Скованые фарфоровой цепью.

Гнетущая атмосфера и пустотность зала, в котором Кризалис словно был единственной живой душой, давила на плечи. Та минутная тишина, возникшая в разговоре между мужчинами, в моменте показалась вечностью — тем промежутком времени, который не поддавался исчислению и логике. Подобно пытке, капля за каплей стучавшей о металлическое ведро, она сводила с ума. Так же как и сводил с ума факт «живости» кукольной фигуры. Как это творение, сотканное из фарфоровой материи, двигалось, говорило и по сути своей жило? И ведь не отведешь взгляд: будешь смотреть, рассматривать чудную игрушку, чьё лицо сейчас было освещено одинокой свечой, мечущейся от лёгкого дуновения и дыхания Владимира. Будешь продолжать гадать, путаться в мыслях и обрывках воспоминаний, пока резкая головная боль не скует тело. Схватившись за голову и зажмурившись, Кризалис качнул ею, отступая на шаг назад от графа и пытаясь привести мысли в порядок. Почему видение молодого графа так сильно на него повлияло? Может, это было лишь иллюзией, может, и нет никакого Евгения, звона фарфора и голоса?Может, сейчас, Владимир лежит под веществами в подворотне, брошенный как последняя сука. Но рана, оставленная небольшим кинжалом на шее, говорила об обратном. Не могла же она появиться из ниоткуда. Правда ведь? Проведя по больному месту, Кризалис сразу ощутил капли и запах крови. Нахмурившись, Владимир слизал остатки с пальца, не переставая смотреть на графа. Железный привкус, кажется, смог как-то прочистить мозг, приводя Владимира в чувства. Во взгляде всё еще можно было прочесть некое удивление, но постепенно в них появлялись другие эмоции: любопытство, ярость и даже будто ненависть. Но ненависть к кому? К кукле, которая так бесцеремонно приняла его, или к себе, за то, что он оказался не там и не в то время? Или к Лорду, из-за которого всё это и началось? Наконец кашлянув, Кризалис с неким упреком посмотрел на нового знакомого, откидывая пистолет и будто говоря тем самым, что он ничего плохого не сделает тому. — Не так давно пытались убить, а сейчас спрашиваете, как зовут? Что-то у вас слишком странные фетиши, ваше сиятельство. — Хмыкнув, Володя будто назло поклонился, наблюдая за реакцией Евгения. — Да как ты..! — брюнет нахмурился и шагнул ближе к Владимиру, направляя на того кинжал, но останавливаясь в паре сантиметров от груди наёмника. — Не сравнивай меня с ним. — С кем? — Володя нахмурился, отодвигая чужую руку от себя и делая вид, будто и вправду не знает. — Будто не понимаешь, о ком я? — возразил юноша, хмуря брови и сжимая кинжал в тонких руках. — Ну-ну, не злитесь, а то еще потрескаетесь — наёмник усмехнулся. От чего-то на душе стало легко, да и создавалось ощущение, что он давно знает графа. Хотелось говорить с ним наравне, вовсе забыв о том, что перед ним не живое создание; говорить не замолкая, шутить словно со старым знакомым или другом. – Как я вижу, ты вовсе не боишься кинжала в моих руках. Да и ты должен благодарить меня за то, что я тебе сразу не перерезал глотку. — Поэт недовольно закатил глаза, отставляя кинжал в сторону и отходя. — Ну что же, тогда я благодарен вам за то, что удостоили меня такой чести; хотя быть убитым таким как вы я бы не отказался. — Прекращай и ответь уже на вопрос: как твое имя? Володя вздрогнул, осознавая, что они давно ушли от того разговора, который был ныне. Подойдя к откинутому оружию, Кризалис поднял его и протерев от пыли положил в карман. — Кризалис. — парень протянул руку Евгению в знак знакомства, но тот лишь скептически поднял бровь, сверху вниз оглядывая мужчину. – Кризалис? Что за странные имена пошли нынче? Скоро людей предметами будут называть — так и не пожав руку, Евгений подошёл к столику, на котором оставил свечу. — Это прозвище, имя у меня есть, но привычнее Кризалис. — Нет, чтобы по-человечески сказать? Зачем это прозвище? — кукольные брови вновь сдвинулись, и юноша повернул голову. — Если тебя спрашивают имя, нужно сказать имя, а не прозвище. Вновь кашлянув в кулак, наёмник также нахмурился и был уже готов сказать что-то колкое, но, подумав, вновь протянул руку и произнёс: — Владимир. — Так-то лучше. Что ж, рад знакомству, Владимир — поэт подошёл к наёмнику и ответно пожал ему руку. — Себя представлять, думаю, нет смысла, но представлюсь - Евгений, кукла, созданная по подобию небезызвестного графа, живущего