немного о дожде и мертвых королях

кавех любил общаться с людьми. или нет. вот в этом и была проблема: в определении. люди любили все раскладывать по коробочкам, а зачем? кажется, никто так и не разобрался. он вообще предпочитал как можно меньше все рассовывать по коробкам. кроме своих реальных вещей, конечно; он так часто переселялся с одной съемной квартиры на другую, что коробки было проще не разбирать. а в остальном он жил свободно, искал новые места и сбегал из них, встречал новых людей и ни с кем до конца не сближался. помимо того, что он постоянно перескакивал с места на место, он часто перескакивал с темы на тему.  ему сложно было найти какой-то якорь, но вот вам пожалуйста, неизвестный человек пишет ему с вопросом, явно не ошибаясь чатом, а намеренно ища что-то в пустом пространстве всемирной сети, полной людей — и вот он отвечает, и отвечает каждый день, пишет ему все, от рекомендаций по тканям до философских вопросов о значении человеческой воли. каждый раз при этом получая серьезные ответы и задаваясь вопросом — ну что за человек? он до этого лишь однажды встречал такую серьезность и от неё же бежал последние несколько лет, даже когда его не было рядом.  кавех официально получил диплом архитектора, но после разрушения — стен, жизни, себя — от этого тоже бежал. хотя, если уж и говорить о побегах, то кавех предпочитал их никогда так не называть. это были аккуратные увиливания по цветастому ковру, почти танцующие шаги назад и вперед, по которым никто не смог бы понять, куда он идёт. никто не смог бы сказать, что он сбегал; он делал это так, что иногда даже сам об этом не догадывался. поэтому да, хоть у него и был серьезный диплом в серьезной рамке, кавех успел побыть баристой (из хорошего в профессии были только выходные), библиотекарем (он бы остался, если бы не обесценивание книг в мире вокруг него и не закрытие библиотек), порисовать в графическом дизайне, попереводить со старых языков и со страниц новелл. он даже как-то устроился в продуктовый магазин; это было страшно.  его мозг все равно всегда работал как что-то, предназначенное для созидания, достраивал, мысленно выравнивал линии и думал об архитектонике и тройке качеств, записанных в старых трактатах. он старался об этом не думать. о разговорах, солнечных днях и о порванных листах — тоже.  он переписывался с а. — ну же, первая буква алфавита, и александрийская библиотека, столько утерянных знаний и историй, и не слова о старых воспоминаниях — тогда, когда мог урвать минуту. иногда он оттягивал эту минуту. иногда — вырывал ее у времени. иногда он шел по блошиному рынку и видел уродливую статую, и думал: а. бы понравилось. (самому кавеху никогда бы не понравилась эта статуя, и он не забывал об этом написать). иногда он думал о дожде, когда светило солнце, и писал вопросы. что-то говорил про ар-деко и средневековых пророков, записывал разговоры на улицах, собирал и разбирал вещи, щелкал мышкой и бесконечно думал. начало — «кажется, я схожу с ума». конец — кажется, я схожу с ума тоже. иногда он выходил из метро, и все же шел дождь, и он думал о танцах, потому что теперь они ассоциировались у него с дождём.  он все чаще думал о том, с кем бы станцевал этот танец.  с любовью — не забывайте про коробочки! — у кавеха были сложные взаимоотношения. он любил своих друзей, свою маму, даже если если ему было стыдно и обидно, даже если он знал, что ей сейчас лучше; он любил жизнь, точно также, как в некоторые дни ненавидел ее и все, что она ему принесла. он любил людей. и за их человечность — потому что задумайтесь, в этой человечности же и запрятано то творение, что шестеренками крутится у него в голове — и просто — за них. он все время думал, как разграничивать всю эту любовь, как сделать так, чтобы ее обилие не убило его (а в некоторые дни — где наскрести ее, осевшую по стенкам его пустого тела). он постепенно из-за этого разучился стоять на месте, ему теперь нужно было куда-то бежать и кого-то спасать, причём спасать всех, кроме себя. он читал об опыте разных людей, он знал, что там и химия замешана, и что-то, что ни один человек никогда объяснить не сможет, и потому каждый раз, когда прикасался к ней, то делал это так, как кто-то бы коснулся воды незнакомой температуры: самым краешком тела, кончиками пальцев. и потом отходил. не то ошпаренный, не то коснувшийся льда.  кавех приходил домой и слушал рассуждения про старые языки и вечных королей. про проснувшихся королей, которые приходили тогда, когда были нужны людям. он думал о том, когда же проснется он, хоть он и не был королем. ещё он рекомендовал нострадамуса — а потом неверяще смеялся, когда а. отстаивал ему ошибочность предсказаний.  однажды он купил себе новый диван и потратил всю ночь и клубочек нервов на то, чтобы установить его в комнате. в каждом углу он казался пришельцем. кавех выдохнул, вышел на балкон, достал мятный леденец (он пообещал тигнари, что бросит курить) и начал читать стихи, которые ему набросал а. он полюбил слова. полюбил ли он того, кто был за словами?  