Скованные одной цепью

Бесконечно длинный коридор уводил в мрачное нутро дворца. Солдаты в серебряных масках, словно статуи древних воинов, стояли около дверей вдоль стен. Тусклый свет от пухлых изысканно украшенных фонарей не давал рассмотреть их глаза. Ходили слухи, что во дворце императора нет ни одного человека, у которого была бы душа. Дракон, выгравированный на двери, извивался среди кроваво-красных цветов ликориса. Чешуйки вдоль его тела переливались золотом. Они слепили глаза каждому, кто имел честь входить в эти двери. Рюноскэ в первый раз попал на личную аудиенцию к императору. Раньше заключением сделок с правительством занимался отец, но после его смерти все бразды правления перешли младшему Акутагаве, в том числе и забота о заключении всяческих договоров. Роскошные двери открылись, пропуская якудза в самое нутро дворца. Император сидел на троне и даже не поднял глаз на вошедшего — был занят просмотром документов. Рюноскэ бросил взгляд на морду тигра, выгравированную на подлокотнике. Глаза действительно пугали его: слишком сильно похожи на человеческие. Они, покрытые мёртвой пеленой, смотрели пристально на каждого, кто входил в зал. Не желая глядеть смерти в лицо, Юный якудза поспешно перевёл взгляд. — Ваше Высочество, — низко поклонился Акутагава. — Вы хотели меня видеть? Такэхито-тэнно безразлично поднял глаза на гостя и снова опустил взгляд на кипу бумаг. — Мерзкая макулатура. Почему в век бешеного развития технологий мне до сих пор приходится возиться с этими чёртовыми бумажками?! — нервно перебирая листы, прошипел император. Рюноскэ ничего не ответил, вместо этого вспомнил цель своего визита. Клан Рюносукэ-кай занимается контролем нескольких районов Токио и сдачей всех подпольных деятелей правительству, а также импортом товаров с большой земли. Последнее являлось официальной его деятельностью, но в последнее время император всё больше и больше стал сокращать позволимое число ввозимых товаров. Именно это и стало причиной визита Акутагавы в императорский дворец. — Выглядишь очень по-ребячески, Акутагава Рюноскэ, однако стоишь здесь и пытаешься решать важные вопросы. Как же отец мог оставить на тебе столько взрослых хлопот? — сочувствием эти слова и не пахли, скорее насмешкой и настоящей издёвкой. “Ребячество” Акутагавы выражалось в проколе брови, который он сделал вопреки запрету отца. Пытался показать свою непокорность и всё накопившееся за строгое детство бунтарство. Снимать украшение он не собирался – это значило бы, что он прогнулся перед волей отца. А такого представления о себе Акутагава абсолютно не хотел. — Особых хлопот не было до того момента, когда вы стали сокращать дозволенное количество ввозимых товаров. Это мой хлеб, Ваше Высочество. Если Вы отберёте его у меня, мой клан вымрет – и Ваши уши в районах-гетто соответственно, — спокойно пояснил Рюноскэ, стараясь надавить на самые больные точки. — К слову об ушах, тебе напомнить о другом твоём заработке, Рюноскэ? О крысином твоём существовании? — рука императора поглаживала тигра с мёртвыми глазами, периодически царапая ногтями его лоб. — Твой хлеб – это не только ввоз товаров, но и позорное стукачество, которое меня, безусловно, очень даже устраивает. И именно сейчас твоим приоритетом должны стать поиски и доносы. Акутагава совершенно не привык к подобному обращению с собой. Всё окружение всегда считалось с мнением сына главы клана и кроме отца никто не смел унижать его. Поэтому прямо сейчас он собирал все свои силы, чтобы не перейти на колкость и шантаж. — Вы совершенно правильно заметили, что моё крысиное существование является вашим приоритетом. Но, чтобы это самое “стукачество” продолжалось, необходимо существовать моему клану. К сожалению, в нынешних обстоятельствах, на которые Вы, к слову, можете повлиять, мой клан имеет крайне малые шансы на выживание. Голос Рюноскэ постепенно умолк. Говорил он профессионально и, если бы был не нужен императору исключительно как информатор, жил бы себе припеваючи. — Не закапывай себя, Акутагава. Лучше отдохни, подумай недельку – тогда поговорим, — рука императора наконец-то замерла, кончиками пальцев прикрывая глаза