немного о дожде и мертвых королях

день начинается и заканчивается паршиво, никак не пойдёт дождь, а удобная и привычная кофейня закрывается на летний ремонт, так что приходится искать на картах другую и идти до неё, только чтобы выяснить, что уже слишком поздно, чтобы сделать заказ — «пуспа» закрывается уже в восемь. он немного слушает въедливый шансон из окон сверху, а потом уходит домой. масляные звезды с каждым его шагом смотрят в спину все печальнее. когда он поднимается по лестнице, аль-хайтам пишет ему — кажется, я схожу с ума. неизвестный номер отвечает: не надо. лучше почитай предсказания нострадамуса.  мир сужается до точки, которая оказывается глазком, потому что дверь не открывается. он ведь ни разу не мог с первого раза до конца повернуть ключ с утра — все расплывается в дымке недавнего сна в метро и противной дневной жары. оказавшись, наконец, внутри, он думает, что сложно быть взрослым, ровно как сложно быть ребёнком, и мысль теряется среди помятых окурков и помятых людей, засыпается огрызками простых карандашей в мусорное ведро.  аль-хайтам так и не понимает, зачем в момент одиночества написал полнейшему незнакомцу, и просто ждет, пока переписка затеряется среди рабочих чатов и каналов с постоянно обновляющимися объявлениями с кафедры языков.  мне страшно, — признается он однажды на балконе пустоте, и луна ничего ему не отвечает, хотя могла бы спросить «почему?». наверное, это стоило написать в чат. он ведь и сам не знает, почему ему страшно. будто бы он ступил на новый путь, который закончится не скоро, в какой-то другой галактике и с другими людьми. в конце концов, хайтам читает нострадамуса, который обещает ему, что король убьет самого себя. конечно, он охотно верит и захлопывает книгу. кажется, это первый раз за несколько месяцев, когда он использовал библиотечный формуляр, потому что обычно он покупает книгу и бросает её на полпути, как и свою жизнь. (луна все ещё молчит) контакт, который он так и не записал, спрашивает: эй, что ты думаешь насчёт дождя? — когда дождя нет. хайтам долго думает над ответом и в конце концов пишет, что он не так уж и плох. под ним хорошо танцевать.  дождь идёт через полчаса. кажется, отвечая ему, неизвестный контакт цитирует три мюзикла сразу, что его немного пугает, но его новому-старому-бесконечно обновляющемуся знакомому, кажется, все в его ответах нравится, потому что после этого он спрашивает у него про цветы, колечки от пивных банок и гибель александрийской библиотеки. сползая по серому дивану вниз вместе с каплями на стекле, аль-хайтам отвечает — и они говорят ещё долго, что-то про долгие смены и недооцененность ночного беззвездного неба, хотя он откровенно не понимает, как они к этому пришли. возможно, он мог бы когда-нибудь что-нибудь ещё сказать, но ему кажется, что все свои слова он исчерпал, постоянно спотыкаясь о «надеюсь» на клавиатуре, которое упорно не складывается в какие-то другие слова, потому что неизвестность-н говорит ему о своем дне, каких-то надеждах и мечтах, о том, как свет ложится на табличку аптеки, о том, что наконец-то запустили новый курс, и каждый раз, когда он тянет одеяло на себя, хайтам чувствует себя ужасным эгоистом. н — впечатления, одухотворенность, жить, жить, жить, — поймет не скоро. возможно, он поймет тогда, когда аль-хайтам сменит куртку, станцию метро, работу и город.  он хочет знать, чем живёт неизвестность, что хранит в карманах, как просыпается с утра, но ничего этого не может знать, конечно же, и потому идёт в магазин за ингредиентами для новогоднего салата. для него слишком рано и слишком поздно, но бабушка всегда говорила, что полезно что-то менять в своей жизни. они совсем разные, он и н, и все-таки он старается быть с ним таким же, как с другими — не получается. получается быть каким-то до странности мягким, что не совсем правильно. часы тикают, не получается, часы тикают, и он вспоминает что-то про разговоры в пыльных аудиториях, про какие-то признания, которых он боялся. поэтому, вспомнив их, и майскую скамейку, когда все казалось возможным, и тёмные коридоры, когда все казалось слишком бесконечным, аль-хайтам отказывается от своей утопии. (крабовые палочки нарезать просто, а салат стоит в холодильнике ещё несколько дней) ему бы что-то сделать со своими руками, потому что царапины на них появляются постоянно. непреднамеренно — от дверных косяков и острых кончиков бумаги, — но неприятно. поэтому он укрывает себя горчично-зелёным по жизни и предпочитает думать, что