться. Она всегда много болеет. Заболеть в конце года, в самый тёплый день — ей всегда было по силам.       Иван говорит об этом Мизи, утверждая, что беспокоиться не нужно. Но чувствует себя погано, как и всегда, когда девушке приходится врать. Впрочем, он никогда и не испытывал облегчения от того, что: «Суа потом спасибо скажет» — бред какой-то. Наоборот, ему было лучше в те редкие разы, когда Мизи ругалась на девушку потому, что та никак не комментирует свое состояние. Даже какое-то злорадство.       Тем не менее, его слова никак не влияют на то, как Мизи нервно перебирает свои волосы и грызёт губы, сидя на скамейке. И он опирается на Тилла, прямо в тот момент, когда парень спрашивает торопливо: — Что-то случилось? – Иван заглядывает в его лицо, напирая на плечи и подмечая хмурость во взгляде.       Мизи смотрит на них двоих, своими огромными глазами. Ему кажется, что Мизи — это олицетворение всех мемов с котами. — Я-я… – она вдыхает поглубже, выпрямляется, — Просто кажется, что Суа в последнее время изменилась…       Тилл стряхивает его с плеча, а потом, даже не глядя, бьёт локтем в живот. Не больно совершенно, но Иван для драматичности говорит: «Ай». — Разве? – спрашивает тот, абсолютно не жалеющий его, — Мне казалось, Суа всегда была такой.       Это заставляет фыркнуть. Тилл никогда не общался с Суа близко, а та с ним. Их максимум в «дружбе» — поделиться с друг другом едой, или рассказать о том, что в эту пятницу уроки отменят. Конечно, по большей части так произошло по вине ревности Суа, которая с Тиллом общалась только держа Мизи за руку, но не сказать, что они в целом сходятся характерами… С другой стороны, разве он и Тилл «сходятся характерами»? Ответ на этот вопрос удручает. Неважно. В общем, несмотря на столь малый контакт их с друг другом — Тилл определенно прав. Суа не менялась. Просто Мизи не видела её эту сторону. — Я тоже так считаю, что она не менялась, – вставляет свое слово Иван, а после тянет каким-то фальшивым голосом, — ну-у, в любом случае, тебе наверное судить, а не нам.       Внезапно, Мизи встает и порывисто затягивает их в объятия. Такие крепкие и тёплые, что Иван теряется, не понимая, что он такого сказал. И переводя взгляд на Тилла, происходящее его только больше вводит в ступор, потому что парень такой спокойный. Обнимает Мизи в ответ и улыбается, абсолютно никак не смущаясь. Вздыхая, Иван понимает, что все ещё не привык к этому. Кое-как ориентируясь в чужих руках, он хлопает девушку по спине. — Спасибо-спасибо-спасибо! – лепечет та, а звук приглушённый, — Вы мои лучшие друзья, я вдруг поняла, что мне нужно сделать! — Да не за что, – глубокомысленно отвечает Иван, добавляя неуверенное, — наверное…       И Тилл бесстыдно с него смеётся, смотря опять как в душу. Жар постыдно окрыляет уши и он прячется в волосах Мизи, которая продолжает что-то бормотать. — Я уверена, теперь уверена…       И все-таки день смехотворный.