тигру. — У меня есть для тебя подарок. Он подозвал к себе слугу, шепнул ему что-то на ухо и вернулся к перебиранию бумаг, оставив Акутагаву глупо стоять посреди зала и молча ждать непонятно чего. Двери в зал снова открылись, и слуга вошёл в него вместе с утончённой фигурой. Лицо человека было скрыто под чёрной вуалью, а тело завёрнуто в изящное кроваво-красное кимоно. Завораживающе. Рюноскэ обернулся на императора, в недоумении подняв брови. — Твой подарок, Акутагава. Пользуйся, — последнее слово было окрашено в такие же краски, что и одежда вошедшей фигуры. Рюноскэ, честно, даже не мог предположить пол этого человека. — Спасибо, Ваше Высочество, с радостью приму этот дар, — поклонился Акутагава, осознавая, что сейчас произошло. Его, как ребёнка, хотят увлечь интересной, яркой игрушкой, чтобы не истерил. Через неделю император скажет, что просьбы Рюноскэ даже не рассматривались и, в лучшем случае, ему снова сунут “подарок”. В худшем – отправят на все четыре стороны в полнейшем унижении. — Ступай, Рюноскэ. Это самое лучшее, что я могу тебе предложить. Ещё никто не оставался недовольным им. Акутагава подошёл к своему подарку и взглянул на него поближе. Утончённая фигура смотрела перед собой, стоя ровно, словно статуя. Глаза Рюноскэ снова прошлись по кроваво-красному одеянию. Чёрные драконы, украшенные по контуру золотыми нитями, оплетали кимоно. Человек выглядел воплощением богатства и роскоши. Акутагава, как полагается, попрощался с императором и направился за слугой. Тот привёл его в самое дальнее крыло дворца и открыл украшенную сакурой дверь. Живые цветы пульсировали, распускаясь и снова закрываясь от человеческих глаз. Рюноскэ несколько секунд, замерев, смотрел на них, впервые видя подобное. Когда они вошли в комнату, слуга молча оставил их, закрыв за собой дверь. Взгляд сразу же упал на огромную кровать, покрытую бардовым одеялом с такой же распускающейся сакурой, как и на двери. Приторно-сладкий запах ударил в нос и оставил предпосылки головной боли. Тусклое освещение тоже не прибавляло удобства этой комнате. Во всяком случае для Рюноскэ. Акутагава медленно подошёл к фигуре. Предвкушение и просто дикое любопытство растеклись по телу, заставляя нетерпеливо убрать ткань с лица стоящего человека. Рюноскэ удивился, поняв, что перед ним стоит молодой парень с фарфоровой кожей. Когда тот поднял глаза, их фиолетово-золотистый отблеск мгновенно влился в общий интерьер, будто эту комнату возводили специально под него. Акутагава несколько секунд в полном ступоре смотрел на парня, пытаясь осознать, что человек, находящийся перед ним, – настоящий, сотканный из плоти и крови. Рюноскэ не раз видел люнаресов и точно знал об их чарующей красоте, но ни разу он не видел таких обворожительно красивых настолько близко. — Как тебя зовут? — едва слышно прошептал Рюноскэ. Он очень хотел знать его имя, пусть даже и был уверен, что никогда больше не увидит. — Ацуши, — спокойный голос бархатом лился в уши. Акутагава молча кивнул, отходя от Ацуши. В другом конце комнаты он увидел бутылку дорогого вина, стоящую среди двух бокалов на маленьком столике из красного дерева. Подойдя, плеснул себе и выпил залпом налитое. В этот момент за спиной его послышался шорох одежды. Кимоно упало на деревянный узорчатый пол и распласталось на нём лужей крови. — Зачем? Не нужно было. Оденься, — ради остатков приличия, стараясь не смотреть на обнажённое тело, произнёс Акутагава. — И что вы собираетесь делать со мною одетым? — послушно собирая кимоно с пола, бросил Ацуши. В голосе его слышалась обида. Дракон в руках словно оживал, и с каждым движением кимоно извивался, переливаясь золотом. — Разговаривать. Давно не общался по пустякам. К тому же, у меня сегодня много дел, так что надолго тебя не задержу. Не то, чтобы Акутагава отличался высокими моральными качествами, просто не хотел унижаться, ведясь на “подарок” как капризный ребёнок на игрушку. — Зачем тогда вообще соглашались? Удивительно! Надо же, он действительно обижается. Рюноскэ никогда бы не подумал, что люди, которым даже не платят за соитие с незнакомым человеком, могут расстроиться, если этого не произойдёт. — Император