В моей голове

      Какое-то время они не виделись. Неизвестно как долго: Элиан не считал. Только каштан и рябина у беседки наполовину обнажились, и это всё, что он заметил. Глубокий октябрь. Смысла в подсчётах нет, если непонятно, где им конец.       Разумеется, он не избегал отца. Они по-прежнему кивали друг другу издалека; отец даже улыбался. Однако после проведённых вместе внеурочных часов в кураторском кабинете или музыки, разделённой проводом на двоих, такая отстранённость казалась насмешкой — или хотя бы не стоящей внимания вежливостью, дежурной и прохладной.       Чтобы скрасить это бесконечное ожидание, Элиан вернулся к играм в стритбол.       Правда, теперь он был вынужден уступать место очкарику из первого и пропускать по целому матчу, рассиживая на скамейке. Так продолжалось до тех пор, пока команде Юсуфа не понадобился человек. Тогда прежний азарт захлестнул. Играть с Юсуфом и Серхио заодно — он об этом и не мечтал.       Наконец, после одного из матчей, он, весь вспотевший, запыхавшийся, с каким-то прозрением, новым пониманием выдал себе под нос: «Слабаки». Это было о Маэ, Поле и очкарике. Юсуф, услышав, бросил лишь: «Солидарен». Ну и словечко. Да, Элиану определённо нравилось смотреть на поражения своих как-бы-друзей, он весь горел от удовольствия, прикладывая к этому руку.       Чудом его победы не оттолкнули Поля и Маэ. Наоборот, те стали звать его за один с ними стол в кафетерии, где они теперь не кисли втроём, а весёлым беспорядком смешивались с Анной, Мишель и учениками из терминального.       От очкарика тоже не отказывались: то ли потому, что у него всегда имелся при себе пакетик травы на раскурку, то ли ещё почему — Элиана это не особенно волновало. Он за компанию стал вечерами курить это добро на стадионе. Они устраивались сплочённым кругом на самых дальних трибунах, дожидались сумерек — и только ярко-коралловые искры мелькали в темноте; вместе со сладковатым запахом по воздуху разносился бестолковый смех.       То, что он делал в такие моменты и как себя ощущал, в некотором смысле сближало его то ли с человечеством в общем, то ли с конкретными людьми. Не с Маэ и тем более не с Полем или очкариком. Но, наверное, с Франсисом и Вероникой. Они, бывало, курили при нём, а он смотрел. «Подрастёшь, — говорил тогда Франсис, — поделюсь».              В один из октябрьских дней, облачных, но не предвещавших непогоду, у Элиана разболелась голова. К вечеру боль стала невыносимой. Пришлось сбегать в медкабинет: теперь, когда Юсуф регулярно звал его в игру, ни единого шанса разгромить Маэ с Полем упускать не хотелось.       Стоило ему свернуть к учебному корпусу, как на аллее, ведущей к саду и кафетерию, почудилось движение. Два тёмных силуэта — не кто иные как отец с Ложечкой — прогуливались плечом к плечу под деревьями; отец сцепил руки за спиной; подолы их одежды снова путались — так близко они держались друг друга.       Вот они развернулись и направились обратно. Элиан замедлился, выглянул из-за статуи ангела, украшающей фонтан. Ему должно было быть всё равно — и, по большому счёту, было. Привычка? Отец чётко провёл границу: не твоё, Юнес, дело — и был прав, даже сильнее, чем, наверное, сам догадывался. Элиан это принял. В конце концов, он снова обрёл своё место на стритбольной площадке, так что и жалеть не о чем.       Стоя у фонтана, он сделался каким-то бесплотным и лёгким; парочка там, вдали, совсем его не замечала. Но только он вынырнул из размышлений и вернулся к своим насущным проблемам, головная боль тоже вернулась.       Зайдя в медкабинет без стука — дверь была приоткрыта, — он обнаружил медсестру Арно вместе с Симони застывшими у окна. Глядя им в спины, Элиан потоптался на месте и вот бы уже поздоровался или кашлянул, если бы Арно не пронзила пространство звонким: «Она его сожрёт».       — Он сам напрашивается, — добавила Симони с ноткой скуки.       Они так и не шелохнулись: Арно, пышный шар в белом халате на двух тонких ногах, и высокая Симони в бордовом учительском костюме, в широких брюках со стрелкой. Две сплетницы, гроза и молния Сен-Дени — по крайней мере, когда собираются вместе.       Элиан тоже замер. Окно медкабинета выходило прямо на аллею, по которой отец с Ложечкой спаянными маятниками болтались туда-сюда. Он осознал это не сразу, а теперь — растерялся. Должен ли он вмешаться, одёрнуть, что-нибудь сказать?       