***

      Иван становится нежеланным наблюдателем ещё раз, в вечер, когда солнце светит ярче, чем обычно. И настроение ниже плинтуса, от того, что Тилл выглядит слишком счастливым. Это странно — ему нужно твердить об этом почаще, но грудную клетку разъедают мысли, похожие на грязь и разочарование. Постоянно кажется, что он слишком много на себя берёт, а Тилл слишком счастлив без него. Сегодня парень сказал, что не сможет «провести с ним время». Какое время — и почему Тилл называет это так, Иван понятия не имеет. По факту это сухая учеба, не так ли? Совместное время… Да когда такое было?        Везде вместе, потому что так нужно, а не за тем, что хочется. Ивану кажется, что в пустом коридоре его шаги раздаются слишком громко, а дыхание шумное. Он следует за мыслями и желанием, потому что хочется, а не потому, что так надо. Так вообще не надо, — если по-честному. Идёт к определенному кабинету, к человеку, которому в лицо хочется выплюнуть: «Какие чувства?» — и потрясти за плечи, чтобы было абсолютно точно больно. Вообще, впервые об этих «чувствах», Иван как раз таки задумался из-за тупой слащавой Суа. Такая дура, что сама не замечает за собой излишней эмоциональности и называет себя «сумасшедшей». Психи не такие. Они, по крайней мере, не настолько очевидные.       Мизи и Суа не отлипали от друг друга, потому что считали себя чем-то вроде пазлов, у которых предназначение найти свою половинку. Не потому, что кто-то из них двоих слишком «самонадеянный», или что-то в этом духе. Просто, им правда было хорошо вместе. Суа не хотела портить это «хорошо», своим «плохо» — поэтому, все время скрывала и шла к тому, у кого по жизни все не так, как надо. А Мизи, может быть, надеялась на то, что никогда в жизни не будет проблем и зазоров. Не то, чтобы она их не признавала. Это не так, в жизни много всего плохого и отвратительного: смерть, измены, любовь, привязанность и шрамы. И это даже не половина.       Просто, у каждого было желание плыть по течению, ни о чем не задумываясь. У Мизи это желание где-то на том же уровне со смыслом жизни, проще говоря, в той же реке где тонет Суа. Именно тонет, а не плывет, но это не важно. Иван просто намного меньше «осуждает» Мизи, потому что, может быть хотел бы иметь хотя бы столько же стойкости не акцентировать внимания на этом всем… На этой всей жизни.       Иван останавливается у двери, а когда слышит знакомые голоса замирает, потому что так кажется легче. Дыхание все ещё громкое, а сердце в грудной клетке бьётся заведенное. Но не от того, что прямо сейчас снова придётся подслушивать, не от мыслей связанных с Суа или Мизи. Он прижимается к холодной стенке спиной и хочется затылком начать об неё биться, так сильно, чтобы зрение на мгновение отключилось, а координация сбилась. Это все от самой простой безысходности — сколько бы Иван не думал о Суа, Мизи, пустых коридорах, его все время преследует более простой, оттого и такой сложный Тилл. Всегда на подкорке мозга, зависимый от его действий и необъятных зелёных глаз. — Так… – дверь приоткрыта, поэтому можно увидеть как Мизи сидит прямо на парте, качая нервно ногами, — не хочешь мне рассказать, почему на самом деле не приходила в школу?       Суа дышит также тяжело, как и он, наверное из-за этого никто и не слышит его. — Мизи, я не понимаю, что ты от меня хочешь, – держится хорошо, даже и не скажешь, что совсем недавно было плохо, — я думала, ты позвала меня поговорить о чём-то важном.       Девушка спрыгивает с парты, подходит торопливо, хватает чужие руки в свои: — Это и есть важное! – громко, голос разносится по коридору в попытках быть услышанным, — Ты отнекиваешься от меня сейчас.       Иван со своего места видит только то, как опускается темный затылок. — Суа, я хочу чтобы ты поняла, – Мизи заглядывает ей в лицо все равно, поправляет волосы за уши, чтобы открылись глаза, — я люблю тебя и ты всегда можешь прийти ко мне, чтобы мы переживали это вместе. — Как-то до этого без тебя обходилась, – выплевывает Суа дрожащим голосом и отворачивается от нежных рук, тут же следом, — прости…        Мизи меняется в лице, поджимает губы. Руки складывает на чужие плечи, нервно их поглаживая. — Я знаю, я понимаю, – услужливо кивает, — но послушай, все ведь можно изменить, просто… Я ведь тоже боялась, что если как-то буду затрагивать твои больные темы, это будет означать, что я лезу не в свое дело. — И что изменилось? Что может измениться?! – Суа стряхивает руки, отступает на шаг. — Суа… – у девушки блестят глаза, пальцы в кулаки сжимаются, а на лицо удивительно ложиться улыбка, — Успокойся, я не пытаюсь как-то… Мы можем измениться.       Иван складывая руки на груди, думает: «Да неужели», и даже успокаивается, считая, что сейчас сюда не хватает только попкорна. В этой сопливой мелодраме они дошли до пика, та самая ожидаемая верхушка. — Я хочу этого, – говорит Мизи более уверенно, хоть лицо и краснеет, — меня всегда преследовало чувство, что в наших отношениях не хватает чего-то. И мне всегда было мало находиться с тобой, казалось бы, общаемся с детства, а ты за это время не надоела… Ни разу. Только ещё сильнее прижилась.       Мизи подходит ближе, вновь хватает девушку за ладонь, тянет на себя и вот они оказываются совсем близко. — Я не представляю будущего без тебя, – дыхание сбивается, — ты как будто мой единственный свет в этом мире, мой смысл. Суа, пожалуйст-       Суа резко дёргается, сильнее отталкивает девушку и громко восклицая, отходит к партам, неуклюже утыкаясь в одну из них. Чуть ли не падает: — Нет! Нет-нет-нет… Я не могу!       Её тело крупно дрожит, а Иван хмурится. Мизи застывает с невнятным выражением лица. — Я не могу?       Девушка сгибается в три погибели у этих парт, когда всхлипывает. Иван абсолютно точно не понимает, чем она занимается. И что несёт. С другой стороны, если бы ему внезапно признался Тилл в какой-нибудь неземной любви, он бы отреагировал также. Хорошо, что они никогда не попадут в такую ситуацию. — Мизи, я ценю это, – она наконец-то находит опору и более-менее, становится прямо, — но ты слишком недосягаемая, поэтому, просто не понимаешь…       Тогда, девушка снова отмирает и опять подходит ближе, в ней все ещё сохраняется эта нежность, хоть и теперь со страхом: — Милая, не говори так… — Для тебя любовь это розовые сердечки с красными розами, которые покрыты, не знаю, каплями дождя… Я в эту любовь не вхожу. Тебе нравится моя забота, которая передана в этой оболочке. — Хватит. Хочешь сказать, что было все неискренне? Твоя «забота» когда-нибудь вообще была милосердной? То, как ты улыбаешься и говоришь: «Мм, да-а, Мизи, все хорошо», а потом ходишь поникшая, вот за это я должна сказать «спасибо»? – Мизи звучит жестко, но подозрительно тихо, — Так, это было заботой только о себе. — Пошла ты, – она наконец-то поднимает голову, а с щек капают слёзы, — знаешь…       Суа внезапно начинает расстегивать рубашку и Иван только в эту секунду осознает, что он не мебель. Тактично отворачивается, а у самого подрагивают руки, которые как-то сами по себе оказались за спиной. Он помнит, на чьих-то руках кровь.       Шуршание одежды, рваный вдох Мизи и вдруг острое понимание, что Суа вообще пытается сделать. Порезы — Ивану кажется, что его сейчас стошнит. Хочет показать Мизи, чтобы что? — Э-это… – Суа обрывают звонкой пощёчиной и Иван вздрагивает, непонятно, от воспоминаний или от ситуации. — Жалкая, – громко и чересчур туда, куда нужно чтобы было больно. — Что, больше не любишь? – фактически шипит, не способная на большее. — Т-ты… Для этого мне показала?! – надрывается Мизи, — Мне теперь нужно сказать что-то вроде: «Да, ты отвратительная и ебанутая»? Вот такого ты обо мнения?       Суа молчит и тогда этот поток продолжается: — Тогда, старалась бы получше, – неожиданный хрип заставляет вздрогнуть, — глубже резала бы, я бы точно поняла! Сейчас я поняла, что все в наших «отношениях» было неискренним и ты со мной весело общалась, чтобы после прийти домой и закапывать себя в этом. Я ведь сука, которая только о ванильной любви думает! Что с неё взять, с этой глупой, наивной Мизи, которая каждое слово Суа ловит…       Тишина и только тяжелое дыхание Мизи. Спустя минуту, та снова добавляет, тише, со вздохом сожаления. — Слушай, нам нужно обоим успокоиться, а тебе одеться, – она начинает помогать застегивать рубашку, и атмосфера такая густая, что можно потрогать. Когда Мизи заканчивает, её голос снова становится тверже, упрямее, — я люблю тебя, Суа.       Иван оборачивается опять, даже не удивляясь тому, как близко девушки стоят к друг другу. Мизи нервно сжимает руки на чужих плечах, в какой раз за вечер, — но теперь по-другому. Суа на неё не смотрит, в голове остатком бьёт громкое: «Жалкая» и парень ни секунды не осуждает за эти слова, потому что это такая уродская, покрытая царапинами, но правда. По крайней мере, сейчас точно. Когда Суа впервые за вечер поддаётся чужим прикосновениям, когда видимо, пришло осознание, насколько слова сестры не попали в цель, а ещё, непонимание, почему девушка все ещё здесь и говорит, что любит. Неприкрыто, напрямую, с повторами и разными оборотами.       Когда выяснилось, что чужое внимание только, как соль на рану, а ещё нет никакого смысла во всем этом, ведь в конце-концов Мизи кладёт ладонь на мокрую щеку и говорит: — Прости меня, – когда обескровленными губами мажет по чужим, и отстраняется быстро, будто боясь приклеиться.       И когда буквально выбегает из кабинета, даже не обращая внимания на Ивана. Она утыкается лицом в свои руки, вообще никуда не смотря.       Тяжело выдыхая, он наблюдает за ней, пока та не скрывается за поворотом. Когда Мизи наконец-то уходит, Ивану становится легче хотя бы на секунду. И он слишком запоздало понимает, что делает, заходя в кабинет. Ему нужно уйти, потому что такова роль наблюдателя — не вмешиваться. Но им движет что-то изнутри, а ещё чужие резкие движения в которых остатки произошедшей ссоры. Суа мажет по своим губам пальцами, наверное, не понимая. В какой момент, «когда» — растянулось на дольше и больше. Или почему Мизи ищет совместного будущего с ней, даже если прошлое неидеальное. Ну, именно поэтому, Иван и уважает Мизи больше, чем их всех. Смотря на Суа, которая не стирает слёзы и не намеривается успокаиваться, он не знает, насколько её осуждает.       Молча, Иван тянет руку к девушке, не дожидаясь когда та примет его помощь. Хватает её за запястье, заставляет выпрямиться и перестать опираться на парту — и девушка такая легкая, словно тряпичная кукла. Но она не вещь, а ещё парень все ещё считает, что Суа не жалкая до конца. Может быть, она жалеет, но это только сильнее подтверждает все произошедшее. Сожаления дают возможности — вопрос только в том, что ты выберешь. — Хочешь переночевать у меня?       Стеклянные глаза ищут разочарования, — так долго, осиротело и аккуратно, что остаётся только терпеливо ждать. — Ненавижу тебя, Иван, – и она всхлипывает, кривясь от собственного тона. И это улыбает.       И потом это снова пробуждает какие-то эмоции, когда Суа резко обнимает его.       В последнее время, она много плачет. Может, в ней правда что-то меняется.