славится своим безукоризненным попаданием в типажи гостей, вот я и решил проверить, попадёт ли в мой. — И что? Попал? — Нет, — определённо, да! К своему удивлению, Акутагава, оказывается, даже не знал собственных предпочтений до этого момента. Теперь понял, что вот эта неземная внешность ему очень даже по душе. Ацуши насупился, окончательно запахнув кимоно. Ему явно никогда раньше не отказывали, наверняка беря прямо с порога. Рюноскэ стало интересно, сколько ещё подобных одеяний есть у фарфорового парня, опоясанного сейчас золотым драконом. Акутагава присел на кровать, и бёдра его утонули в сакуре. Проведя рукой по поверхности, он почувствовал лепестки, каждый из которых был неотличимо похож на настоящий. Ацуши же отошёл к креслу напротив и грациозно опустился в него. Несколько минут они просто сидели молча. Бледная нога Ацуши была перекинута на другую, покачиваясь в размеренном темпе. Он явно нервничал, поскольку встреча с гостем шла не так, как обычно. Акутагава только сейчас заметил золотой браслет на белоснежной ноге. С каждым нервным движением он поблёскивал, отражая свет ламп, наравне с глазами парня. К удивлению Рюноскэ, это было единственное украшение на теле люнареса. Акутагава чувствовал напряжение, наполняющее пространство, и хотел хоть как-то заполнить гнетущую тишину. Однако он даже представить не мог, о чём нужно говорить. — В детстве я хотел стать самураем, — начал Рюноскэ, чтобы молчание прекратилось. — Не для того, чтобы быть отличным воином, безмерно преданным своему хозяину. А для того, чтобы быть верным исключительно самому себе и совершить сэппуку. Знаешь, что это? — заглянув в фиолетово-золотые глаза, неожиданно спросил Акутагава. Незнакомым людям всегда легче всего открывать душу. К тому же эти откровения не имели никакого веса для других людей. А Рюноскэ просто хотел дать мыслям облечься в слова, хотя бы ради того самого ребёнка, который мечтал вспороть свой живот в любимом саду. Но, несмотря на это, в желудке щекотали перья от смущения. Всё-таки этот незнакомый человек был по-божественному красив и трепет перед ним казался Акутагаве чем-то само собой разумеющимся. — Да, ритуал, в котором самурай вспарывает себе живот, — недоумённо глядя в глаза напротив, ответил парень. — Правильно. Так вот, я хотел совершить его на глазах единственного зрителя – моего отца. Хотел доказать ему, что душа моя принадлежит только мне и распоряжаться ею буду так, как желаю сам. На некоторое время Акутагава замолчал. Ребёнком он часто представлял себя сидящим в кимоно посреди окружающего дом сада. В этих грёзах Рюноскэ слушал пение цикад, чувствовал дуновения ветра и запах озера. Маленький самурай держал в руках остро наточенный клинок, приставленный к обнажённому животу. По его мнению, это место являлось самым уязвимым у человека, поэтому мурашки расползались по его коже с каждым вдохом всё сильнее. Напротив него сидел отец с жестокой улыбкой и чёрными руками. Они выглядели так, словно смогом поглощены. От них воняло гарью. Акутагаве хотелось забрызгать его своей кровью, чтобы стал ещё грязнее. В этих мечтах Рюноскэ со вскриком птицы протыкал себе живот клинком, тот входил в плоть как по маслу. Первый взмах слева направо. Кишки выпадали из раны, кровь брызгала на единственного зрителя, а лицо подростка озарялось улыбкой. В порыве безумия от победы над равнодушием отца, мальчик доставал клинок из тела и погружал его в пах, резко проводя кровавую линию к груди. Затем его тело громко и грузно падало на деревянный пол пьедестала, стоящего посреди цветущего сада и, содрогаясь, пыталось встретиться глазами с родителем. На этом его грёзы всегда заканчивались. Как бы сильно он ни хотел, не мог представить шокированное и сожалеюще лицо отца. Такого этот человек испытывать никогда не умел. Ацуши сидел напротив него со спущенным с плеча рукавом, чего не замечал, и внимательным жгучим взглядом обмазывал человека напротив. А человеку вдруг захотелось действительно вывернуть душу и бросить ему под ноги. Парень ведь слушал, внимал каждому слову. — Время идёт, ценности меняются. И вот совсем недавно я понял, что хотел бы иметь человека, который