Хотя он в точности не знал, что происходит между отцом и Ложечкой, но не сомневался: наверняка не то, о чём фантазировали Арно и Симони. А если слухи об этой юбчатой парочке, сошедшей с картин Мане (а может, и не Мане; других художников Элиан не знал), расползутся по Сен-Дени, кому-то из них точно несдобровать… Пусть бы не отцу, подумал он, пусть бы только не отцу. Ведь каким бы «не его» было это дело, Элиан в происходящем, кажется, виноват больше всех.       — Смотри-ка, зонт раскрыла… — громко шепнула Арно.       — Разве дождь пошёл?       Элиан не выдержал и каркнул осипшим голосом: «Здрасте».       Арно схватилась за сердце, а Симони без удивления удивилась «и кто это тут у нас?»       Он прошёл к рабочему столу Арно и попросил обезболивающее.       — Где болит?       Она сузила глаза, окинула Элиана педантичным взглядом, затем проплыла мимо него к одному из запертых шкафов.       — В голове, — ответил он, следуя за ней.       Под замком за стеклянными дверцами хранились пузырьки с неизвестными жидкостями и блистеры таблеток с непроизносимыми названиями. Впрочем, после того, как и чем его «лечил» папаша, он без опасений принимал лекарства из рук медсестры. Хуже ему, наверное, уже не станет.       Симони, присев на клеёнчатую кушетку у окна, улыбнулась.       — Это, Юнес, от недостатка интеллектуальных потуг.       Он промолчал, пересилил себя. Так и хотелось сморозить что-нибудь о её нудных домашках.       Арно в свою очередь не смолчала — такой у неё характер, Элиан давно её, что касается этого, разгадал. Возможно, потому ей и доверили вести секспросвет, что она умела вступиться за каждого не-такого-как-все и её уроки, при всей щекотливости темы, не превращались в цирк.       — Не наговаривай. Глупых детей не бывает; бывают не очень талантливые учителя. — Она обратилась к Элиану: — Тебе налить воды?       Пока он запивал таблетку, Симони опять выглянула в окно.       Опустошив пластиковый стакан, он смял его до злого хруста, а эта римская статуя всё припадала носом к стеклу так, что на нём образовался неровный запотевший круг.       — Что там? — спросил Элиан.       Если бы она только упомянула отца, если бы только дала повод, он бы что-нибудь выдумал. Соврал бы: мой куратор вместе с мадам Виолет ждут меня, чтобы отчитать — а вовсе не воркуют наедине; я опять, снова натворил идиотских дел, стащил кислоту из лаборатории, облил ею кое-чью тетрадь… Почти правдоподобно.       Но Симони, после некоторой паузы, сказала:       — Ливень. — Тоже ведь врала. Зачем глазеть на ливень с таким упорством? — Хорошо, что я захватила дождевик.       Не прощаясь, он вышел из медкабинета. Походка нетвёрдая, суетливая; мысль опережала, рвалась вперёд, под избитую ливнем сень полуголых клёнов, каштанов и лип. Он споткнулся о порог главного входа и чертыхнулся. Что о нём подумают, если он припустит бегом? Что этот бег будет означать для него?       Он, конечно, сам заварил кашу, невольно устроил отцу засаду в тех злополучных розовых кустах. Но ведь не для того, чтобы стервятники, вроде Арно и Симони, кружили над ним. Ещё настучат директрисе, раздуют из мухи слона — и неясно, чем это всё кончится.       Он лишь миновал фонтан, но уже вымок — такая пелена обрушилась с небес. А отец с Ложечкой действительно жались под зонтом, ещё ближе, ещё теснее, размытые вдалеке.       Не понимая, что он делает, Элиан вдруг позвал. Вобрал побольше сырого воздуха в себя и протяжно крикнул: "Оте-ец!" Лишь бы они там в одно целое не срослись.       Отец обернулся. Ложечка тоже остановилась.       Поравнявшись с окнами медкабинета, он сбавил шаг. Нет, он не торопится. Всё под контролем. Если бы не лужи, не треснутая подошва его кед и не влажные носки, было бы вообще зашибись. Он притормозил в паре метров от этих двоих.       Ложечка заговорила первой, потребовала, чтобы он встал с ними под зонт, но он отмахнулся и встретился глазами с отцом. У того на лице, в тени зонта, отразилась едва уловимая тревога; она придала его чертам угловатости, порывистости, даже кураторскости, на которые, Элиан думал, мимика этого человека не способна. Как будто он тоже уже всё понял.       — Слушаю, — произнёс он.       Эта фраза раздалась эхом в пустой голове. «Он меня слушает», — повторил Элиан про себя. Может, из-за поднявшегося ветра, из-за пляски капель по опавшей листве, прозвучало это во внутреннем слухе как-то иначе, со смыслом отличным от того, что, должно быть, подразумевал отец. Элиан решил подумать об этом позже.       