***

      Пока они идут до дома, Иван убеждается в том, что что-то не так. Девушка постоянно теребит рукава на плечах, будто стараясь прощупать шрамы. Оглядывается на него и по сторонам, словно ищет чьи-то лица. И все вроде спокойно, но это призрачное и тонкое ощущение, которое только пытается создать вид, а на деле стереть его легко. Суа проверяет телефон, быстро убирает назад, видимо убеждаясь, что там то, чего ей не хочется видеть. Она предлагает прогуляться подальше, отмахиваясь тем, что ещё слишком рано. Иван никак не комментирует и соглашается. — Так, – начинает Суа, стоит им зайти достаточно «далеко», — тебе нужно было поговорить?       Какая любезность. Иван улыбается больше от неожиданности, смотря на неё во все глаза. Такая проницательность, вы посмотрите на неё! Ну и дура. — Ты серьёзно? – спрашивает он, а в грудной клетке стискивает каким-то механическим клапаном. — Да! Я серьёз-       Её возмущение прерывает телефонный звонок, чужой контакт сверлит грубым взглядом. Думая буквально секунду, Суа сбрасывает и выключает телефон. Иван качает головой, как учитель, увидевший, как гордость школы списывает. Ничего не меняется, — с другой стороны, может ли он говорить так? Ему неясно. — Тебе нужно задуматься о своих действиях хотя бы сейчас, – он сам не понимает, как возвращается к тому, с чего начался сегодняшний вечер, — Мизи не будет тебя тянуть за собой, если ты вдруг понадеялась на это.       Суа на его слова морщится, как от головной боли. Хотя, может быть, головная боль правда присутствует. Учитывая сколько слов было сегодня сказано, сколько слёз было пролито. — Я показала ей… шрамы.       Иван думает, что перестал улавливать суть диалога, где-то на моменте, когда Суа предложила поговорить. — Суа, – он отводит взгляд куда-то в сторону, не стараясь скрыть все вопросы предшествующие тон, — если правда интересно, я злюсь на тебя. — Удивил, – говорит фыркая, — это странно! По-моему, это ты всегда всем портил жизнь, а не я.       Парень смеётся с её беспечности, — то как они перекидываются словами с друг другом, похоже на то, как кинуть камень в стену. Трудно общаться, не слыша. Ещё более смешно, что в этой войне камнями, какие-то, да полетят в огород к Мизи и Тиллу. Последствия всех чувств. — Лучше портить жизнь другим, чем себе, не думаешь? – наверное, не думает, иначе объяснить по-другому не получается, — Твое рвение доказать, что ты жалкая поражает. — Иван, чего ты от меня хочешь?! – сквозь зубы и каждое слово отдельно, это прям по-настоящему злобно. — Чтобы ты поняла, что Мизи права. Не слушаешь меня, послушай её, – вздох вырывается непроизвольно, — зачем жалеть о сделанном, делать дальше, если в итоге это ни к чему не приводит? — О чем ты? — Я говорю о твоей «заботе», как выразилась Мизи, – он пожимает плечами, — если бы ты хотела, чтобы тебя спасли, то не пряталась бы дома с плохим самочувствием и словами-отговорками.       Суа останавливается посреди дороги, сжимая кулаки. Иван останавливается чуть впереди неё, продолжая так обыденно, как только может. — Мизи права, потому что ты не хочешь внимания, или ещё какого-то бреда, который тебе сказала сестра, – не смотря на все усилия, голос становится тише, боясь сорваться на хрип, — ты никогда не менялась и не хочешь, даже если тебе это предложил человек, любящий тебя больше жизни.       Иван подходит ближе сжимая её плечи в том месте, где одежда скрывает от чужих глаз так называемая «жалость». Дрожат то ли его руки, то ли тело Суа. Неважно, это все от холода, — ветер завывает сильнее и наконец-то он выплевывает ей в лицо: — Ты просто проверяла, сколько сможешь вытерпеть, насколько глубоко порезать, – ему всю жизнь казалось неправильным то, как Суа забивает на таблетки и лечение, а ещё недоедает и недосыпает, — пытаешься подготовиться к тому, чтобы сделать все быстро?       И он ожидает, что его оттолкнут, но этого не происходит. Тогда же, Иван понимает, что не смотрел ей в глаза. Куда-то мимо, на свои руки, сжимающие чужие предплечья. Их тут же отпускает, отходит, будто боится. Суа опускает голову, снова начиная идти вперёд. Иван запоздало идет за ней. — Ещё смешнее то, как ты никогда этого не сделаешь, – добавляет он, уже громче, — ты выбрала быть слабой, хочешь быть жалкой.       Вздыхая, он думает, что та снова не слышит его, а самое главное — не хочет. Они молчат всю их «гулянку» и за это время, ему становится только обиднее — и это тоже странно. Хотелось, чтобы обиделась именно Суа. И чтобы что-то открыло ей глаза, на людей вокруг, может быть насильно, как это было сегодня с Мизи. С сестрой, видимо, очень эффективно прошло. Иван, если честно, даже не хочет чего-то добиться. Просто, это так глупо. Суа говорит, что он всем портит жизнь, но она сама прекрасно справляется со своей. Находит проблемы на ровном месте и даже когда ей говорят в лицо, отворачивается.       С какой-то стороны, это ведь не плохо, что она пропускает его слова мимо ушей. Тилл тоже так часто делал, когда они были наедине. Зато, можно говорить все, что угодно и это отлично будет проигнорировано. Единственное, что его беспокоит, это то, что суицидальные мысли нельзя так просто игнорировать.       Собственный разум, нельзя так просто игнорировать. Это невозможно, особенно когда ты уже подходишь к чему-то близкому этому. Например, селфрхарм. Это ведь тоже своего рода одержимость, — и быть одержимым мыслями о самоубийстве, одна из худших вещей. Видеть в каждой вещи намек, обдумывать свою смерть и предполагать чью-то реакцию, как легче убить себя и как сделать это быстрее? Все дело в том, что от всех остальных зависимостей легче отказаться.       Алкоголь, сигареты, даже наркотики, — только приложи усилия. Можно отказаться от человека, даже если это был кто-то настолько важный, что жить без него ощущает удушением. Время даст забыть, память недолговечна и любезна, а все люди по натуре эгоисты. Ты можешь отказаться от еды, даже если насильно. Суицидальные мысли и наклонности — это причины и последствия. От прошлого, которое привело к этому, ты не можешь отказаться. От настоящего, предрасполагающему к этому, ты не можешь отказаться. От будущего, которое кажется неутешительным, ты не можешь отказаться. От жизни — да.       Иван не понимает, как игнорирует Суа все вокруг, — только если причина не в том, что в ней слишком много сентиментальности. И в том, что она дура.       Она останавливает на какой-то детской площадке, и идёт к качелям, наконец-то разворачиваясь к нему. Её кожа бледная, так что, возможно, гулять по вечерам и на ветреной улице не идёт ей на пользу. Суа садится на качели, внезапно спрашивая: — Как ты думаешь, почему она меня поцеловала?       Иван фыркает. — Наверное, ей хотелось поделиться с тобой своим новым блеском! Зачем же ещё? — Этот клубничный вкус, ну да, она не могла не поделиться! – Суа насмешливо-мечтательно дует губы и даже улыбается, — Я могу ей подарить ещё таких сто штук и, надеюсь, получу свою награду.       Закатывая глаза от румянца на чужом лице, Иван только подхватывает, решая, что им сейчас это обоим нужно. — Интересно, с Тиллом это сработает? — Прежде чем ты начнёшь к нему приближаться, он убежит от тебя, сядет в такси, поедет в аэропорт, купит билет и улетит на самолёте на другой континент, — Суа раскачивается на скрипучих качелях, — но, можешь попробовать, я на это посмотрю. — Если ты не заметила в моменте, Мизи от тебя тоже тут же убежала… — Пошёл в пизду, ублюдок!       Иван не понимает, почему конкретно в пизду, ведь он вроде как для Суа «типичный-латентный-гей», — чего и отвергнуть, и подтвердить нельзя, ведь ему не удавалось увидеть Тилла голым, — но он смеётся с её детской стороны, просто наслаждаясь моментом.       Этот момент растягивается ещё на час, пока они идут обратно к дому. Они обсуждают все подряд так, будто не было всех этих разговоров. Говорят о скором выпускном, неутешительном будущем и о том, как лето должно пройти в безудержном веселье.       Она ночует у него, а потом, на следующий день, уходит так быстро, как получается.       И не приходит в школу ни в понедельник, ни во вторник, — и в этот раз Иван не знает причины. Смотрит на Мизи удрученно.       Все дни девушка носится по школе на нервах, а Тилл не понимает, что происходит с ними двумя. Он переодически ловит его за руку и это успокаивает от мыслей, что что-то не так, раз сестра Суа прогоняет его с порога и говорит только: «она болеет». Раньше Суа всегда выходила сама. Может, вправду заболела.