отрубит мне голову, избавив от страданий, вместо безразличного зрителя, которого всегда заботила не моя душа, а лишь её беспрекословное подчинение. Кайсякунином будет двигать желание избавить меня от страданий, а не увидеть кривое от боли лицо. Есть в этом что-то интимное, на мой взгляд. — Кайсякунином обычно выбирают самого близкого человека, того, кому больше всего доверяешь. Разве такой сможет убить? — искреннее любопытство отразилось на лице люнареса впервые за всё время исповеди якудзы. — Если человек согласен с твоими убеждениями, готов идти за тобой и не способен вынести твоих страданий, то совершить ритуальное убийство он сможет. Ацуши задумчиво закусил губу, размышляя над словами гостя. Кончиками пальцев он гладил драконов на кимоно, словно пытаясь успокоить и задобрить их. Рюноскэ бездумно смотрел на эти движения, снова не зная, что говорить. Спустя некоторое время, которое было заполнено только неторопливыми глотками вина и тихим потрескиванием тлеющей сигареты, Акутагава увидел мимолётную гримасу боли на лице Ацуши. Как только он открыл рот, чтобы спросить, в чём дело, парень резко вскочил с места. — Наша встреча окончена, — прохрипел он, поправляя упавший рукав. В следующую секунду в комнате остался только сладкий шлейф его аромата. Парень выбежал быстрее, чем Рюноскэ успел моргнуть.

✯✯✯

Множество мониторов показывали одно и то же забинтованное лицо. Чуя прекрасно знал его, и именно поэтому, не удержавшись, закатил глаза. Лицо приблизилось к камере настолько, что оказался виден один лишь только глаз. Без ресниц, абсолютно чёрный и излучающий насмешку. Он несколько секунд вглядывался в своих наблюдателей, рассматривая их внимательные взгляды. Затем с динамиков послышался громкий смех. — Что вы теперь будете делать, товарищ комиссар? — незнакомым голосом крикнуло знакомое лицо и хитро подмигнуло, заставив экран взволноваться помехами и напрочь разбиться на пиксели. Больше камеры не показывали ничего, а Чуе уже было известно, что этот магазин был сожжён дотла несколькими часами ранее. За спиной Накахары молчаливой тенью нависал Каратель. Он полностью заполнял собой пространство, давая страху ощущаться от каждого присутствующего здесь человека. Охранник, сидящий перед Чуей, изо всех сил старался держать себя в руках, но дёргающаяся под столом нога определённо давала о себе знать. Настолько влиятельного человека мужчина ещё не встречал. Треск хрупкого самообладания перманентно ощущался Чуей в воздухе. Старая кружка, предназначенная для кофе, с характерным несмывающимся ободком внутри, опасно стояла на самом краю. — Камеры в переулке. Покажи их, — от голоса комиссара охранник резко дёрнулся и резво дотянулся до мыши. Кружка слетела со стола, вдребезги разбившись. Секунду стояла гробовая тишина. Охранник уже похоронил себя в груде осколков, а в груди его беспомощно зашлось сердце. Накахара чувствовал этот звук перепонками. — Быстрее, — гаркнул Дазай, пробуждая человека от предательского оцепенения. Мурашки побежали по коже Чуи, заставив того передёрнуться вместе с ним. Накахара видел как все вокруг благоговейно пресмыкались перед комиссаром и прекрасно понимал их. Мужчина стоял посреди комнаты, напоминая непоколебимого беспощадного воина. Мысленно Чуя уже дорисовал в его руках катану, с которой, по-сердечному стуча, срывались капли крови. Все шеи в комнате периферийно чувствовали холодный металл на мурашчатой коже. Накахара не был исключением. Он не мог представить, как сможет лечь с этим человеком в одну постель. На следующих видео в ужасно дешёвом качестве было видно лишь фигуру, выходящую из-за мусорок и одетую во всё чёрное. Водолазка, брюки и короткая кожаная куртка. Парень быстро шагал в сторону тёмного закоулка, в котором точно исчезнет за секунду. Куртка его со спины была вышита кроваво-красными цветами ликориса. Это – последнее, что увидели зрители, перед фееричным исчезновением поджигателя. — Вот же блядство, — прошипел Дазай, нервно возвращаясь к центру комнаты. Чуя наблюдал за тигром в клетке. Мужчина метался, вроде бы бессильно, однако всё ещё не ощущался проигравшим. Засунь хотя бы палец в клетку, тебя сразу затащат