В моей голове

      Со временем он стал чаще звать собственность Иисуса на прогулки: беру в аренду, думал он — шутливо-цинично, — и совесть почти не мучила его.       Изредка он улавливал в манере отца потирать шею или держаться за крест на чётках тяжёлой рукой общую невыспанность, но никогда своими наблюдениями не делился. Если бы признал, что замечает, пришлось бы с этим считаться: прощаться ещё раньше, а то и вовсе не приглашать гулять. А жертвовать минутами собственного счастья… Нет, он был не готов.       Лишь однажды, как бы невзначай, он спросил: «Снова крестили кого-то?» Отец тогда явился в школу не раньше третьего урока: на завтрак не пришёл, а после второго Элиан выбежал на улицу и наскоро выкурил половину сигареты под буком — окно кураторского кабинета всё ещё было закрыто.       «Помогал отцу Гюставу с утренней мессой, — отец приставил кулак ко рту и подавил зевок. — И после неё. Сен-Дени совсем меня расслабила. Раньше я мог и ночное бдение отслужить, и исповеди принять, и венчание провести, и покойного отпеть — всё в один день — и остаться при светлом уме». — «А сейчас вы при уме тёмном?» — Отец рассмеялся. — «Я бы сказал, при блёклом. А вы любите игры слов». Элиан на это многозначительно помычал, не отрицая и не соглашаясь.       Ему нравилось, что отец пытается анализировать его. Ради такого стоило побыть пусть и фальшиво, но загадочным. Загадочность, он знал не понаслышке, вызывает интерес. При этом важно было не перебарщивать, чтобы отец случайно не копнул слишком глубоко и не обнаружил под фальшью пустоту.       

*****

      Когда выпал первый снег, они пошли в беседку.       Снег валил двое суток напролёт и прекратился только в среду утром. Пополудни, сразу после занятий, Элиан ворвался в кабинет отца и потребовал следовать за ним. Как он раньше не догадался: им необязательно слоняться вдвоём у всех на виду; вместо этого они могут уединиться за школой.       Прежней тропинки, ведущей к беседке, не существовало. Элиан ступал первым, и его ноги, в кедах на тонкой подошве, проваливались в снег. Сезонной обуви у него не было; он просто поддевал вторую пару носков. Следующим летом, если поедет в Сен-Лис, пожалуется бабуле, и она, наверное, купит ему ботинки — не брендовые, как у Маэ, но это ничего. Куртку с красными рукавами, которую он носит с начала ноября не снимая, он заполучил в подарок таким же образом: после жалоб, от бабули Аньес.       Отец был одет в длинный плащ из плотной чёрной ткани, который он называл мантией: на фоне заснеженного пейзажа он выглядел фантастическим созданием, пришельцем из иного мира. Его капюшон срывало ветром; он дважды накинул его обратно, а в третий раз уже не стал.       Элиан почему-то вспомнил, как Вероника описала своё впечатление о Париже, когда они с Франсисом вернулись из первой поездки: они собирались сделать фото на площади возле Триумфальной арки и долго топтались, ища ракурс, пока Вероника не вступила шпилькой новых дорогих босоножек в хрустящую кучу собачьего — предположительно собачьего — дерьма, взявшегося корочкой на солнце.       Так вот. Ему казалось, что отец — это, может, и не Триумфальная арка, но подобие Эйфелевой башни (или что там у них в Париже ещё есть… Лувр?), а он, Элиан — это та самая куча, которую не успели раскрошить каблуком, потому он и портит собой вид, достойный картины.       Но отлипнуть от отца, не напрашиваться на прогулки, не вовлекать его в свою бесцветную жизнь ещё глубже он уже не мог.       Отец, в свою очередь, не обманул, сказав, что всегда найдёт для Элиана время. Чем бы он ни был занят, он это бросал и вставал из-за стола, готовый наматывать круги по территории школы и ёжиться от сквозняка в беседке — и болтать о мире тонком и грубом. Слушать Элианову музыку. Молчать.       В один из таких вечеров, когда они сидели на скамье в беседке плечом к плечу, скованные проводом наушников, Элиан спросил:       — Вам не скучно?       — Нет, а вам?       Элиан пожал плечами.       — Я люблю музыку.       Это было очевидным утверждением — до той степени, что произносить его вслух казалось лишним. Заподозрил ли что-нибудь отец? К примеру, то, что на самом деле Элиан в такие мгновения любил не саму музыку, а то, как она объединяла их, как одни и те же ритмы струились сквозь их сознания и роднили их, таких в сущности несовместимых.       Отец, поразмыслив, добавил:       — Жизнь священника довольно созерцательна. К тому же…       — Ну да, — перебил Элиан, — когда вас не отправляют к чёрту на куличики учить всяких недоносков богословию.       Как был с отрешённым лицом и ровным дыханием, отец вынул наушник из уха и перевёл взгляд на Элиана. Своим тотальным присутствием он сливался с серыми колоннами, балюстрадой и столом, с блеском снежных сугробов на фоне, с извилистостью теней.       Элиан смотрел на него и снова чувствовал себя чужеродным элементом, ротозеем на выставке; завидовал штилю в ясных глазах… У Моны Лизы в Лувре, подумал он, улыбка Даниэля Дюфо.       — Кого это вы назвали недоноском? — наконец спросил отец.       «Себя конечно», — ответил бы Элиан, если бы такая честность между ними была уместна. Впрочем, отец как будто прочёл его мысль и глядел испытующе и долго. Не выдержав, Элиан вперился в экран телефона.       — Образно говоря.       — Мне здесь нравится. Климат, много солнца и тишины… Я, кажется, говорил вам.       Говорил. Этого Элиану и надо было — убедится вновь, что отца не одолевают дурные мыслишки навсегда отсюда свинтить в какую-нибудь роскошную церковь, какими Лош похвастаться не мог.       — К тому же, — отец, видимо, вспомнил, на чём остановился, — нет ничего плохого в том, чтобы молчать, когда сказать нечего. Это целая добродетель.       Элиан на это согласно помолчал.

*****

      В другой раз он намерился позвать отца в библиотеку, где, как он узнал на днях от Грегуара, в секции прикладных наук поставили отдельный стеллаж с книгами по статистике и вероятностям: не самое захватывающее чтиво, но для разнообразия бы сгодилось.       Пригласить на настоящую выставку или в музей у него бы не хватило денег; кроме того, чтобы покинуть территорию школы, требовалось письменное разрешение директрисы, а то и родительское. О последнем можно было не мечтать. Библиотека же была и бесплатна, и вполне интимна, и у Элиана появился бы шанс прикинуться культурным человеком.       В кураторском кабинете в тот день он застал Ложечку: она сидела у окна, с её колен и на кушетку спадала отцова мантия.       — Вас не учили стучать? — спросила она холодным тоном, только он отворил дверь.       — А что, я мог вам помешать?       — Здравствуйте, Элиан.       Отец улыбнулся и засуетился: спрятал какую-то толстую тетрадь в ящик стола, убрал книги на книжную полку, положил телефон в карман…       — У вас пуговица разболталась, — сказала Ложечка и потеребила металлическую пуговицу с узором на воротнике мантии. — Могу закрепить.       — Не беспокойтесь. Я с иголками и нитками на «ты». Одна рукодельница в Париже многому меня научила.       — Вы рассказывали. Мадам Пайе?       — Да, точно. — Он подошёл к кушетке и, забрав из рук Ложечки мантию, повесил её на сгиб локтя. — У нас с Юнесом намечена воспитательная беседа. Вы извините нас?       Услышав это, Элиан забыл, что уж было начал ревновать к неизвестной мадам Пайе, о которой даже Ложечка знала, а он — нет. Это потеряло всякое значение в сравнении с тем, что отец только что соврал ради прихоти Элиана. Охваченный жаром восхищения, он без раздумий опустился бы на колени, заполз бы к отцу под сутану и взял бы у него в рот; он бы сделал это молниеносно: чтобы ни отец, ни Ложечка не осознали. Таинство благодарности. Спасибо, Даниэль, спасибо, что выбираете меня.