в поместье ранее. — Наслышан о вас и о ваших грехах в этих стенах. Что ж, вы и меня не прикончили? — Ох, рад это слышать! — поэт усмехнулся. — Считай, что ты мне понравился — вот и всё. Но не думай, что этим ты продлил жизнь; я в любой момент могу убить тебя. – Евгений повёл плечами и махнул рукой, будто приглашая Кризалиса куда-то. — Хорошо, хорошо, понял я, — Володя выдохнул. Похоже, и вправду другого выбора, как подчиниться новому знакомому, у него не было; да и тот достаточно сильно заинтересовал рыжеволосого своей натурой. — То есть ты всего лишь кукла? Но почему тогда ты… жив? — Владимир переступил через осколки всё той же статуи и проследовал за маленьким огоньком свечи, которую держал граф. — Мне-то почём знать? Меня просто создали — вот и всё. Первое, что я помню после того, как проснулся — это лицо мастера, а дальше просто жизнь. — Жизнь? — Ну да. Всё же меня создали для скорбящих родителей графа, чтобы заглушить их боль. Я пытался казаться человеком; поначалу графиня даже ухаживала за мной, но я кукла — мне не нужно это. Она быстро это поняла, и горе её возросло ещё больше. Граф, смотря на страдания жены, не смог этого вынести; мастера должны были казнить, а меня запрятали на чердак. После я узнал, что графиня умерла от горя, а граф скончался от болезни. Вот так я и остался один. — Поэт остановился, тихо вздыхая и оглядываясь на Кризалиса. — Несмотря на мою натуру, отчего-то я помню всё... всю жизнь графа, любовь к родителям; поэтому я понимаю их горе... Они и вправду любили его, хотя он и не был их родным сыном. — Отведя голову в сторону, мужчина посмотрел на большой портрет и подойдя к нему, стянул белое полотно ткани и открывая его. — Графиня страдала бесплодием, но детей хотела; а потому я… то есть граф и очутился здесь. Юноша действительно обладал талантом и красивой внешностью, такой, как его и представляла матушка; вот только граф,не возлюбил его. — Поэт с какой-то неясной злобой зыркнул на семейный портрет, а после поднял свечу, дабы озарить его. На картине действительно была изображена семья: улыбающаяся графиня держит маленького мальчика за плечи, а высокий мужчина хмуро смотрит на того. — Граф считал позором то, что его наследие достанется мальчишке, в котором не течёт его кровь; но всё равно пытался казаться любящим отцом. Даже если он не любил его, он любил графиню; ради неё он был готов смириться. Поэт прошёл мимо картины, оставляя Владимира в полутьме. — Так что же произошло дальше? И почему ты такой? — заметив, что он отстал, наёмник поспешил догнать Евгения. — В смысле "такой"? — последний нахмурился, поворачиваясь к мужчине. — Ну… помнящий? — Я уже сказал: я не знаю; меня создали — такой уж я есть. Мастер был творцом на все руки, поэтому я не удивляюсь, что он смог создать меня. — То есть мастера ты знал? — Кризалис будто не понимая остановился с вопросом смотря на создание. — Ну конечно же! — возмутился поэт. — То есть знал не я, а граф. Я же говорил: воспоминания графа теперь мои; чем это обусловлено — я не знаю. — Стой..Ты и вправду веришь в то, что ты и граф — это разное? — Владимир остановился, поднимая бровь. — Ну да, кукла, созданная по подобию и образу... — Я это слышал! Но ты помнишь его жизнь; ты можешь быть им. — Нет, не могу! У меня нет эмоций, лишь имитация. Я не он, и он не я. — Поэт повысил голос, резко разворачиваясь к новому знакомому и сжимая в руках подставку для свечи. — Даже если имитация, даже если кукла, ты реален! Я сейчас говорю с тобой, вижу тебя. Ты же имеешь воспоминания человека, который жил здесь, и был тобой, так значит, ты можешь быть им. — Не могу. — Поэт резко прервал разговор. — Давай не будем об этом, я уже всё сказал. — Но почему ты не можешь поверить? Да, у тебя кукольное тело, но душа живого человека! — Владимир шагнул ближе, касаясь руки поэта. — Нет, я просто механизм. Фарфор, шестеренки, часы, маятники — Евгений одернул руку, отворачиваясь. — Прошу, давай закончим этот разговор. Володя тихо вздохнул и кивнул. Он сам не знал, почему начал так яро доказывать свою правоту. Разговор прервался без надежды начаться вновь. Наёмник следовал за маячившей тонкой фигурой графа, едва поспевая за тем. Наконец, фигуры достигли небольшой лестницы, ведущей на верх. Евгений, поднял свечу наверх, одной рукой цепляясь за перила, и поднимаясь по ней, открывая засов, а после