внутрь и порвут, не оставив костей. Комиссар тихо переговаривался со своими подчинёнными, пока Накахара пытался прошмыгнуть мимо него в коридор. Когда это получилось, Чуя тихо закрыл дверь с обратной стороны, на секунду оперевшись о неё. За комнатой его встретило сумрачное помещение с парой измождённых ламп, в которых о пластиковые стенки бились полумёртвые мухи. Лампы жужжаще мигали, то освещая грязно-бежевый коридор, то снова погружая его в полный мрак. — Куда собрался? — тоже покинув комнату и встретив стоящего у окна Накахару, поинтересовался Осаму. У Чуи ухнуло сердце, просто упало под ноги, трепыхаясь из последних сил. Мозг стал судорожно соображать, что же такого ответить, чтобы у комиссара не возникло лишних вопросов. Чтобы комиссар отпустил из этого душного коридора на волю. — Пожар наделал много шума, меня вызвали в офис, — поначалу вышло немного хрипло, но к концу предложения голос у Накахары прорезался уверенностью. Всё-таки врать в своей жизни ему приходилось множество раз. Не зря на это задание Мори послал именно Чую. — Нужно немного подтасовать информацию, чтобы никто не пришёл к выводу о том, что это ваша проблема. — Логично. — Дазай сканировал журналиста взглядом, глазами буравя душу. Пытался отыскать подвох, но всё никак не выходило. — Тебя подвезти? Мне как раз по пути. Чёрт. Накахара почувствовал, как к горлу подступил ком, перекрывший дыхание. Мозг снова включил экстренный режим. Чуя с силой дёрнул все рубильники, переведя его на полную мощность. — Нет, спасибо. Доеду на такси. К сожалению, моя репутация не особо позволяет кататься на машинах начальников без лишнего внимания. Отлично. Лучше назвать себя шлюхой и заставить немного задуматься и о своей репутации тоже. К тому же, то, что Накахара какое-то время ходил по рукам, в узких кругах, приближенных к императору людей, вполне себе известный факт. Единственная проблема – возможность того, что комиссар отдалится от него и не подпустит ближе, опасаясь трещин в репутации. Но это Чуя быстро исправит, уж заставлять мужчин забывать об осторожности рядом с собой он умеет. — Хорошо. Встретимся завтра, — фраза ударила приговором судебного молотка. Дазай достал пачку сигарет и двинулся к выходу, удостоив собеседника мимолётным прощальным взглядом. — До свидания, — тихо ответил Чуя, наблюдая за удаляющейся спиной комиссара. Постояв у окна ещё пару минут, журналист двинулся за ним. Когда он вышел из душного помещения, машины комиссара на парковке уже не было, а его подчинённые продолжали разбираться с осмотром сгоревшего магазина. Пожарные смеялись, переговариваясь между собой. На вид самый молодой из них что-то очень увлечённо рассказывал, активно жестикулируя. Чуя прошёл мимо и завернул за угол. Остановившись около мусорок, он пару секунд смотрел на разодранную котами птицу, а потом принялся печатать Мори просьбу прислать ему номер телефона виновника сегодняшнего происшествия. — За тобой скоро придут, но я могу помочь избежать этого, — первое, что произнёс Накахара, зажав телефон плечом и пытаясь поджечь сигарету. — Условие – встреча. Чёртова зажигалка из-за порывистого ветра не давала достаточно огня, чтобы бумага начала тлеть как нужно. Только с третьего раза Чуя сумел от души сделать долгожданную затяжку. — Я по-твоему дурак? — человека на том конце провода очевидно не особо смущало отсутствие приветствия и прочих прелюдий. Выпустив из лёгких дым, Накахара расплылся в кривой улыбке. Подозрения всем известного Пиромана крайне его смешили. Тот оказался буквально прижатым к стене. Либо комиссар, унюхав след (а он обязательно это сделает), сегодня же найдёт и проведёт линчевание в его квартире. Либо юному поджигателю придётся сотрудничать с хитрым, но похожим на него, ёкаем. — Я от Мори Огая, можешь быть уверен, что подставлять тебя никто не собирается. Это не в наших интересах. И видит Бог, лучше бы ему выбрать хитрого ёкая. — Ну так что, Пироман? — насмешливо напомнил о себе Накахара. — У меня-то времени много, а вот у тебя – нет. Каратель в любую секунду может выйти на след и ты прекрасно знаешь, что с тобой будет, если попадёшься. По ту сторону линии послышались мерные