он задумывался и складывал кусочки пазлов. и настоящих — нилу исправно дарила ему очередной набор на каждый новый год — и мысленных, текстовых, онлайн-кусочков из слов а. портрет выходил лестный, а еще поблекший, ворчливый, уверенный в жизни и уставший от нее. портрет выходил слишком человечным, чтобы быть ложью. и от этого хотелось грызть кончики растрепанных волос — плохая привычка, но чем-то надо заменять ещё более плохие — и верить в чудо, и бежать без оглядки.  когда он переезжал снова — лето, жара, ворчание невольных помощников и очередные коробочки, на этот раз настоящие — то решил: хватит. он даже поговорил с нилу, описал ей ситуацию, на что получил внимательный, спокойный взгляд — оазисы посреди пустыни — и резонный вопрос: — а что у вас есть сейчас?  — вчера мы говорили о системе даршанов и её удобстве, а потом выяснилось, что он готовит омлет, поэтому я попросил отправить мне рецепт, и по сути — по сути, мне же можно так считать? — готовили вместе, хоть и по разные стороны неизвестно чего. о, а ещё мы обсудили лягушек. и немного фонтейн. и он отправил фото кленов, которое получил от какой-то дальней родственницы, сын которой живёт в иназуме, и тогда мы разговорились о паттерне и символике кленов. и… нилу вздохнула тепло и с дружеской жалостью, прерывая его: — и ты не хочешь обсудить с ним это лично?  кавех думал об этом. они узнали, что живут в одном городе, когда с обсуждения игры в го перешли к обсуждению уличных ресторанов и поняли, что карты и маршруты наложились друг на друга.  кавех подумал: хватит. надо принимать решения.  но долго не выдержал: после этого же он и ушел с работы переводчиком. потом он устроился работать экскурсоводом. потом он задумался — что заставляет его раз за разом открывать чат с а. — его сгоревшими мечтами — и начинать новый маленький разговор о ключах, доставке еды и концепте знаков зодиака? почему он оставался именно в этой точке, пока вся остальная его вселенная отражалась от него, разбегалась волнами, рассыпалась броуновским движением?  его накрыла собой чёрная волна, унося куда-то далеко, где не было звуков и мыслей, только бегущий куда-то далеко пульс, и вернулся он тогда, когда открыл чат и напечатал: «я больше не хочу сюда писать». отправлять не стал — выключил телефон, кинул куда-то в груду подушек, сваленных на полу — потому что какое ещё может быть для них место, кроме пола? — и задумался. раньше он больше чувствовал, что вовсе не всегда равно меньше задумываться, но просто иногда перекрывало мысли. кавех вообще был не сторонник системы сердце — мозг; потому что сердце лишь качает кровь, а все мысли, ведутся они сентиментально или рационально, рождаются среди вспышек нейронов. он задумался, потому что и до этого оставлял переписку на несколько дней на середине мысли, в шаге над пропастью, но всегда возвращался. а тут — решил оставить все, навсегда, как оставлял многие вещи. почему?  его отвлек звук уведомления из груды подушек. кавех долго оттягивал ответ — открыл окно, впуская благословенную ночную прохладу на место утренней жары, заполнившую собой его подмансардное убежище из нескольких вытянутых по этажу комнат, заварил кофе, посетовав на то, что его осталось совсем немного, постучал пальцами по столешнице, нарисовал лист фикуса и даже задумался над тем, чтобы сварить суп, прежде чем вернулся к подушкам и забрал телефон. экран спрашивал его — ты хотел бы увидеться? он вспомнил, что так и не отправил страшный текст — очередной побег. выдохнул. вдохнул глубже. повторил несколько раз, по знакомому до стиснутых зубов квадрату, и задумался. почему, за что и за что — отпадали. потому что уже давно мы кружим на одном месте, за все хорошее и за всё плохое. он шутил про красоту ума и школу платона, а. цитировал ему оскара уайльда и отправлял свои закладки в прочитанных книгах. он знал а. знал, что он любит снег, но не зиму; что у его бабушки когда-то было три кошки, что не слишком нуждается в социальных взаимодействиях, а ещё — что по средам он всегда одевает зеленый свитер. они знали друг друга в темноте — по интонации, по мыслям, по мечтам и предсказаниям, по желаниям и всему, кроме внешности, знали друг друга так, как друг друга могут знать только старые друзья или два одиноких человека со множеством сторонних, ничего не значащих знакомств. они знали друг друга так, как друг друга узнают люди, которым больше не к чему обратиться в повседневной жизни, и как два индивида с уникальным мышлением, которые избегают говорить о прошлом, но оставляют его в строчках своих сообщений намеками, подсказками, оброненными деталями воспоминаний.  кавех не любил надеяться — в какой-то момент своей жизни он и вовсе оставил эту затею, но потом понял, что она все же необходима, иначе придётся прощаться с жизнью. иногда он все же это делал. иногда он надеялся, что его а. — это тот а., которого он знал, который был его советчиком и другом, который был его вечной ссорой, вечным пробелом, вечной запинкой и вечным побегом.  кавех ответил ему «да».