****

      Новый стеллаж отца не впечатлил. Порассматривав книги с вежливым почти-интересом, он вот бы уже повёл Элиана в секцию художественной литературы: «Дитя моё, вы любите романы?» — «Ну, э-э…»       Но тут перед ними появился Грегуар, и вежливо, без разговоров, обойти его не получилось.       — Вы уже уходите?       — Нет, — ответил отец, — мы идём туда.       Он указал рукой влево, где на одном из стеллажей была привинчена табличка: «Литература и риторика».       — А новые книги вы посмотрели? И ты и он?       — Мы… ознакомились. Было любопытно.       — Со всеми? — Грегуар не отставал и не сдавался, шёл с отцом нога в ногу. — Очень быстро вы познакомились. Не может быть.       — Кое-какие оставили на потом. А что тут есть из французской литературы? Я романов не читал сто лет!       — Ты, наверное, считать не умеешь, — заметил Грегуар. — Люди столько не живут.       Элиан хрюкнул и проглотил смешок. А отец честно смеялся.       — Да, математика — не мой конёк. То есть, я хотел сказать, математика вообще не конёк. Я имел в виду, что… Ах, ладно.       — Значит так, — Грегуар поправил очки на носу и деловито ткнул пальцем вперёд: — Сначала идёт американская, за ней — английская, за ней — немецкая, а за ней — французская. Запомнил?       — Да, спасибо.       — Я покажу. — По дороге он заговорил снова: — Вообще-то в романах врут. Не советую читать их.       — Неужели? — удивился отец. Само собой, понарошку.       — Я читал один. Там было написано, что мальчик разговаривал с лисой. Но лисы же не говорят. Зачем писать такое? Кто-то возьмёт и поверит.       — Мне кажется, это не ложь. Просто некоторым людям…       Раздув щёки, Элиан шумно выдохнул. Ну давайте, отец Дюфо — попытка номер два: объясните Грегуару, что да как в литературе и в жизни.       Дискуссия — бесцельная, заведомо проигранная — продолжалась до тех пор, пока Элиан не решил взять дело в свои руки.       Поднеся телефон к уху, он притворился, что отвечает на звонок, и тем временем побрёл в противоположную от литературной секции сторону; а как только две спины — прямая и чёрная и другая, несколько сутулая, в жилетке из гобелена — скрылись из виду, юркнул в секцию естественных наук.       Стоило чуточку напрячь память, и ноги принесли его прямо к нужной полке: перед ним пестрел корешок энциклопедии по насекомым, — увесистой, с цветными картинками и заумными статьями.       Однажды он рассказал Грегуару про муравьёв-разведчиков, и тот, заворожённый парой нехитрых фактов, отыскал энциклопедию и заставил Элиана вместе с ним пролистать её от и до несколько раз.       Эта одержимость продлилась недолго, всего неделю или около того, в течение которой Элиан едва не наизусть выучил расположение книги на полке. Теперь оставалось лишь понадеяться, что фокус удастся.       Перепрятав энциклопедию в секцию с трудами по философии — слегка наискосок от естественных наук, — он вернулся к стеллажам с художественной литературой и напоказ убрал телефон от уха.       Грегуар, как примерный библиотекарь, сделал ему замечание, а отец в это время с самым озадаченным выражением на лице снимал книги с полок и, повертев в руках, ставил их обратно.       — Вот, Грегуар, давай посмотрим, — говорил он по-библиотечному тихо, — к примеру, Виктор Гюго. Что тут у нас? «Человек, который смеётся»… Нет. Нет, это никуда не годится. Секунду, — и Гюго возвращался в книжный ряд. Отец шёл вглубь между стеллажами. — А вот «Маленький принц», это куда лучше. Или… погоди, это же в нём лис говорит?       Он, видимо, в бессилии потёр лоб, и тогда Элиан понял, что пора.       — Слушай, Грегуар, — позвал он. — А помнишь, была такая энциклопедия про пауков, сколопендр и…       — И муравьёв? — Грегуар расплылся в улыбке; очки снова подпрыгнули на его щеках.       — Ага. Не хочешь показать?       — Хорошо. Если тебе и тебе, — он по очереди глянул на них, — интересно, я покажу.       Элиан поймал короткий взгляд отца и еле кивнул. Тот, — потому ли, что уловил сигнал, или просто потому, что такой у него был уже настрой, — согласился: неси, Грегуар, свою энциклопедию.       Оставшись вдвоём, они молчали до тех пор, пока бормотание Грегуара не затерялось в дальних секциях. Тишина показалась Элиану стыдной. Он спрятал руки в карманы и отвернулся к полкам.       — Ну, и какие жанры вранья вам нравятся?       Отец успел лишь усмехнуться вопросу, как из другого конца библиотеки раздался Грегуаров возглас: «Её нет!»       — Не может быть! — отозвался Элиан. — Взял кто-то?       — Никто не брал!       — Поищи! — крикнул он и прогулялся вдоль стеллажа.       Никакая из книг не цепляла взор. Если бы ему попался Кронин, он бы порассуждал о нём не хуже отца: ой, нет, никуда не годится, лучше бы это был роман о Даниэле Дюфо… А так Элиан не то чтобы чтец.       — Говорю же, нет её!       — Переставили, значит!       — Никто не мог её переставить!       — Да кто угодно мог!       Не услышав ответа, он вынул из книжного ряда первое, что попалось: твёрдая обложка цвета сепии, немного сбит нижний уголок. Безразлично полистав книгу, он наткнулся на карточку-календарь 2006-го года и выронил её на пол. С обратной стороны был изображён щенок, резвящийся в траве.       Только сейчас, подбирая календарь, он заметил, что там, в нескольких метрах от него, вокруг отца царит неподвижность. Ни шороха, ни скрипа половиц. Он поднял глаза.       Отец смотрел на него без недовольства: запоздалое понимание вычертило ровную линию рта — и больше ни в чём не отразилось.       — Это… вы? — спросил он наконец.       — Ну, если это не вы, то… — Элиан пожал плечами и втиснул книгу обратно в ряд.       Отец подступил одним широким шагом.       — Он же нервничает. Не стоило с ним так.       — В течение часа он её найдёт. — Элиан бросил календарь на книги и пошаркал дальше. — Я знаю, что я делаю.       — Хорошо.       — И Грегуара я тоже знаю.       — Я вам верю.       — Вы бы и до зав… — он запнулся.       До него вдруг дошло, что отец не собирался ни спорить с ним, ни обвинять.       Все разом оправдания потеряли смысл. Но Элиану всё ещё хотелось их озвучить: невысказанные, они как будто не существовали, и сам он поверить в них не мог.       К примеру, «вы бы и до завтра его не переслушали» — это о том, как он заботится об отце и ценит его время; а «если не найдёт, я помогу» — о готовности расхлёбывать последствия. У него, если так подумать, всё схвачено. Он же не монстр, в конце концов, чтобы со злым умыслом вот так, без веской причины…       А отцу, чтобы верить, доказательства были не нужны. Он, в привычной задумчивости, скользнул пальцами по корешкам, остановился на одном зелёном и обронил:       — Только первый том… А где остальные? Ваших рук дело, дитя моё?       Элиан наклонился, чтобы разобрать название на корешке, потонувшем в отцовой тени. Это был Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени».       — Да нет. Зачем мне…       Отец кивнул.       — Я видел их в учительской.       Он вытащил книгу и раскрыл наугад, пока Элиан соображал, что это только что было: шутка? флирт? Очевидно же, что ему эти тома не сдались. Для чего спрашивать?       — Красочный язык. Просто невероятный, — шептал тем временем отец. — На какой странице ни открой… Знаете, его можно читать с конца и всё равно наслаждаться.       