щелчки зажигалки. О Пиромане Чуя знает немного. Только то, что они оба примерно одного возраста, и то, что Накахаре со способностью повезло гораздо больше. Также журналист наслышан о проблемности этого парня: всегда лезет на рожон, имеет крайне длинный язык и абсолютно не закрывающийся рот, что полностью усугубляется его импульсивностью. — Встретимся у “Кагэ но бару” в Золотом квартале, через час, — пробурчал Пироман и положил трубку. Золотой квартал находился в Синдзюку, поэтому показался Чуе крайне странным выбором для тайной встречи. Учитывая то, что в это время людей там будет немерено и кому-нибудь очень внимательному заметить парня с забинтованным лицом трудно не будет. Однако, несмотря на всё вышеперечисленное, Накахара потушил сигарету и пошёл к ближайшей станции метро.

✯✯✯

Джазовая музыка, остаток пережитого времени, раздавалась отовсюду. Чуя любил подобные места. На его взгляд, музыка – невероятная вещь, которая при определённом использовании может управлять людьми. В этих же барах музыка людей объединяет в единое бедное начало человеческой пищевой цепи. Утопая в неоне “Кагэ но бару”, в кромешно-тёмном углу стоял Пироман. В руках его то крутилась, то с характерным щелчком загоралась зажигалка. Тело выглядело напряжённым до жути, и взгляд исподлобья, брошенный на подходящего к нему Накахару, эту напряжённость показывал ещё красноречивее. — И как же ты поможешь мне сбежать от Карателя? — вызов искрой блеснул в глазах любителя огня. — Я могу предложить укрытие. Там искать никто не будет. — Почему ты в этом уверен? — зажигалка наконец-то упала в карман, а взгляд уже полноценно встретился с глазами журналиста. Грязные двери бара выплюнули небольшую толпу друзей, пытающихся перекричать друг друга и уже оставшуюся за их спинами музыку. Краем уха Чуя слышал, что говорили они о цензуре и её влиянии на культуру. Самый громкий из них, едва шевеля языком и широко размахивая руками, пытался доказать, что “цензура ломает фундамент искусства”. Прочитал ли он где-то эту фразу или придумал сам, было непонятно, но Накахара был с ним полностью согласен. — Потому что место во владениях Мори Огая, — возвращая своё внимание к разговору, ответил журналист. — а тебя с ним ничего не связывает, и догадаться, что он послал за тобой человека, невозможно. — Кажется, ты недооцениваешь господина комиссара. Он бы очень расстроился, услышав твои слова. Пироман стоял, слегка перекатываясь с пятки на носок и заламывая пальцы. Его нервозность дико раздражала Чую. Складывалось ощущение, что перед ним стоит непоседливый ребёнок, за которым нужно следить в оба глаза, чтобы тот не убежал. — Нет, поверь мне, я абсолютно здраво оцениваю способности Карателя. Просто ты недооцениваешь меня, — лукавая ухмылка расползлась на по-лисьи хитром лице. — и моё умение заставлять людей терять бдительность. Хотя у Накахары и не было чёткого плана, как затащить в постель комиссара, в том, что тот будет ему доверять, он был уверен. Осталось только применить все свои навыки соблазна, и тогда переживать точно будет не о чем. — Хорошо, допустим, я соглашусь. Что дальше? Не думаю, что вы позволите мне просто жить в квартире и наслаждаться жизнью. Что от меня требуется? — Участие в заданиях, которые даёт Мори. — Ну конечно, — усмехнулся Пироман, думая о том, что работать на подпольного революционера он хочет меньше всего. Та жизнь, которая есть сейчас, приносит ему какую-никакую радость. Однако если он начнёт работать на Огая, то спокойной и свободной жизни ему не видать. В трущобах каждый был наслышан о его делах. Мори предпочитает разводить много шума и поощрять за него своих людей. Поэтому в список желаний Пиромана совершенно не входило участие в революционных движениях, особенно под руководством этого человека. — Прояви человечность. Такие, как мы, гибнут пачками, нужно что-то с этим делать. Ты можешь быть очень полезным человеком в нашем движении. Тем более, думаю, защита организации тебе сейчас нужна как никогда раньше. Пироман, выцепив раздражающее слово, ушёл в раздумья ещё в начале речи журналиста. Тот распинался изо всех сил, пытаясь доказать пустоте в глазах напротив важность