***

      В среду он одевается под звуки сирены с улицы, этот звук такой неприятный, такой скрипучий и с утра по-настоящему раздражающий. Это подгоняет быть быстрее, но выходя на улицу Иван тут же противоречиво замедляется.       Скорая помощь стоит у дома Суа, а люди в форме туда натурально вбегают, оставляя дверь открытой. Внезапно одежда на нём становится тяжелее в три раза, а гул мигалок глухим. Ноги дубовые, когда он ни о чем не думая, идёт за фельдшером, что недавно вбежал в дом.       Иван неосознанно, может быть, по привычке, снова выбирает быть наблюдателем. И снова мерзкое чувство тревоги подкрадывается ощутимо быстрее, чем обычно. В доме все вещи разбросаны, на полу валяется мусор, а сверху — тоже какие-то звуки, кажутся затаившимися волками. Он сжимает ручку школьной сумки и без оружия идёт по лестнице, надеясь, что сейчас ему придётся просто неловко поздороваться с Суа и её семьёй. Больше ничего — даже врачи тут же исчезнут, давая понять, что его разум поехал в тар-татары, придумав для него камеру, похожу на тюрьму.       Иван поднимается по лестнице слишком долго, по шее скатывается холодный пот, а ещё кажется жизнь слишком замедленной. Неправильной, — мозг всегда ловит за раз очень много информации, даже если не всегда нужной. Сейчас мир словно вот-вот сузится до одной точки и он на этом сконцентрирован настолько, что не получится оторваться, даже если глаза вытекут, а в легких не останется воздуха.       Сердце такое громкое, а шаги впервые такие тихие. И идёт в комнату Суа, помня наизусть где она, даже если был там от силы два раза. Дверь приоткрыта и, в момент когда он давит на ручку, чтобы зайти внутрь — все звуки возвращаются и, как будто выходя из воды, первое что врезается ему в уши это гул.       Кто-то плачет так громко, что уши в ту же секунду начинают болеть, а кулаки сами по себе сжимаются. Тело такое чувствительное, что становится страшно ещё больше — в моменте кажется, будто весь дом сейчас станет карточным и сложится под порывом ветра. Он теряется в комнате Суа, которая не содержит в себе абсолютно ничего необычного — и закрывает уши будто поможет. Но он ведь помнит эту комнату наизусть, — слева кровать в углу, тут же рядом стол и один непримечательный шкаф.       Бывают такие ненужные вещи, которые запоминаются. Всего лишь пару раз его туда пропустили — даже в детстве не пускали, не смотря на то, что они были для родителей: «дети, которые точно подружатся, ведь мы в хороших отношениях», и Иван всегда сидел с ней в своей комнате. Она просто не желала видеть его, а ещё тогда её сестра была более благосклонна ко всем капризам. Уважение личного пространства до поры, до определённого времени было единственное в чем подходы их семей «отличались». Но потом все опять поменялось, хоть и не сказать, что сильно. Просто, когда над Суа усилили контроль, это стало ощущаться слишком явно.       Дыхание усложняется и, зачем-то, парень старается вспомнить, когда был в этой комнате последний раз. Руки горят, а в горле стоит ком, но вспомнить все-таки получается. Иван даже вспоминает, почему было так любопытно сюда зайти. И отчего он разочаровался. Все до безумия просто — ему казалось, что у Суа должно быть что-то необычное в этих четырех стенах. Как у Тилла, к которому если зайти в комнату ты сможешь понять, о чем он думает. Было досадно осознать, что не у всех людей, в чьих головах откровенный бардак, будут какие-то отголоски жизни в комнате.       Иван поднимает глаза прямо в противоположный угол, и тут же вспоминает все расположение вещей заново. Только вот, это не помогает понять.       Суа смотрит прямиком ему в лицо, но куда-то мимо, её кожа такая бледная, даже не так, серая и губы сухие — и он впервые видит её такой. Скулы впали, а на щеках размазанные капли чего-то красного. Мозг подбирает слово тут же: «мёртвая» — и дышать становится невозможным. Иван смотрит ей в лицо долго, слишком долго — в комнате гул нарастает, а сердце бьётся в стенах. Он смотрит ниже, а тело выворачивает наизнанку, когда в глаза бросается, то почему здесь скорая.       На чьих-то руках кровь, — и Иван не понимает, на чьих.       У Суа вдоль запястья нет ни одного чистого места, все в какой-то чёрной крови. Ему даже не видно порез, но тот явно грубый и разорванный, будто это делалось тупым предметом. Ивану становится больно, где-то на осознанном уровне и его продолжает выворачивать, пока глаза падают и на вторую руку. Крови так много, что вокруг девушки образовалась лужа — но та засохла, впиталась в кожу и белую одежду, на простынях и одеяле.