зарастает травой. неизвестному он не пишет, оставляя навсегда в чате стихи какие-то, которые он ему набросал в пять утра, а потом тонет в жизни, в усталости, в своих мешках под глазами; и не то чтобы все плохо, потому что жизнь у него есть и желание жить тоже, но все как будто постепенно исчезает, оставляя каждым утром на часах 7:35 и пропущенный навечно автобус. вечерами он ходит по городу, заплетаясь в своих же ногах, в улицах, вгрызая себя в них, отчаянно пытаясь оставить какой-то след. ему все на работе говорят, что он ленив — может, это и так, но он добивается тех результатов, что объективно эффективны, поэтому немного все равно. проблема только в том, что после него ничего не останется, когда он уйдет, только недоработанный словарь системы языков времен дешрета (может, это король нострадамуса?) и попытка познать жизнь, поэтому он и изучает город; единственный, кто его понимает.  хайтам думает, очень много, пока над ним моросит дождь, пока июнь обнимает его влажными и розовыми — цветы на подоконниках где-то сверху — руками. балкон в его квартире крошечный, едва помещается он сам бок о бок с сушилкой, но очень хорошо стоять в морось, когда все звуки окружающего мира чуть глушатся среди совокупно шероховатых капель дождя. он думает про любовь: сначала думает, что её нет, а потом думает, что она есть, только вот как её узнать, если ты её никогда не знал? потом аль-хайтам думает, что он слишком категоричен, и бросает думать об этом, но начинает думать о другом, закусывая салатом. он устает от того, что люди о нём что-то вечно предполагают, как и он о них, и устает от того, что порой нравится людям — хотя он любит своих друзей, любит окружающих, потому что они тоже такие же живые, и внутри каждого из них есть своя история, которую он взращивает. точнее, не так. он сильно старается не любить слишком много людей, но если он с кем-то сблизится, то понемногу занимает пространство в жизни этого человека своим упрямством и желанием что-то доказать вселенной. так и любит людей, тихо и скептично. он снова в поисках кофейни, только теперь останавливается на гигантской площади, названной по имени старого лунного божества. все здесь кажется ему очень пустым, и аль-хайтам все ещё думает про н, а потом задумывается — н ли он вообще? почему так? хайтам открывает переписку, — километры текста, признаний в пустяках, ссылок, песен, цифр, ещё раз песен, потому что н (или уже не н) любит отправлять ему песни, — и его словно обнимают со спины, хотя он знает, что так отчаянно хочет внимания и лишь потому полюбил н (или не н) (или не полюбил). или не потому? за что он любит? за глаза, которых он не знает, за смех, который он не слышал. за фразы, которые порой полны смысла, а порой нет. за долгие рассуждения. за принятие, наверное. за готовность бросаться в бой, брать на себя ответственность, за любовь к человечеству и отдельным его крошечным механизмам. за идеалы бессмертные, желание улучшить что-то. за увлеченность каким бы то ни было делом, за то, что н человек, который возвращает ему веру в человечество. возможно, он просто очень плох, раз тянется к тому, что никогда не познает. он отчаянно хочет его узнать, полюбить, только вот будет ли ему дан шанс?  аль-хайтам закрывает переписку, только успев набрать что-то про новую выставку, и забывает об этом навсегда. или просто хочет верить, что забудет об этом навсегда.  иногда он хочет взвыть от того, что ничего не понимает, иногда от того, как любит, а иногда молчит, потому что сомневается, сомневается, сомневается. потому что не хочет снова поспешными действиями разрушить свою и чужую жизнь. потом думает, что у н наверняка едва заметная курносость-горбинка на носу, а волосы чуть спутанные, потому что так он выглядит в его голове. чуть манерный и очень теплый. тактильный, совсем немного, или много. он ведь не знает. определенно громкий — много текста, отчаянного текста, — но не оглушающий. очень любящий. но кого? кажется, всех. аль-хайтам по совету канадакии решает посадить лимонное дерево, так что теперь ему есть чем заняться, но он никак не может вернуть нострадамуса в библиотеку. к книге он относится скептично, а вот к советам — не очень. каждый совет нужно тщательно проверить. и, хотя он устал, безумно устал, он открывает книгу, как раз когда за окном начинает идти дождь, и чат с неизвестным снова оживает: что ты думаешь про дизайн ламп?  аль-хайтам чуть приподнимает уголок рта. если честно, то он не знает, радостно ему или печально.