Шрамы

У них рутина своеобразная. Раньше просыпался кто-то с криком, сейчас уже реже, конечно, просто спят оба чутко до сих пор, любая дрожь, судорога рядом, всё будит. Рутина, привычные, отработанные ритуалы кошмаров. Артемию от прикосновений спокойнее, достаточно тепло живое рядом, может, боли совсем чуть-чуть, кулаки сжать, ногтями в ладонь вонзиться, но лучше просто руками руки чувствовать, тепло касания, крепкое давление, тут, рядом, вот реальный мир, а там, там уже всё закончилось. Даниилу иначе надо, свет лучше включить, окно открыть, запахи ночного воздуха, холодно ли, тепло ли, неважно, звуки шелестящей листвы за окном, тишина лежащего снега, движение рядом, живое, двигается, значит, живое, трогать не надо сразу, потом, может, закурить иногда, когда совсем трясёт. Артемий тишины в доме опасается, не боится, нет, просто, если приходит домой, а там тихо, не слышно никого, — дышать тяжело, картинка перед глазами плывёт, сквозь реальность проступают воспоминания, плесень на стенах, запах болезненный, шорохи, скрипы покинутого дома. Мишка и Даниил заметили это давно, он — чаще пытается ставить пластинки на старом граммофоне, когда дома никого кроме, а сам он в работе целиком, может и не услышать, что кто-то вернулся, носил его чинить уже пару раз, она — молча пытается встречать его каждый раз, бродит перед дверью туда-сюда, наблюдает, как Артемий одежду верхнюю снимает, она тут, рядышком, не надо никому больше одному быть. Даниил до сих пор ночью по улицам ходить не любит, приходится иногда, поздней осенью, зимой домой засветло и не вернёшься, поэтому идёт, куда деваться, а внутри колокол звенит, чувства обострены, движение! кошка пробежала, замечает движения в темноте, слышит шорохи, всей спиной ощущает, сердце стучит оглушающе, вдохнуть через раз только. Артемий и Спичка стараются составлять ему компанию, Артемий тоже часто домой возвращается поздно, перехватывает Даниила по дороге, а Спичка иногда прямо у дверей того сторожит, особенно, когда вопросы новые дозрели, болтает всю дорогу, шутит, только тоже бдит, тоже помнит тревожные ночи. Артемий часто в гости кого-то приглашает, пусть не всегда шумно это и весело, чаще наоборот, спокойно, просто ещё присутствие рядом. Стах и Даниил спорят часто и жарко или наоборот зарываются вместе в исследования и теории, показывают потом Артемию, иногда довольные, иногда требуют рассудить. Спичка всё пытается влезать в их старания, получает по носу периодически и обижается, но ему не со зла, увлеклись просто. Лара приходит иногда посидеть, вяжет, пытается Мишку научить, но той не интересно, она пробует, откладывает сразу и уходит молча, Спичке же наоборот, ему интересно руками что-то делать, ему нравится, получается криво, он распускает, начинает заново. Ни разу ещё до конца ничего не связал, он в процессе думает, додумал — и убегает с вопросами и идеями к Артемию или к Даниилу. Гриф заходит редко, или чай попить, когда что-то вкусное приготовили, или починить что-нибудь, если сломалось, у него работы теперь много, а времени мало, он бежит, бежит от прошлого, его сложно вытащить иногда из этого побега. Спичка и за ним наблюдает, а Гриф радостно показывает ему, какую сюда детальку, какую туда, Артемий и сам починить бы мог что-то простое, но просто пользуется предлогом. Ноткин заглядывает тоже на что-то вкусное, но чаще хватает Спичку, сказав тому что-то на ухо, и оба пропадают по городу лазать. Ласка приходит посидеть с Артемием, тихо поговорить о чём-то тайном и странном, но чаще к Мишке приходит, Пётр показывает ей как рисовать, а она ей показывает, передаёт, Тая тоже с радостью заглядывает на такие уроки рисования. Артемий много кого из внезапных близких к себе зовёт. Оспина, правда, не приходит никогда, не любит Данковского, хоть и смиряется потихоньку, что с ним, что с выбором. Артемий бережёт тонкие связи, боится, что всё в мгновении ока рассыпется, стоит ему отвлечься. Даниил темноту не любит, не боится, это в детстве