Пытаешься подготовиться к тому, чтобы сделать все быстро?

      Собственные слова в голове раздаются как колокол, вещающий о том, что кого-то ведут на казнь. Иван бы собственноручно скрутил бы себе шею, но пока это не представляется возможным, потому что тело не слушается. Вместе с осознанием происходящего, в нос пробивается едкий запах холода и крови — металлический и в комнате повисший. Рядом с кроватью вроде ни один врач, но Суа не выздоравливает мгновенно, а кровь не выветривается.       Суа выздоравливает? Мысли кто-то запихивает вместо камней в пушку, ему окончательно сбивают всю оборону, ноги подгибаются и он почти теряет равновесие. Глаза находят кухонный нож, и он безвольно лежит рядом с чужим запястьем. На подушке брызги крови и ему представляется, как Суа с усердием вскрывается себе руку, даже не морщась.       Смахивая эти картинки, Иван понимает, что это все бред. Сон, иллюзия и сейчас все точно встанет на круги своя, а перед ним будет Суа, опять краснеющая от мыслей связанных с Мизи. Опять с недовольным лицом, полным скептицизма к любой ситуации и с запасом спокойствия на любой отвратный диалог. Пожалуйста, сейчас все сотрется, сложится, как карточный домик, рассеется — и в ту же секунду его вернут в минуты пресной и им ненавистной Суа, которому по-доброму, по-простому можно назвать дурой. Нет, такого же не может быть, вот, секунда — время пройдет и они наконец-то закончат школу вместе, а Иван будет грузить себя эгоистичными мыслями, что: «Блин, Суа такая успешная, жаль мы больше не общаемся, а ещё я для неё ничего не значу», — ну, знаешь, не все ведь в этом мире крутится вокруг тебя и думать о том, что ты оказывается, успел привязаться.       Но, это мгновение проходит и ничего не меняется. К нему подходит отец Суа и хватает его за локоть, чтобы вывести из комнаты. И единственное его сопротивление, это сердце сжимающееся от надежды. Ивана, как маленького ребенка, тащат за дверь и, наконец-то, помимо Суа он замечает в комнате ещё два человека. Становится ясно, что за рев стоит в комнате. Вчера ему сказали, что она болеет, а сегодня сестра плачет в объятиях ошеломлённой матери. Они все белые, как лист — и он прекрасно понимает, что его не должно быть здесь. А потом сестра в слезах к макушке Суа прижимается носом и, из него вырывается хрип. — Иван, тебя здесь быть не должно, – этот мужчина звучит так, блять, беспардонно и спокойно, что в любой другой момент он бы разозлился, — убирайся.       Сейчас же, все, что получается составить из слов, не доходит и до понятной речи. Пока он пытается говорить, школьная сумка выпадает из рук. — О-она-?       Этот потуг обрывают четким: — Я сообщу твоим родителям, на какую дату назначены похороны, – говорит он, поднимая с пола его вещи, — убирайся.       Иван сбегает оттуда, ему кажется, что мужчина наверняка знает о всем том, что он сказал его дочери. Ноги просто ведут куда-то, так быстро, что до него не доходит, куда конкретно его тело направляется. Все равно, — потому что, он трус. И все, чего сейчас хочется, это того, чтобы ему побыстрее вмазало кармой. Иначе ему придётся самому себе вырвать язык, — а потом он захлебнётся в крови. Точно также как Суа сейчас, — лежит в ней, но утонувшая.       От накатившего страха трясёт, но Иван не прячется, потому что поздно. Кажется, что кармой в противовес произошедшему будет жизнь. Кажется, будто Суа высекла слова на собственном теле, за свою жизнь, назло — «Посмейся теперь, с того, как оказывается быстро можно ‘поменяться’». В тот день был последний их разговор. И просто хочется взвыть, от всего представления, что они устроили. Ему не хотелось этого, может быть, он просто не осознавал.       Он почти падает, когда запинается об какой-то камень на дороге. Но удерживает равновесие, — и даже не смотря на это, из грудной клетке выбило весь воздух, да так, что руки сами смыкаются на одежде в районе грудины. Как же, блять, страшно.       Потому что, все было не так: прекрасно ведь осознавал свои действия и возможные последствия, не так ли? Вот только, не тот посыл ему хотелось донести. Не этого. Он ожидал всего в тот момент, — что Суа ударит, разозлится и обидеться, может быть заплачет и начнёт отрицать. Перестанет с ним общаться, потому что нормальные люди стараются помочь, когда видят у кого-то замашки к суициду. Иван ожидал даже того, что она ткнет пальцем в его собственные проебы и открытые раны, которые он не скрывал так тщательно. Он думал, что будет и был проигнорирован, ему казалось, что в его словах нет никакой ценности и веса даже на подумать и, сам он, поступает как клоун, распинаясь перед ребенком жаждущего лишь попасть домой и сбежать. Клоуны страшные, — но Ивану казалось, что Суа понимает, что это только оболочка.       Осиротело оборачиваясь, парень понимает где находится. И, следуя какому-то отчаянному желанию, подходит к какой-то стене. Смотрит на свои дрожащие руки пару секунд, прежде чем сжать их в неустойчивый кулаки и начать бездумно колотить по этой самой стене. Он даже боли не чувствует, тело кажется таким слабым и хрупким, что от этого только больше усердие бить. Может поможет. Иван тяжело дышит, когда думает о том, чему ему хотелось на самом деле.       Хорошего будущего для неё. Хотелось, чтобы та забила на мнение сестры и родителей, поступила туда, куда ей хочется и больше ни в чем не нуждалась. Чтобы была «спасена», но не Мизи, а собственными усилиями и осознанно этого захотев. Просто, чтобы осознала, насколько все в её руках и как это близко. Чтобы начала меняться и менять свою жизнь так, как захочется, а не страдала чем-то бессмысленным. Иван злился на неё, потому что, когда люди теряют свой потенциал — это обидно. Он так искренне ей восхищался.       Всего этого хотелось, потому что она правда помогла ему, даже не стараясь. Иван может быть, корил её за многие решения и вещи, а ещё казался равнодушным. Но такого никогда не было. Он так по-дурацки к ней относился, но никогда не сомневался в том, что ей все под силу. Дура, — повлиять на личность так безмерно, нужно уметь. Суа бесила его своей тупостью по отношению к Мизи, зато с ней он смог научится, что значит забота о ком-то.       Иван обрывает себя и вновь смотрит на руки, теперь покрытые кровью. Ком в горле где-то уже на корне языка, а глаза сухие. Парень бьёт в стену ещё раз, на ней остаются пятна и окончательно запыхавшись, он упирается головой в них. Металлический запах крови напоминает о случившемся.