Он перебрал в мыслях несколько вопросов, которые бы он мог задать. Нужно было потянуть время, сымитировать беседу и, главное, доказать Арно и Симони, что ничего непристойного здесь не происходит. Кроме того он, если понадобится, выскажется против любых обвинений, которые попытаются повесить на отца. Он, Элиан, тут был, он лучше всех знает.       Самым надёжным в этой ситуации показался вопрос о том, зачем бог создал мир. Но отец довольно коротко на него ответил, и пришлось переформулировать. Ну не может же быть всё так просто! Точно не сейчас.       Когда у Ложечки зазвонил телефон и она отвлеклась, отец ни с того ни с сего выступил из-под зонта. Его сутану на плечах и груди тут же обсыпало угольно-черными пятнами. Безупречно зачёсанные волосы тоже разметались, тонкими прядями прилипли к вискам.       — Что произошло? — спросил он.       Элиан отвёл глаза, сосредоточился на кленовом «вертолётике», приставшем к мокрой туфле отца.       Ничего?       Так он и ответил, но чувствовал, что солгал. Кое-что всё-таки случилось. Совсем не сплетни.       Случилось то, что Элиану не хотелось, чтобы этого человека, отпустившего его однажды поспать в своём кабинете, писавшего за него домашку в его тетради, разделившего с ним его музыку и мокнущего сейчас под дождём, не стало в Сен-Дени.       Он раньше не отдавал себе в этом отчёт, но отец ни разу не обошёлся с ним высокомерно — так, как нередко вели себя другие: учителя, лицеисты, даже Поль с Маэ. Да, если разобраться, отец всегда держался с ним на равных. Это, конечно, подтверждало, что Элиан ему в подмётки не годится — и, пожалуй, никто.       Ни в школе, ни дома — во всём мире, с момента смерти Франсиса, никто его не слушал. Круар и тот с последним звонком испарялся из школы. И прежде Элиан бы не посмел его в этом упрекать. Но теперь, попав в поле зрения отца Дюфо, в радиус его слуха…       Странно ли, что он с таким трудом подбирал слова? Он мямлил ерунду, изворачивался, снова спрашивал: на кой чёрт богу всё это сдалось? (Другими словами, конечно.)       зачем он создал вас?       а меня?       Когда Ложечка снова приблизилась и накрыла отца зонтом, сюрреалистичность их диалога — и искренность тоже — растворилась.       Минутой раньше они уставились друг на друга, откровенничали взглядами, рваными репликами — и Элиан начал кое-что о нём, об этом человеке, понимать; отец тоже, наверное, его понял, увидел насквозь.       Но вот, тень наброшена женской рукой, и ясное лицо меркнет. Больше не отец Дюфо, не человек смотрит на него, а куратор, опять священник, непонятный, недостижимый. Они рассоединились, как две параллели, которым Евклид запретил пересекаться… По крайней мере, именно так Элиан чувствовал себя в тот миг.       Всё успокоилось, встало на свои места. Дождевые капли, стекающие по затылку и за шиворот, опять раздражали, щекотали между лопаток.       Отец, как и положено такому умнику, каким он есть, отчеканил свой ответ на латыни: может быть, он сказал Milites cum manibus firmis pugnaverunt, а может, и нет — и добавил:       — Новый Завет, Апокалипсис, четвёртая глава.       Элиан с притворным недовольством цокнул языком.       — И что это значит?       — Переведёте — поймёте.       — Я, что, похож на профессора?       — Вы похожи на того, у кого вся тетрадь исписана упражнениями по латыни.       — Он, наверное, во что-то встрял, — отозвалась Ложечка.       Это вы встряли, хотел бы он сказать. Но на крыльце школы показалась Симони в своём бледно-зелёном дождевике на бордовый костюм. Значит, комедию можно было уже не ломать.       Распрощавшись с отцом и Ложечкой, Элиан побрёл прочь. Пусть бы ливень не прекращался до самой ночи, думал он. Настроения играть в стритбол не осталось, даже с Юсуфом, даже против Маэ.       Только готовясь ко сну, он вспомнил кое-что: слу-ша-ю — так отец сказал. Повторив эту фразу несколько раз вслух, он, наконец, понял, что его в ней тогда поразило. Она буквально звучала как: «я сто́ю».       Лёжа в кровати, он усмехнулся в потолок. Чего же отец сто́ит? Денег, усилий? Промокших ног и озноба, теперь бегущего по телу? Как бы там ни было, простыть под дождём ради спасения его чести — всё, что Элиан мог предложить.