В моей голове

      Что касается ритуала самоудовлетворения, в нём кое-что изменилось.       К Элиану вернулась способность возбуждаться так же легко и безболезненно, как раньше: он открывал свою тайную коллекцию — или инстаграм Мишель — и дальше всё происходило механически, как по накатанной.       Иногда, когда фотографии ему приедались, он искал порно — не такое, какое давненько ему прислал Маэ: без мужчин; одной девушки, ласкающей себя, было достаточно. Это случалось при свете дня, по нужде и привычке: завтрак, учёба, стритбол, если снега на площадке нет, торопливый оргазм, — Элиан мысленно вычёркивал пункты из списка дел, — затем душ и кровать. Кому-то, чтобы держать себя в узде, необходимо было воздерживаться; ему — регулярно опустошать себя.       И только ночью, если днём ему удавалось пережить что-нибудь эдакое — отец, солгавший ради него Ложечке, был потрясением, перевернувшим в его голове всё вверх дном, — он впадал в яростную мастурбацию: выдёргивал охапку салфеток, укрывался с головой и не понимал, душит ли его от чувства вины или от недостатка кислорода.       В моменты, когда он вот-вот бы кончил, он воображал лицо отца: озадаченное, убийственно осуждающее — в общем такое, каким оно могло быть, если бы Элиан всё-таки рискнул ему насильно отсосать, а вовсе не таким, каким оно выглядело… да хоть в тот раз в беседке, когда они впервые пошли туда вместе: невозмутимым, всепрощающим, с цветущими от поздне-ноябрьского холода розами или тюльпанами на щеках… Элиан не особенно разбирался в цветах.       Обыкновенный человек. Если бы только это было правдой. Элиан изо всех сил пытался найти в нём обычность, испытать её.       В последнюю встречу в беседке он умудрился своровать стакан, из которого отец пил кофе. И теперь, когда дежурный после отбоя прошёлся по этажу и закрыл двери спален, Элиан выжидал, чтобы в наступившей глухоте ночи, не потревоженной ни криком птиц, ни лаем собак, ни отдалённым смешком или писком телефона, простереть руку к прикроватной тумбе, нырнуть во мрак, клубящийся на нижних полках, и вытащить стакан в свет фонаря — в одиннадцать ночи и тот погаснет.       Он старался ворочаться так тихо, чтобы ни одна пружина в его матрасе не скрипнула; малейший шорох, ему казалось, выдаст его — его рандеву с этим смехотворным идолом, свидетельством того, что Даниэль, как и всякий обыкновенный человек, правда существует. Один крепкий, как золотистая нить, во́лос, который Элиан тайком снял с отцовой мантии, он, к сожалению, потерял. Но стакан…       Он касался сглаженного картонного краешка губами, вёл языком, аромат кофе ещё не до конца выветрился; совсем не сладко, потому что отец не кладёт сахар.       Хотелось растерзать картон зубами так, как бы Элиан впивался в его тело. Металлические брекеты распороли бы кожу, причинили бы столько боли, что отец неосознанно бы оттолкнул, или вскрикнул, или чертыхнулся — залился бы капельками крови, как цветок утренней росой.       В конце концов Элиан, будь он немного безумней, продел бы сквозь этот стакан свой член, с удовольствием пробил бы хлипкое дно, но тогда идол бы сломался. Так что даже на гребне оргазма он оставался благоразумен. Он, сорвавшись в бездну, уже в полёте вдруг научился управлять собой.              Открытием стало и то, что во многих песнях, которые он уже не единожды слышал, пели о нём.       Его мозг избирательно зацикливался на отдельных фразах, и он днями не мог выбросить их из головы. К примеру, он не запоминал, как Sinead поёт «I love you», но от       I'll kill a dragon for you       I'll       die       в груди сдавливало. Он исторгал эти слова в подушку или выдыхал с дымом, когда в одиночестве курил, и удивлялся, это ли называют любовью.       Ему, конечно, нравилась одна девчонка, он тогда был в детском саду. Также ему, можно сказать, нравится Мишель. Не её личность, а, как повелось, её бёдра, ноги и плоский, мягкий с виду живот с впадинкой пупка, как маленький водоворот на волнующемся море.       