Сам себя слышишь? Ты только посмотри, к чему привела твоя «забота».

      Но то не было заботой, то было злостью и желанием, которое не получилось сдержать в себе. В тот день было так не по себе. Мизи предложила тебе встречаться, а ты блять, говоришь, что не можешь, когда мечтала об этом каждый день? Зачем это представление с тем, что ты не веришь в чужую любовь, — зачем ревность, которую ты можешь себе позволить? Весь тот бред, для чего он был, если в итоге ты пришла к этому? Ему так хочется залезть в чужую голову, что собственная раскалывается.       Иван кладет свои руки на шею и ощущает, как кровь на руках застывает, что-то стекает по руке и пачкает рубашку.

На чьих-то руках кровь, вопрос только в том, на каких конкретно?

***

      Иван доходит к школе ко второму уроку и, к тому моменту, вроде как приходит осознание, что Суа умерла. Но буря в душе не утихает, а люди в школе оборачиваются на него со странным лицом. Прямо сейчас, так все равно на это — хотя бы сейчас, наблюдателем выступать будет не он. Уши от всех звуков закладывает, а ему даже не хочется пытаться что-то сделать с этим, или успеть на следующий урок.       Иван чувствует, что постепенно все снова нарастает к горлу. И хочется то ли пойти проблеваться, то ли снова избить стену. Только головой, ха.       Он просто думает. Думает, о том, что Суа так и не закончила школу. Никогда не пойдет на первую серьёзную работу. Никогда не заведет первых серьёзных отношений. Никогда больше не улыбнётся. Тупорылые люди все-таки в коем чем правы, — выхода нет только из гроба. Может, ему нужно было бы напомнить об этом Суа. Только уже поздно. Больше они никогда не поговорят.       Когда его кто-то хватает за руку, первое желание — испугаться. Второе, это оттолкнуть этого человека и уйти. Но, вместо этого он оборачивается и это чувство тут же испаряется, стоит увидеть Тилла. Рядом с ним стоит Мизи и они смотрят обеспокоено, — они ещё не знают. Третьим желанием Ивана становится убежать и зарыться под землю, — кто угодно, только не Тилл. Он не готов.       Иван осознает это и руки сами резко отталкивают парня, а ноги отходят на три шага назад. Руки все ещё дрожат. — Иван, ты… – в чужих глазах мелькает удивление, а вперед теперь выступает Мизи.       Она поджимает губы, прежде чем начать говорить: — Иван! Ты в порядке? Почему ты так сильно опоздал, это на тебя не похоже, – она тянет его рукав рубашки, — ты плохо себя чувствуешь?       И тут же девушка замечает его ладони, удивленно выдыхает, открывает рот опять, но так ничего и не говорит, не зная видимо, что и сказать.       Иван понимает: это ведь так на него не похоже. Опоздать, прийти с разбитыми кулаками и не тянуть улыбку. Ему просто хочется уйти и в таком состоянии его действиями владеет один дискомфорт. — Мизи, его точно в медпункт надо, – говорит Тилл, — Иван, ты че со стеной пиздился?       Переваривая услышанное и, в целом, ситуацию — он долгие секунды не может ничего сказать, в тупую смотря на них. Тишина провисает между ними, ровно до того момента, пока Тилл не закатывает глаза, беря ситуацию в «свои руки». Под этим подразумевается то, что он просто начинает тащить его в медпункт и Иван не сопротивляется, пока Мизи плетется сзади. Сука, как же это сюрреалистично прямо сейчас. — Пиздец ты, блять, трясёшься, – говорит Тилл сквозь зубы, хватая его поплотнее. В глазах копится влага.       Тилл делает вид, будто он спокойный, но его выдает количество матов в одном предложении и беглый взгляд в сторону.       Мизи не делает вид, что спокойная. Она сзади начинает бубнить. — Ещё и как смерть бледный, – поддерживает она Тилла, — Иван, знаешь, в какие-то моменты ты так похож на Суа, хе-х… Оба, блин, заставляете меня нервничать, ещё никто и не отвечает, что случилось! Ну, Суа наверное обиделась, потому что я переборщила с кое-чем… Наверное. Но ты-то не расклеивайся! Ладно, щас все будет нормально…       И Иван тормозит со скрипом пола, когда слышит её слова о Суа. Он чувствует, как тело начинает трясти сильнее, — и отталкивает Тилла снова, оборачиваясь на Мизи. Его трясёт, но уже от чего-то другого. Девушка смотрит испуганно, отступая на один шаг. В глазах скапливается влага, хочется стереть слезы с лица, но вместо этого, он переспрашивает: — Обиделась? – голос хриплый, а ещё с этим тоном выбирается злость. Ему кажется, что они с Мизи оба полнейшие идиоты. И потом, Иван понимает, что уже ничего не исправить. От такого абсурда, он начинает смеяться. Сначала это просто фырканье, но потом ему уже становится невозможным сдерживать весь наплыв чувств. И он смеётся на весь коридор, сгибаясь на пополам.       Так, будто он услышал лучшую шутку в мире, — это все странным образом выливается из него смехом. Ему становится смешно, потому что он думает: «Вау, Суа обиделась и просто решила так отомстить! Поприкалывалась над ними!» — и это ведь, так и есть. Как можно всю жизнь игнорировать его слова, а потом, в один внезапный день, воспринять их как подбивку на самоубийство. Какая же она дура, неужели всю жизнь ждала, пока Иван какую-то хуйню спизданет? Чтобы он точно ахуел. Он смеётся, а потом в грудной клетке не остаётся воздуха и только тогда приходится остановиться.       В следующую секунду, он снова поднимает глаза на ошарашенную Мизи и слова льются из него, потому что ему надоело держать их в себе. Всю жизнь молчал и делал так, как нужно было Суа, но теперь её нет. Всю жизнь был тупым наблюдателем. — Я слышал в тот день весь ваш диалог, – он тяжело дышит, смотрит в чужие глаза и подбитые к переносице брови, — Мизи, ты же помнишь миллион случаев, когда Суа не говорила тебе о том, как она себя чувствует. Она часто просила врать тебе, чтобы ты не знала. И ещё, она показала мне порезы, и я знал, что она продолжает этим заниматься.       Мизи хочет что-то сказать, но Иван сжимая кулаки, перебивает: — В тот вечер, когда ты ушла, я предложил ей переночевать у себя, потому что дома ей чаще всего некомфортно, – он сам хмурится, по щекам текут слёзы, а голос не слушается и звучит слабо, — перед этим мы… Пошли, «прогулялись». И я сказал ей, что пускай либо перестает резаться, либо ей лучше вскрыться, чтобы никого не мучать.       