можно бояться, он просто не любит, просто дышать тяжело в темноте, чудится дым выжженных кварталов, мелкая взвесь чёрных хлопьев гари — заражённых. Включает свет всегда и везде. Засыпает плохо, рядом с кроватью запасы снотворного, без них — иногда удаётся, но чаще нет, ворочается, смотрит в потолок, мерное дыхание рядом, но темнота, темнота давит, окружает, не видно, не заметить движения, не заметить опасности, воспоминания заполоняют, душат, душат. Артемий тому молча ночник находит, пламя, живое, дрожащее, движение — это хорошо, это жизнь, не всё застыло в темноте, молчании, смерти, обнимать старается, вот тепло рядом, тоже живое, грудная клетка расширяется на вдохе, на выдохе сжимается, шум воздуха из лёгких, тоже движение чувствуется при касании. Артемий иногда, редко, на самом деле, когда мыслей слишком много, перепутались все в голове, в степь уходит, бродит там в одиночестве. Колосья травы шуршат под его следами, под его руками, ветер пускает волны по травяному океану, и нет больше звуков, нет шума города, спокойно, пусто, широко и всеобъемлюще. Лежит на холодной земле, жуёт травинки, облака над головою пролетают, иногда думает, иногда не думает. Возвращается, отряхивается, приносит с собой степные запахи, кусочки травы, кусочки земли на подошвах, приносит новое спокойствие и умиротворение домой. Мишка порою, если задержался сильно, если ищут, приходит за ним, находит, не зовёт, нет, бродит вокруг, собирает травы, венок плетёт, как доплетёт, тогда и пора. Спичка с Даниилом пробовали как-то тоже его искать, Спичка хотел в следопыта поиграть, Даниил же волновался просто поначалу, не нашли оба. Мишка каждый раз находит. Даниил секреты и недомолвки не переносит. Видит как-то, как переговаривались Спичка с Артемием, те тушуются под его пристальным взглядом, неловко отводят все его вопросы, а он злится. Злится, не иначе, вовсе не захватывает тревожность, не захватывает ощущение неприятного сюрприза, не захватывает мысли о самом плохом исходе. Рациональное кричит в голове: "дурак, дурак, ясно же, что подарок обсуждают, скоро ведь", но это не помогает, не останавливает лавину паники, не останавливает орущую в голове сирену. Даниил уходит в кабак к Стаматиным, сидит с ними, качает в руке стопку с твирином, щедро налитую рукой хозяина, смотрит и не может выпить её. Так и не научился, учиться и не желает, терпкий травяной запах тоже бередит воспоминания, те вспыхивают яркими красками, выжженные на подкорке мозга, не забыть, не забыть никак. Они теперь с ним, кажется, навечно. Это и, правда, оказывается подарок, модное тёплое пальто и новехонькие линзы для микроскопа. Хороший подарок, но Даниил просит так больше не делать. У них много рутинного осталось после мора, такого, что делается уже без осознания, только потому что так проще, так легче дальше жить. Даниил просыпается от тяжёлого вздоха рядом. Артемий сидит на кровати, в пустоту смотрит, брови изогнуты в печали. Даниил кладет ему руку на плечо и едва сжимает. — Мне снились альбиносы. Снились авроксы. Одонги снились. Многие существа из Степи мне снились. — Артемий говорит тихо, он всегда говорит о том, что ему снилось сразу, выворачивает душу, ему так проще. — Они умирали на моих руках, превращались в реки крови, которые текли обратно в Горхон. А в нём тела людей, твоё, мелких, Лары со Стахом, много кого. Вся река была красная от крови и чёрная от тел. Мне снилось, что я обрёк на смерть всё, и Город, и Землю. Что всё было зря. Тепло руки на плече успокаивает, живое давление, что-то сохранилось рядом, не умерло, слышно, как Спичка в соседней комнате сопит. — Не было. — Данковский отвечает коротко, он знает, он чувствует эту вину тоже, пусть и другую немного. Не было всё зря, не было. Но всё, что было тогда, осталось следами, шрамами на коже и шрамами в памяти, неконтролируемыми реакциями и прерывающимся дыханием, нежеланными вспышками и картинками минувших событий. Им осталось только жить с этими шрамами дальше, просто жить.