Но никому и никогда он бы не сказал, что готов умереть. Может быть, только Франсису и то лишь теперь, когда самого Франсиса больше нет. Легко клясться тому, кому клятвы не нужны.       И был Даниэль. Была колибри.       Отличительной чертой всех обыкновенных людей, Элиан знал наверняка, было то, что они говорили одно, а делали другое. Пусть они не в полной мере противоречили себе, но хотя бы в чём-то, из-за бревна в собственном глазу — да, Элиан часто ловил окружающих на этом. Франсис, к досаде, в этом не отличался: обещал всегда защищать Элиана, а сам…       Отец громких обещаний не давал, но, к изумлению, держал своё слово.       Он всегда оказывался на его, Элиана, стороне. При всех возможных вариантах он без тени на лице, без горечи в тоне предпочитал Элиана всем остальным, верил ему — или очень хорошо скрывал, если всё-таки не верил, — и никогда не шёл наперекор. Обыкновенные люди так не поступают, и не только потому, что забывают о данных обещаниях, но и потому, что Элиан попросту не стоит жертв. А отец?       Элиан бы сделал для него что угодно. Жил бы в его мудрёной шкатулке, стал бы его тайной, тёмной отрадой, крепкой — вышедшей из-под папашиных рук — грушей для битья. Какая привилегия — видеть обратную сторону луны. Он безумно хотел, но совершенно не мог: отцу ничего от него не нужно! Только учись сносно, не ломай никому носы и прикидывайся, что тебе хорошо спится. Прихотливая птица — это колибри, а вовсе не Даниэль Дюфо. Может, потому Элиан вдруг и вожделел его, мужчину, потому что ничем, кроме своего закалённого тела — колени не в счёт, — не сумел бы его впечатлить?       Тело — храм души. Когда он услышал это во время прогулки, то сдуру выдал: «Ваше — да». И стало ясно, почему ему казалось, будто самими только мыслями о проникновении в это тело он оскверняет весь христианский мир.       — Простите? — отец тогда неподдельно широко раскрыл глаза.       — Имею в виду, я бы хотел себе пирсинг, — соврал Элиан. — В брови или… лучше в языке. А по Библии это вроде как плохо.       — Да, нежелательно, — ответил отец таким же тоном, каким обычно говорит: негигиенично. — Но ваше тело, что бы вы с ним ни делали, всегда останется для вас храмом.       Моё тело, рявкнул бы он, — бордель.       Эта пропасть между борделем и храмом потихоньку отравляла каждую их встречу, каждую улыбку Даниэля, его необъяснимо, невыносимо ласковый взгляд.

*****

      Нередко Элиан подумывал о том, чтобы, как в былые времена, затеять какую-нибудь гадость: ввязаться в драку или повздорить с Нуар. На худой конец он мог нарисовать краской из баллончика огромный уродливый член на каменном заборе прямо под окном кураторского кабинета — что угодно сгодилось бы, лишь бы возмутить отца, вызвать в нём хотя бы подобие безобразной, недостойной эмоции.       Но если бы тот опять не поддался, если бы снова в спокойствии взирал так, будто это нелепая случайность, не имеющая к нему никакого отношения, Элиан бы, наверное, возненавидел себя.       Чего он добивался?       Спрашивая себя об этом, он не находил благородных причин. Правда была ужасна в своей простоте: ему хотелось ублажать себя, воображая отца разгневанным и потому доступным, и не стыдиться, не испытывать отвращения к себе, не доходить до крайних ухищрений фантазии. О такой банальщине он бы даже в блокнот не написал. Бесполезные, сказал бы Франсис, заморочки. Впрочем, недавно он всё-таки попробовал писать — надеясь избавиться от навязчивых мыслей.       В тот день биология была последним уроком. Элиан дождался, пока все выйдут из класса, и спросил у Ложечки, может ли он ещё немного посидеть. Та, вытерев с доски, обернулась, оглядела парту перед ним: телефон с наушниками, ручка и блокнот. Ему казалось, она должна была понять, что намечается сеанс самотерапии.       — Посидите. — Закрыв ноутбук, она отсоединила его от зарядки, взяла под мышку и направилась к выходу. — Я буду в учительской. Закончите — дайте знать.       Он остался один. За окном пошёл снег, редкий и неохотный, как будто кто-то по случайности ронял его тут и там.       