Мизи на мгновение отшатывается, а в следующую секунду её голос переходит в крик: — Что ты ей сказал?!       Иван улыбается её злому лицу, а потом все-таки тянется к глазам, чтобы стереть слёзы. Когда он договаривает, голос звучит приглушенно. Тихо. — С-сегодня она умерла. Вскрылась.       И такая гробовая тишина, что от этого в ушах звенит. Слёзы остановить не получается и открыть лицо тоже, поэтому Иван просто плачет себе в ладони, тяжело дыша. Он ещё не всхлипывает, он ещё здесь и он слышит, как Мизи тяжело сглатывает. Может быть, она не услышала.       Иван открывает лицо, повторяет. — Суа умерла.       И Мизи начинает плакать медленно, — до неё доходит это. И постепенно переваривая, у неё начинают подгибаться ноги, а ещё она хватается руками за рубашку в районе грудной клетки, будто сердце прихватило. Дыхание тяжелеет и глаза стекленеют, — Мизи скатывается в хрипы, почти падая на пол. В последний момент её подхватывает Тилл, и смотрит на него с сумасшедшими глазами, придерживая девушку. Та вцепляется в него, сморкаясь носом. — Прости, Мизи.       Он извиняется в первый раз, смотря на них. Девушка резко срывается на хрип, хотя, очевидно, что она пытается кричать: — Это твоя вина, – такая измученная и уставшая, но Иван больше ничего не может сказать. — Прости меня.       Мизи бубнит оскорбления, пока плачет Тиллу в плечо. Прежде, чем уйти, он повторяет: — Прости меня, Мизи.       На урок звенит звонок, громко и оповещая всю школу. И жизнь, казалось бы, кипит, — все спешат куда-то, громко разговаривают, пытаясь перебить звонок. Под конец учебного года всегда суматоха, потому что, каждому хочется исправить оценки. А их, как выпускников, вовсе заставляют репетировать речи, тупые стишки, о том как они будут скучать. Сценки и отработанные улыбки, в которых есть только одна огромная доля облегчения и ни грамма счастья.       Наверное, Суа тоже думала, для чего все это, — почему нужно столько заплатить, чтобы ощутить облегчение или, типа того. Понятное дело, успешное будущее, карьера, ещё какие-то другие моральные ценности, — школа всего лишь первая ступень. Прямо сейчас, Ивану кажется, что такому отвратительному человеку, как он, — нет места в будущем. Он испортил чужое и, не имеет права на собственное. Тут даже не только в Суа дело. Мизи, наверное, потеряла часть себя. Она говорила что-то о том, что не видит будущего без Суа. Ну, похоже, придется идти вслепую.       Иван сидит на лавке в коридоре, даже не собираясь идти на урок. Люди разошлись и теперь в коридоре он один. Думает о будущем, которое отобрал. И не задумывается о том, что осталось теперь.       Так что, об этом ему напоминает кое-кто другой. — Ты до сих пор плачешь, – констатирует Тилл, заставляя шмыгнуть носом.       Иван смотрит на него, борясь с желанием убежать или закрыть лицо. Тилл выглядит… Тоскливым и поникшим, но оно и неудивительно, — на самом деле, наоборот удивляет то, что он сохраняет какое-никакое спокойствие. В конце-концов, Иван довел Мизи до слез и, ему думалось, что Тилл бы мог затеять драку. Тогда парень бы даже не сопротивлялся, возможно потому, что так вправду более эффективно, чем со стенкой. Когда Тилл подходит ближе, Иван спрашивает: — Где Мизи? — Я отвел её в медпункт и медсестра дала ей какое-то успокоительное, – парень как-то боязливо садится рядом с ним, спрашивая уже тише, —тебе может тоже не помешает?…       Иван пытается слабо улыбнуться, но получается конечно не очень и, вместо ответа, он все-таки не сдерживается и трет себе лицо, что есть мочи. Через руки рвется один непонимающий тон. — Почему ты здесь? – руки неприятно мокрые и, это просто отвратительно. Он правда не понимает, — Почему не с Мизи?       Тилд поджимает губы, а потом и вовсе морщится. — Слушай, я вообще не помню, чтобы ты плакал, а особенное на людях, – Иван думает, что тот будто намеренно пытается его пристыдить и против воли, на лицо лезет улыбка. Попытка скрыть, — я не хочу оставлять тебя одного.       Иван сглатывает, никак не отвечая, отводит взгляд в сторону, стараясь сосредоточиться на том, что нужно успокоиться. Слова Тилла не помогают и плакать хочется больше. Хотя, такое желание для него несвойственно. Он правда редко занимается такой открытой жалостью к себе. И, многие ведь говорят, что слёзы — способ выплеснуть эмоции. Вот только, от слез чувствуется один дискомфорт и ни черта это не помогает. Помимо всего, недавно выяснилось, что через слова у него тоже плохо получается выплескивать эмоции. С последствиями.       Тилл вздыхает, а потом, совершенное неожиданно — обнимает. Иван выпадает от теплоты чужого тела, а руки не знают куда лечь. — Если что, – начинает говорить Тилл, параллельно выводя легкие узоры на спине, это заставляет вслушаться в его голос, — я не считаю, что это твоя вина. У неё своя голова на плечах, а ещё она никогда не шла по чужой указке, разве не так? Тебе ведь не хотелось, чтобы получилось так… — А если хотелось? – слёзы впитываются в чужую одежду.       И Тилл бьет его по спине кулаком, возражая: — Пизди больше, – говорит он, — ты себя видел? Хотел он… Манипулятор-хуев. Я тебе ещё раз объясняю, Суа не дура, а ты, хоть и идиот, но не любишь все, что связано со смертью.       Может быть, Тилл прав. Хотя, Суа — дура.       Но, в какой-то момент, объятия Тилла действуют как рычаг, а ладони находят место на чужих лопатках. И носом он утыкается в его плечо, совсем не жалея одежду. Прижимается так близко, как позволяет поза. И вопрос вываливается сам по себе, вместе с долгими каплями слёз. — Неужели, не разочарован во мне? – такой вопрос, будто это он умер.       Вместо ответа, тот переходит ладонями на его затылок, мягко и аккуратно зарываясь в волосы. Ивана вправду пробивает на новый поток слёз и он вцепляется в одежду Тилла с силой. — Я не хотел… Не хотел…

