В моей голове

      Две вещи он стал делать регулярно: слушать Sinéad O'Connor и захаживать к отцу с латынью.       Можно было подумать, он злоупотребляет участием куратора к его судьбе и оценкам — и отец, кажется, так недавно и решил. Он, взглянув на очередное задание, в честнейшей растерянности произнёс:       — Я же это уже исправлял…       У Элиана тогда свело в животе, но он всё равно попытался выкрутиться:       — Не это. Это новое упражнение.       — По тому же правилу, что и в прошлый раз. — Отец в раздумьях постучал по тетради кончиком ручки.       Действительно, сколько ещё домашек Элиан собирается подсунуть на исправление? Как долго он намерен в это играть?       К счастью, отец сам нашёл приемлемый ответ:       — Вы ленитесь?       Печально и вместе с тем — удобно. Элиан чувствовал себя ответственным за то, что в который раз пользуется неведеньем отца. Ленится.       Нет, он преодолевал лень каждый грёбаный вечер, записывая упражнения в тетрадь. Однако отцу он сказал другое: «А вы боитесь, что я попаду в ад?» С такой ребячливостью он болтал ногами, сидя на подоконнике, что отец лишь покачал головой и вернулся к исправлениям.       Лень — это уныние, смертный грех. Потому и шутка про ад прозвучала если не остроумно, то вполне уместно. К тому же она доказывала, что Элиан на богословии правда слушает отца. Как же такой умнице не помочь с латынью?       Довольство собой перевесило все прочие чувства. Сомнения затопят его, пожалуй, когда он останется в одиночестве: в беседке или в кровати ночью. А пока — он будет болтать ногами, победно щериться отцу и наблюдать, как тот покорно имитирует его корявый почерк. Только вот ради чего?       Иногда Элиану казалось, что домашка служит предлогом не только ему. Если так, то что насчёт отца? Что он получает взамен: подтверждение своей значимости и власти? Почему он терпит эту прихоть, зачем её исполняет?       Как бы усердно Элиан ни перебирал варианты, мысль упиралась в невидимую стену, отделяющую его от непроницаемого отца Дюфо. Но, по крайней мере, этой непроницаемостью Элиан и оправдывал свой интерес: когда замки стали ему преградой, он научился их вскрывать; странно ли, что то же самое хочется сделать и с человеком? Слегка разгерметизировать и понять, что прячется внутри, под маской порядочности, доброты и уступчивости. Там ведь должно быть что-то мрачное. У всех такое есть.

      

*****

      В среду, когда Элиану опять вздумалось заглянуть к отцу, никакого нового домашнего задания по латыни ещё не образовалось: ближайший урок припадал на четверг.       Потому, разворошив кипу старых тетрадей, он отыскал сохранившуюся с прошлого года и выписал оттуда ту самую, можно сказать, легендарную фразу, вольный перевод которой однажды навёл в классе столько шуму: Milites cum manibus firmis pugnaverunt. Тогда он интерпретировал это как: солдаты кончают с помощью сильных рук.       Рассчитывать на то, что отец поведётся на двусмысленность «cum» и, допустим, покраснеет или вспылит, не приходилось, но Элиану это было не нужно. Нужен был только повод.       Дверь кабинета оказалась заперта. В наушниках играла одна из недавно найденных песен Sinead. Он прибавил громкости, подошёл к окну, откуда проникал мягкий осенний свет, и решил подождать.       Если посмотреть немного влево, из окна виднелось то огромное дерево — кажется, бук? — мимо которого Элиан проходил каждый раз, направляясь в беседку. Отчего-то он раньше не отдавал себе в этом отчёт. Не такой уж, значит, этот ход потайной. С другой стороны, когда кабинет принадлежал Круару, подобные мелочи — ну увидит и увидит — Элиана не заботили. А теперь…       Ещё — теперь он чаще обращал внимание на содержание песен Sinead. После I want your hands on me вслушиваться в слова стало куда любопытнее. Некоторые смыслы осознавались иначе, если представить, как вместе с тобой их разделяет кто-то посторонний. Совершенно на тебя не похожий. Вот и сейчас: оскорбился бы отец Дюфо, слыша строки о боге?       