Под музыку он раскрыл блокнот. Начал с нового листа: вдруг придётся вырвать и уничтожить, сжевать. Но слова не шли. Бессловесные образы в голове, смешанные с одиноким воплем, или стоном, или бесстыжей мольбой, существовали неделимым клубком страсти. И только Элиан пытался его распутать, разложить рукописными завитками на бумаге, всё превращалось в ложь.       Он писал «я хочу…» — и сомневался: разве это он? Он сам не свой, когда ночами доводит себя до изнеможения.       Да и хочет ли?       Он бы не отказался, то есть он бы не сопротивлялся — по крайней мере, так он думал, когда думал мимолётно, — если бы кое-кто (он умышленно не корябал его имя на этой странице), держа его за голову, вставил бы член ему в горло так глубоко, чтобы он уткнулся в чужой живот, в курчавый лобок, и не дышал до позыва вырвать, до слёз, ручьём текущих через нос.       Миг этой фантазии до боли возбуждал, но, когда он натягивал её на скелет грамматики и синтаксиса, она оказывалась кособоким чучелом. Вне его воображения, как и некоторые бактерии вне человеческого тела, она не жила, а к тому же теперь, выбравшись на бумагу, делала Элиана уязвимым.       Тут он уловил движение сбоку и инстинктивно захлопнул блокнот.       На парте через ряд, болтая ногами над полом, сидела Фернандес. Она ухмылялась ему.       — Чё надо? — спросил он, вынув наушники.       — Кабинет закрыть. — На указательном пальце она раскручивала металлическое кольцо с ключом.       — Мы с Ложечкой договорились.       — Она думала, ты забыл и слинял — и отправила меня.       — Как видишь, не забыл. Отвянь. — Он потянулся к телефону, но Фернандес продолжала скалиться и молчать. — Чё ещё?       — Что пишешь? Мемуары?       — Не твоё дело.       Ему захотелось накрыть блокнот рукой, защитить его, но он не мог позволить себе эту слабость: Фернандес не спускала с него глаз.       — Секретики?       — Это Маэ тебя подослал? — Маловероятно, решил он, но зачем ещё ей понадобилось его доставать? — Пускай сам спросит.       — Пф-ф, — она поморщилась. — Я имела в виду ваши с Олафом секретики. А то чего тебя так корчит каждый раз, как я оказываюсь рядом с твоим дневничком?       Давно, как только он начал вести блокнот по совету Круара, Маэ попросил не упоминать себя в записях. Элиан согласился, хотя было очевидно, что некоторые события, в которых Маэ участвовал, он не сможет обойти стороной. Его якобы-дружба с Маэ стала стержнем его новой жизни — той, в которой он больше не был буйным дикарём-одиночкой. О ком ещё, кроме Франсиса и Маэ, ему оставалось писать?       Чтобы отчасти исполнить просьбу, он выдумал сокращать имя Маэ до одной буквы (со временем эта привычка распространилась на всех, кто попадал на страницы его блокнота). И никто из тех, кто слышал, как они обращаются друг к другу по фамилии, не догадался бы, что в личных записях Элиан зовёт его просто «О». Никто, кроме, видимо, Фернандес.       Что ж, правда: в его блокноте всякого хватало — и о Маэ с Анной, и о самой Фернандес. И если бы только это, Элиан бы рискнул ей всё показать.       — Мне ваши тёрки с Маэ до жопы, — заключил он, вставая, — я о них не пишу.       Поставив рюкзак на стул, он намеревался спрятать блокнот и ручку. Фернандес тем временем выдала:       — А если я его заберу?       — Кого?       — Дневничок.       Элиан перевёл взгляд с блокнота в своих руках на Фернандес. Та закинула ногу на ногу, закусила губу и сияла коварством.       Пусть заберёт — мелькнуло в мыслях. Пусть попытается. У них есть ключ.       Если Элиан будет достаточно проворен, выдернет ключ из её рук, закроет класс изнутри — и накормит эту гривастую пони своими признаниями о том, как бы ему хотелось, чтобы и он отца в рот, и отец его… Пусть. Пусть отцу настучат об этом, скажут: он пытался изнасиловать её, возил мятым комом бумаги ей по дёснам, пихал в неё свои негодные пальцы. Пусть отец слушает и представляет Элиана похотливым чудовищем. Элиан ему ответит: это всё из-за вас.       Он бросил блокнот обратно на парту, не моргая.       — Давай.       — М-м? — Фернандес вскинула бровь.       — Бери. Вот он. — И он улыбнулся, не сумел сдержать довольства своим планом.       