***

      Когда он видит Мизи в следующий раз, та уже не плачет и одета в черные вещи, а волосы запутаны в хвосте. Иван поспособствовал тому, чтобы её пропустили. Даже если не совсем хочется, чтобы девушка смотрела на чужой загримированный труп. В любом случае, может быть, смогут попрощаться хотя бы так.       С другой стороны, — каждому идиоту, кто в курсе всей ситуации, понятно, что это невозможно. Все слишком быстро и от этого берет и злость, будто бы родители Суа хотят замять все это, забыть и пойти дальше не оглядываясь. И все, кто идет на похороны тому способствует, желая закопать всю правду в земле. Больше нет с кем поговорить, узнать секреты или почему выбрать смерть было легче. Иван не хочет в этом участвовать, потому выведать из трупа или могилы секреты — скорее всего непосильно. Он не идет на похороны и, что наверное, неудивительно, мама сказала, что это нормально. Иван все слушает, кивает её словам и собственным мыслям, но возможно, ему просто не хочется видеть Суа ещё раз. Не хочется знать, как конкретно одеждой скрыли все шрамы и насколько хорошо убрали всю кровь.       Мизи стоит под его дверью, держа в руках цветы и стискивает зубы, — это видно. Она напряжена, но не дает эмоциям спуска. По крайней мере, пока что.       Иван смотрит на красивые, очень нежного цвета розы. И вспоминается, что они друг другу не раз дарили цветы — летом учились плести венки, зимой, в день рождения Суа, находились и искусственные, и самодельные. Такой милый жест, пропахший свежестью, но теперь он тоже заляпан кровью. — Почему ты не с родителями? – неужели, она и вправду пришла сюда, только чтобы спросить это. Наверное, это своеобразное отчаяние и простое желание не оставаться в одиночестве. — Я не поеду.       Мизи хмурится, сжимает кулаки и кусает губы, но это в конце-концов не останавливает слова. — Почему?! – кричит, подходит ближе, повторяет тише, — Почему ты едешь?       Ивану не хочется ей объяснять все нюансы, страхи или что-то еще. Он говорит: — Прости меня, – и начинает закрывать двери.       Но конечно никто не дает ему уйти и запереться в одиночестве. Девушка проставляет ногу и, помогая рукой, открывает двери. Те бьются с хлопком о стену, в ушах звенит. — Трус, – Мизи тяжело дышит, но смотрит в глаза, — страшно посмотреть на то, что произошло из-за тебя? — Я уже посмотрел, Мизи, – его голос звучит натянуто-спокойно, а в голове картинки того, как Суа лежит на кровати бездыханная, — ты опоздаешь.       Девушка на секунду отступает, в глазах проявляется удивление, а потом такая тоска и печаль, что становится неуютно и двери захлопнуться хочется. — Ты ведь слышал, о чем я говорила тогда, – её слабость снова открывается наружу и она плачет, не пытаясь контролировать, — счастливое будущее, попытки помочь… «Старайся получше».       Иван понимает о чем она, но не хочет знать к чем это. В тот день был просто небольшой срыв, а не осознанное желание. Единственная, кто не могла повлиять на эту ситуацию в худшую сторону, так это Мизи, наверное. Старалась бы получше, резалась бы глубже, — все эти слова меркнут по сравнению с тем, что было сказано потом. Суа, может быть, услышала этот посыл, но она и не могла проигнорировать последующее: «Я люблю тебя». Эти слова стоят куда больше, чем пустая и импульсивная злость. — Но, Иван, – Мизи обрывает себя от воспоминаний, снова смотрит на него, — я иду на похороны, даже если это тяжело. А ты, просто эгоист, который боится посмотреть правде в лицо. Какое тогда право, ты будешь иметь приходить к ней на могилу?       Иван отводит глаза, старательно рассматривая траву на земле. — Это бессмысленно, – вырывается у него из-за рта, прежде чем он успевает подумать.       Они впервые ссорятся. С другой стороны, можно ли это назвать ссорой? — Да?! Скажи, ты ей таким же тоном говорил о том, что: «лучше довести дело до конца»? – Иван жмурится, просто не желая слушать все слова высказанные от злости. — Конечно, я ей так и сказал, – он глубоко вздыхает, — «В чем смысл твоей жизни, Суа? Неужели, ты не видишь, что она бессмысленная? Может, тебе лучше убить себя?»       Мизи берет его за воротник одной рукой и тянет за одежду, почти рвет её. Иван даже не наклоняется за ней и ей приходится стоять на носочках. — Как у тебя совести хват- — Мизи, да ты помешалась, – голос сухой, но даже этого хватает, чтобы перебить, — могла бы и позаботиться, чтобы у собственного «смысла жизни» все было хорошо, а то, теперь как-то грустно получилось, да?       Мизи задыхается и всхлипывает, отталкивая его. Она убегает, прижимая к себе цветы. Тогда, наконец-то. получается закрыть дверь.

На чьих-то руках кровь, — вопрос только в том, на чьих.