оглядываясь. — пошли скорее, не отставай, покажу что-то. Кризалис кивнул, догоняя поэта. Небольшое облако пыли рассеялось в воздухе, когда тяжёлая крышка упала на деревянный пол. На чердак, освещённый луной через окна, взобрались две фигуры, одна из которых поставила на стол свечу и, сев на пол, достала что-то из дальнего угла. — Граф при жизни писал стихи, и почти во всех из них фигурирует некий друг, даже больше. Послушай. – “Мой друг печальный и воспетый, Ты был мне мил и в полусне. Тогда же целовал мне руки, Тогда и чувства вспыхнули во мне. Я много помню, что с тобою Бежал к реке, что за сосною. Искал тебя в пучине дня, и не очнувшись ото сна, Я шел к тебе в порыве страсти, Забыв о картах красной масти. Я помню всё от «А» до «Я», Ведь были это времена, Когда любая шалость мне Прощалась, словно по весне. О тех былых времён забытых, Когда гуляли мы во мгле, Как надвисали ветви ивы, Скрывая лик твой в тишине. Я помню скрытую улыбку И даже шрамы все твои, Мою игру на белой скрипке И поцелуи la l'ami. Поэт повернулся к Кризалису, протягивая довольно старую бумагу: — только осторожно, она хрупкая. Владимир кивнул, садясь рядом с поэтом и наклоняясь. Стихов и вправду было достаточно. В каждом из них описывалась юношеская дружба, может любовь, полная нежности, неопытности и резвости. Самая первая и самая крепкая любовь. На редких бумагах были небольшие эскизы, кажется, того самого человека, почти точь в точь похожего на Володю. — Поэтому я тебя не убил: ты словно вырезанный с картинки воспоминаний… Кто ты на самом деле? — Я не знаю. — Ответ был коротким, но это была правда. Кризалис уже и сам не знал, кто он. Почему неясные желания толкали наружу обрывки памяти, которых никогда не было в этой жизни рыжеволосого? Было ли это его желанием или желанием этого места и существа, что обитало в нем? Володя снова прикоснулся к виску, зажмуриваясь и пытаясь успокоиться. — Эй, все хорошо? — поэт выпустил бумаги из рук, касаясь плеча мужчины. — Да, Жень, все хорошо, просто голова болит, — Кризалис открыл глаза, поворачиваясь к графу и замирая, замечая ошеломленный взгляд того. — Как ты меня назвал? — поэт придвинулся чуть ближе, заглядывая в лицо Кризалиса. — Женя… — Женя? — поэт вздрогнул и отстранился. Он уже был готов что-то сказать, но его прервал телефонный звонок. — Что это? — поэт заинтересованно заглянул в предмет, который достал наёмник. — Телефон, попросту средство связи, — Кризалис нажал на кнопку, включая его. — То есть? — Евгений поднял бровь, отстраняясь. — Ну, по нему можно звонить и писать. — Писать? Писать как письма? И когда же они придут? Небось через месяц, а то и больше. И как по нему писать-то? Где перо? Бумага? — Это не нужно, а приходят они почти мгновенно, в зависимости от связи. — Мгновенно?... Связь… — поэт недоверчиво посмотрел на него. — Да, и бумага с пером не нужна, этим давно не пользуются. — Удивление от жестов поэта медленно исчезало. Их можно было легко объяснить, и Кризалис винил себя: как он мог сразу не догадаться? Кукла жила в 18 веке, какие телефоны, какая связь! В то время даже телеграфа не было, не то что телефона. Снова раздался гудок, уже более настойчивый и громкий. Нахмурив брови, Владимир вздохнул. Звонок без обозначений и номера; ясно кто – Лорд. Не нажмёшь кнопку — посчитают мёртвым или убьют за предательство. Не нажмёшь — значит, обречёшь себя. Но Кризалис нажал. — Ты нашёл его? — чужой хриплый голос, подобный шприцу, проник в тело, заставляя передернуться. — Нет, я в поисках. — Правда, Кризалис? А мои люди другого мнения об этом. — Люди? За мной следят? — Этого я не могу сказать, мой дорогой Кризалис. — Послышался тихий смех.— Неужели ты решил предать меня или, ты что-то вспомнил? — Что? — Владимир снова зажмурился, пытаясь подавить звон в ушах. — Значит, всё же вспомнил. — Я не понимаю! — Кризалис, бери его — это приказ. — Голос будто пытался зачаровать, заставить наёмника сделать то, чего он не хотел. — Нет, я не буду. — Вот так значит? Думаю, тогда наш разговор можно прекратить. Прощайте. — Постойте! Почему именно я? — Потому что ты знаешь. Звонок резко прекратился так же, как и начался. Голова всё еще пульсировала, а взгляд плыл. Мысли в голове путались, создавая всё новые и новые вопросы. Помнил? Что помнил? Почему он? Повернув голову к Евгению, Кризалис замер, замечая отчаянный взгляд. — Это голос мастера.