Наблюдая, как чужие пальцы гладят острые страничные края, Элиан почему-то вспомнил незнакомку в библиотеке Сен-Лис. Если бы Грегуар не угрожал им возвращением с минуты на минуту, Элиан бы расстегнул рубашку и сказал: «Не хотите потрогать? Там, в центре, что-то есть».       — Вы читали?       — Я… — он очнулся и сглотнул.       Вот и настал момент, когда отец копнул так глубоко, что лучше бы Элиану сейчас же провалиться. Не читал и никогда не прочтёт. И, значит, поэтому никогда не дождётся этих рук. Чем ещё заслужить их, если не чтением скучных толстых книг?       Спасительная идея озарила внезапно, но из его уст — уст интеллектуала-самозванца — прозвучала жалко:       — Мы ещё не проходили его.       — О, конечно, — отец, как ни в чём не бывало, перелистнул страницу. — В лицее, да, в терминальном вам его точно зададут.             Даже в затенённом уголке, куда дотягивался лишь рассеянный свет потолочной лампы, в глазах отца был заметен блеск. Элиан застыл, глядя на него как на спустившееся с небес божество с заповедями в руках. А затем — он выдал раньше, чем успел обдумать:       — Он был геем.       Что-то такое он недавно в инстаграме читал.       — Да?       И вопрос — не вопрос, и отец — всё ещё не человек. Только вежливое как-бы-удивление, ничем не лучше почти-интереса, с которым тот увлёк Элиана вот сюда. Брови приподнялись, глаза были опущены, образовалась тонкая мгла между губ. Лицо удлинилось, как будто ото лба и до переносицы отец хотел бы принадлежать моменту (но чтобы он услышал и правда понял Элианово утверждение — нет, этого бы Элиан не сказал); всё остальное в нём стремилось вниз, в томик Пруста.       — Вот как, — снова отозвался он. Теперь никакой вопросительности в его голосе не звучало. Пробежал взглядом ещё по нескольким строкам и вскоре закрыл книгу. — И что?       Элиана бросило в жар.       До этой секунды он каменел в страхе. Образ отца вот-вот бы сокрушился под давлением узости религиозного мышления. Элиан боялся этого и вместе с тем ждал. Как, наверное, нелегко было взойти на этот божественный пьедестал и как, оказывается, запросто можно оттуда свалиться: чуть сморщенный нос или брезгливое подрагивание в уголках рта — и прежнего Даниэля нет.       Однако своим «и что», совершенно здравым уточнением, отец, кажется, выставил Элиана зашоренным дураком.       — Ничего, — пробубнил он и отвернулся.       Само собой, ничего. Но, о, как бы хотелось, чтобы что-то!.. Чтобы один-единственный раз это означало хоть что-нибудь.       Ещё немного помявшись, он оправдался:       — Я в интернете прочитал. Может, и неправда.       — Всякое может быть. — Отец изучал книги на полке в противоположном стеллаже. — В романах, видите, тоже врут. Однако врут ли.       Ладно. Элиан аккуратно взглянул на него. В этот раз отец не сорвался со своего пьедестала, и ясно почему: никакого личного мнения. Даже сейчас он не ходит по краю, держится серединки, как всегда, такой порядочный и кроткий. Как будто догадывается, что у Элиана порой руки чешутся его столкнуть.       — Вам в семинарии говорили? Ну, о Прусте.       — В семинарии о таких вещах, на моей памяти, не говорят.       — Тогда откуда вы знаете?       — По-вашему, — его тон повеселел, — я, кроме романов и семинарских лекций, ничего в жизни не видел?       Элиан, как он надеялся, невинно пожал плечами и не ответил. Но отец вдруг поставил очередную книгу на полку, отступил от стеллажа на шаг и с обуявшей его иронией, с меланхолией во всём своём виде согласился:       — Мне и самому так кажется иногда.       Тем же вечером Элиан решил перечитать Кронина. Если уж он сам не сделается книгой, то, может быть, блеснёт умом.