Элиан не сдержался и подпел — до того ему нравилось это маленькое безобидное богохульство:       You're not supposed to be here at all now       It's all been a gorgeous mistake       Sick one or clean one       The best one       That God ever made              Как из-под земли — точнее, из-под ковровой дорожки, — позади вырос отец. Если бы Элиан не вышагивал вдоль окна под энергичный ритм, вероятно, даже бы не заметил. Привидение. Вынув наушники, он поздоровался.       Отец, звеня связкой из пары-тройки ключей, без приветствий улыбнулся.       — У вас хороший голос.       — Э-эм…       Но отец уже отворил дверь, и Элиан последовал в кабинет, так и не определившись: смутил ли его комплимент или просто сбил с толку.       Может, это и комплиментом не было. Его голос — это же не новость; он поёт пусть и не профессионально, но вполне неплохо даже на свой вкус. Признание окружающих давно перестало его трогать, как, собственно, и его пение больше не удивляло остальных. Такая банальность… Отец, возможно, подразумевал, что Элиану нашлось бы место в церковном хоре, не более того.       Они поболтали о погоде, о новом вкусе панакоты — базилик и лайм, — о задании по богословию и только потом коснулись латыни.       Отец, бросив мгновенный взгляд на тетрадь, откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел Элиану в глаза.       — У вас не было латыни с тех пор.       Интонация получилась несколько вопросительной, но отец, безусловно, утверждал. Строгости в его тоне не было, недоумения или недовольства — тоже. Скорее, его реакция колебалась между смешливым «ну, и что здесь происходит?» и настороженным «что-то ты, Юнес, темнишь». Как минимум, такое выражение застыло на его лице. Одна бровь, левая, чуть вскинулась, выдавая скепсис, который он, наверное, пытался скрыть.       Элиан переплёл на груди руки и парировал:       — А вы наизусть знаете моё расписание?       — Разумеется.       — Тут только одна фраза, — он открыл тетрадь прямо перед отцом, взялся листать, — осталась с прошлого раза, я о ней забыл. Вот.       Отец непонятливо моргнул, глядя на фразу.       — Тут всё правильно.       — Да. Её надо перевести.       — Интернет с этим справился бы лучше.       — Ну, вы же знаете, — Элиан встал и медленно прошёлся к окну, лишь бы отвернуться, ускользнуть от пристальных глаз, потому что врал он явно хуже, чем пел. — Мне. Лень.       — Хотя бы запишите сами, я продиктую.       — Ой, а я ещё и далеко.       Он развёл руками и, отдёрнув тюль, уселся на подоконник. Оглянувшись через плечо, он вновь отметил бук за окном. Затем, дождавшись, пока отец допишет в тетради, спросил:       — Часто вы смотрите в окно?       — Бывает. — Тот закрыл тетрадь и поднял голову. — А что?       — Да так. Скучный вид: одно дерево да забор.       — Я бы сказал, умиротворяющий.       — Так вам здесь нравится? — Элиан наконец посмотрел прямо на отца, после чего добавил: — Имею в виду, в Сен-Дени.       Вопрос показался двусмысленным, видимо, только Элиану: здесь — это, собственно, где? в кабинете наедине с ним, малолетним утырком, питающим нездоровый интерес к содержимому шкатулок, ящиков и даже карманов кураторской сутаны? Да, это однозначно было нездорово. С того дня, как Элиан закрылся в кабинке учительского туалета, он, кажется, ни разу больше не мечтал в душе о Мишель.       Отец на это пожал плечами.       — Вполне. Мне нравятся здешние сад и панакота. Климат приятный. И ваша латынь, — он побарабанил пальцами по тетради, — тоже ничего. Вот бы ещё от моей помощи толк был.       — А его, думаете, нет?       — А как по-вашему? — Намёк на усмешку, тронувший прежде губы отца, исчез. — Ваши оценки по латыни не улучшились. Такое впечатление, что вы не показываете задания мадам Симони.       Элиан, как пойманный на горячем, оцепенел. К этому разговору он точно не готовился.       Поскольку он молчал — не то чтобы умышленно; рот просто не открывался, челюсть до боли в висках стиснулась, и он глупо таращился перед собой, — отец куда ласковее уточнил:       — Элиан, это так? — В его голосе померещилось сочувствие. — Вы не показываете свои задания? Почему?       — Ну… — Элиан сглотнул и потёр кончик носа, выигрывая секунды. — Если она меня спросит, покажу. А пока не спрашивает — ну и отлично.       — Ясно, — ответил отец так, будто понял больше, чем ему положено.       — Не хотите помогать — окей.       Элиан спрыгнул с подоконника, подошёл к столу и забрал тетрадь.       «Я же этого не говорил», — раздалось ему в спину, но он, засомневавшись лишь на миг, всё-таки вышел и закрыл за собой дверь. В коленях началась эта поганая вибрация, а значит, надо было уходить. Сердце колотилось в груди с такой силой, что хотелось его вырвать.       В общем, его выходку пресекли, его намерения раскусили. Больше это не сработает. Ну и зашибись. Не очень-то и надо. Вот теперь он точно напросится, чтобы Симони вызвала его, и он такой собачьей чуши ей намелет, что отец разрыдается над его оценками. Пусть папашу в школу вызывает, пусть ему задаёт свои идиотские вопросы. Посмотрим, как он заговорит. Католик с сектантом. Католик с ирландцем.       Он почти добежал до угла, когда вдруг развернулся и выпалил:       — Католик, блядь!       Вглядываясь в противоположный конец коридора, он ожидал, что дверь кабинета распахнётся и оттуда высунется отец. И что он скажет? Что он на это способен сказать? Может быть: «Полегчало?»       Элиан глубоко вдохнул.       Да. Наверное, полегчало.       Дверь всё не открывалась. Покусывая губы, он сначала пятился несколько шагов, а зайдя за угол, привалился плечом к стене и так постоял, обмахиваясь тетрадью.       На самом деле против католиков он ничего не имел. И против отца тоже. Но допрос, который тот ему устроил, как будто Элиан — преступник или вор… Кого угодно такое бы взбесило.              Переодевшись в общежитии, он понял, что не прочь сыграть в стритбол. Не помешало бы согнать злость, со всей дури отправить мяч кому-нибудь в физиономию. Он наверняка сейчас бы обыграл и Юсуфа. Если бы мог, вышел бы против него один на один, действовал бы в полную силу и даже бы хитрил: Юсуф с его ростом и длинными конечностями — сам большая хитрость.       Но сначала надо было покурить.       Правда, стоило ему увидеть лица Маэ и Поля, исказившиеся клоунской гримасой, желание играть пропало.       — Какие люди, — Маэ два раза хлопнул в ладоши. Хлопки гулко разнеслись по округе, и курящие неподалёку лицеисты тоже обернулись. — Юнес. Ты где пропадал?       Как это обычно бывало, ответом Маэ не интересовался, потому продолжил, когда Элиан приблизился и вынул зажигалку из кармана:       — Долго же ты шлялся. Мы тебе замену нашли.       — Кого? — спросил Элиан, прикурив.       — Сначала нас Сержьо выручал…       — Ну так кого?       — Очкарик из первого, — сказал Маэ без особой охоты.       — Ах, очкарик.       — Так и вижу, — отозвался Поль и поиграл бровями, глядя на Элиана, — как он вскоре останется без очков.       — Сегодня он тоже с вами?       Маэ, докурив, лишь кивнул. Затем, когда они с Полем собрались уходить, бросил:       — Ты немного опоздал.       Элиан молча смотрел им, удаляющимся, вслед, пока они не исчезли из виду. Ему должно было быть досадно, он должен был, слушая про очкарика, вскипеть. Должен был.       Докурив, он бездумно побрёл в противоположную от стадиона сторону и брёл до тех пор, пока не обнаружил себя у библиотеки.