своих слов. Журналист боковым зрением заметил движение со стороны недавно вышедшей компании. Там защитник искусства достаёт из внутреннего кармана слегка потрёпанной куртки блокнот и что-то усердно в нём ищет. Найдя нужное, тыкает в лица каждому из друзей, а затем начинает довольно громко вещать, изредка посматривая на страницы. — Знаешь, есть два похожих слова: человечный и человеческий, — к сожалению Накахары, тот затронул тему, которая была едва начавшей заживать раной, не успевшая даже затянуться коркой. — Первое абсолютно точно не может иметь в своём основании слово человек, потому что, по моему скромному мнению, в этом существе нет ничего хорошего. Не каждый человек может быть человечным, но каждый остаётся человеческим. Из бара напротив вышвырнули человека. Двое громил толкнули его с порога в лужу и кинули вещи прямо в лицо. Униженный, мокрый и грязный он что-то бормотал себе под нос, пытаясь собрать бумажник, ключи и то, что осталось от денег. До нитки мокрый парень резво распихал всё по карманам и двинулся в сторону баков. — Гнев может быть человеческим, грех, страсть и страх, — не обращая никакого внимания на происходящее, ровно продолжал вещать Пироман. — А вот помощь, милосердие, понимание и всепрощение – самые что ни на есть положительные качества. Одним словом – могут быть исключительно человечными. Согласись, что это последнее, чего можно ожидать от человека. Поэтому слово “человечный” меня глубоко отвращает, — теперь похожий на мокрую собаку человек, проходя мимо, вполголоса бубнил себе под нос. Чуя выцепил только до жути злое “wǒ cāo”. — Чего не скажу о “человеческий”. Оно такое, знаешь, живое как будто. Имеющее под собой историю пороков, борьбы и силы. Мне нравится осознавать, что человек – это не просто родившееся в хрустальном куполе из прогресса ничего не стоящее существо, а самый настоящий хищник и добыча разом, прогрызающий себе путь и заявляющий о своём праве на жизнь. И абсолютно ничто “человечное” не помогло бы ему этого добиться. Поэтому впредь попрошу не применять ко мне это слово, так ты абсолютно точно не завербуешь меня в союзники. Накахара немного опешил от такой глубокой речи, высыпавшейся на него, и проводя взглядом, оказавшегося китайцем человека, скрывшегося за углом, вернул свой взгляд к любителю поджогов. — Ты уверен, что будет разумной мыслью взять меня к себе? Я же могу и поджечь всех вас ненароком, — резко поменяв безэмоционально-ровную речь на задорный смешок, продолжил Пироман. — Терпеть не могу, когда мною помыкают. — Поверь мне, помыкать тобой никто не собирается, тебе всего лишь нужно будет иногда выполнять задания Мори. Лучше меня никто твою обгорелую задницу не прикроет. Ты же понимаешь, что я могу повлиять на твои поиски? — Конечно понимаю. Ты пару раз подставишь жопу, и комиссар забудет обо всём на свете. Хамло. Кто ж знал, что с ним будет настолько трудно? — С чего ты взял, что я с ним сплю? — тон более лязгающий, теперь уже без лишних попыток решить всё дипломатично. — Все об этом говорят. По крайней мере в моих нищих кругах, — ударение на последнее предложение словно колокол прогудело в проулке. Пироман ясно давал понять, что такие гордые люди, как он, живут бедно, но не опускаются до подобного. Чуя слышал о себе несметное количество говна, но настолько обидно – впервые. Одно дело, когда о твоей шлюховатости лицемерно говорит элита, которая, к слову, тебя и трахает. Совсем другое – когда об этом судачат люди, подобные тебе. От которых ждёшь понимания. — В твоих нищих кругах больше нечего обсуждать помимо моей задницы и тех, кто в ней бывает? — не удержавшись, съязвил Накахара. Пироман мерзко усмехнулся и ничего не ответил. То ли ему стало скучно, то ли впечатлил ответ Чуи, но парень просто кивнул пару раз сам себе и сказал, что согласен работать на “вонючих революционеров”. — Но если ты меня подставишь, рыжий, — бросил он, направляясь к метро, — я оторву твою голову, брошу её в самый засранный проулок Токио и подожгу ко всем чертям, ясно тебе? — Запомню. Накахара направился за ним, чтобы проконтролировать переезд на новое место. Делать это нужно оперативно. Время взяло счёт на минуты.

✯✯✯

Квартира у Пиромана представляла собой чистый хаос. Разбросанные по полу вещи, разбитая кружка у кофейного столика, разлетевшиеся в разные стороны дивана подушки – всё это представляло собой олицетворение его самого. По обеим стенам коридора стояли канистры с бензином. Чуя бегло оглядел их, приподняв брови. — Ты им питаешься, что ли? — Может, и питаюсь. Тебе какое дело? — любитель огня показал через плечо средний палец, легко отмахнувшись от назойливого гостя. Пироман прошёл внутрь квартиры, по дороге пиная лежащую на полу футболку. Носки так же были разбросаны под ногами по всей комнате, но даже этот беспорядок не мог вогнать в досаду хозяина квартиры. Он резко остановился, пару секунд постоял, замерев посреди комнаты, а в следующую уже наклонился поднять брошенную футболку. Дойдя до дивана, Пироман сбросил с себя короткую кожаную куртку и через голову стянул свободную белую рубашку на завязках, оголяя бинты, сплошным слоем покрывающие тело. Через мгновение чёрная растянутая футболка оказалась на нём. — Ты и спишь в бинтах? — снова не удержав язык, подколол Накахара. Пироман на это кивнул, уходя в другую комнату. — Моешься хоть? — Нет, не моюсь. У меня фетиш, знаешь ли, на потные и измазанные сажей тела. Разок-другой бывает и вздрочну на себя. — Крайне самовлюблённо. Спальня люнареса-поджигателя представляла собой такой же хаос, как и другие комнаты. Распластанный посреди неё футон был оставлен даже без попытки его заправить. Дверь шкафа отходила от петли, являя гостю скромный гардероб. Ноутбук, лежащий в горе из одеял и подушек, был брошен в рюкзак первым же делом. Затем туда полетели немногочисленные, но стильные вещи. Оказалось, Пироман был тем ещё модником. — А ты на что дрочишь, чистюля? — На властных мужиков, которые могут отодрать меня как последнюю суку. — Крайне самокритично. — Уж как есть, — Накахара развёл руками, подходя к окну. Внизу пока не было видно ни души, но волосы на затылке уже поднимались дыбом от тревоги. Вот-вот сюда должны нагрянуть люди Карателя. Чуя развернулся спиной к окну и ещё раз обвёл взглядом комнату. Свет они не включали, а в лучах луны мало что можно было разглядеть. Однако не заметить коллекцию зажигалок на полке было бы крайне трудно. Все они были абсолютно разные – смешные, элитные, строгие. На стене напротив окна висело множество плакатов, наверняка сорванных с афиш кинотеатров. Накахара подметил интересную особенность этой коллекции – все фильмы так или иначе были связаны с огнём. Пироман спешно запихнул в рюкзак всё, что попалось ему на глаза. Дальше пошёл в ванную и, пошуршав там несколько секунд, спешно вылетел и направился на кухню. Чуя ходил за парнем по пятам. Тот распахнул холодильник и Накахара заглянув в него через плечо, пришёл к выводу, что хозяин квартиры действительно питается исключительно бензином. Пустота внутри ужасала. Как только тарелка с тэбасаки и пара пакетов с перцами чили оказались в откуда-то взявшемся термопакете, дверка холодильника с приглушённым стуком захлопнулась. — Я готов, можем сваливать. Кожаная куртка прилетела Пироману в грудь. Тот быстро натянул её на себя и, в последний раз оглядев квартиру, захлопнул входную дверь.