Но Фернандес сразу поёжилась и спрыгнула на пол.       — Фу. Ты такой страшный. Поменьше открывай рот.       Оставив ключ на парте, она вышла. Элиан ещё немного постоял, улыбаясь пустоте.       В некотором смысле он был рад, что они не устроили дебош.       Фернандес бы не терпела и не извивалась жертвой в его руках, врезала бы каким-нибудь микроскопом ему между ног или по башке. И не ошиблась бы. На остывшую голову он это понимал. Она не дура. В последнее время она во всём была права. И пугалась, наверное, совсем не его улыбки.       Вот так и выходило, что многое, обитающее в его голове, не стоило облекать в слова, потому что перейти от слов к делу было куда проще. Уж лучше он с наступлением ночи снова будет целоваться со стаканом и воображать, как Даниэль слизывает с губ молочные капли… Вам точно без сахара, отец?       В одну из таких ночей он кончил в стакан. Пришлось вымыть. И всё равно из мини-репрезентации Даниэля идол превратился в странно пахнущий кусок картона.       На следующий же день Элиан позвал отца на прогулку, чтобы раздобыть новый стакан.       Его метод был безотказным: они покупали кофе и гуляли по вечереющим аллеям, чтобы согреться, а затем прощались где-то у библиотеки, на полпути до общежития — в одну сторону, и до учебного корпуса — в другую; тогда Элиан, весь из себя обходительный, протягивал руку и предлагал: «Давайте выброшу», — и отец послушно отдавал. У общежития как раз была урна, так что Элиан, если бы понадобилось, запросто бы оправдался.       В этот раз он поступил точно так же: слово в слово и жест в жест — это опять сработало. (Этот текст в открытом доступе есть лишь на ficбуке, если вы нашли его на другом сайте или ресурсе, то знайте, что своего благословения на это автор не давал) Он легко вставил стакан отца в свой, не вдавливал; внутренняя поверхность была покрыта тонким слоем пенки, а края остались нетронутыми, первозданными после Даниэлевых губ.       Довольный собой, Элиан возвращался к общежитию, когда со стороны стадиона, из тени и в свет фонаря, выступила угловатая фигура. Это был безымянный ученик из первого с крашеной чёлкой.       Элиан замедлился, надеясь, что тот уйдёт вперёд. Но вот, они пересеклись взглядами — и убедительной причины топтаться поодаль не нашлось. Тем более безымянный уже вовсю ему лыбился.       Переложив стаканы из одной руки в другую, Элиан начал усиленно соображать. Обычно он свой стакан выбрасывал, а Даниэлев проносил в общежитие с собой. Если повторить то же самое сейчас, не посчитает ли безымянный это странным?       — Ты игноришь нас? — без претензии спросил тот, когда они поравнялись. У него была привычка щёлкать пальцами и покачивать головой. Младшеклассницы, стоявшие на линейке первого сентября прямо перед Элианом, поговаривали, он сочиняет музыку. — Юсуф скоро плакать за тобой начнёт.       Щёлк-щёлк.       — Пусть напишет, если ему надо. Или подойдёт.       — Ты ж его знаешь.       — Знаю.       Стоило ему пару раз не ответить на сообщения — Юсуф перестал писать. Подойти бы тоже не подошёл: не в его правилах было упрашивать малолеток играть с ним; только с важным видом разрешать, когда те упрашивают его. По крайней мере, так Элиан это понимал.       — Сержьо тоже не играет, — добавил безымянный. — Вроде как девушку завёл.       Элиан не стал уточнять. Всё и так было ясно.       Они приближались к урне. Между ею и Элианом, по его правую руку, как раз шёл безымянный. Он тащился таким вялым шагом, что Элиан не сумел бы отстать и при этом не привлечь внимания. А уж если привлечёт, придётся, как нормальному человеку, выбросить оба стакана. А если не оба — то ни один.       Пока он раздумывал, урна осталась позади. Они вошли в общежитие, получили от консьержа ключи и направились к лестнице. Элиан поднимался вразвалочку, одной рукой расстёгивал куртку, а другую, со стаканами, держал при себе.       Безымянный, к счастью, ничего не замечал. Они завернули в коридор.       — Так ты теперь, что, вообще не придёшь?       Щёлк-щёлк.       — Снег сойдёт — и приду.       — Да мы за пять минут его растопчем.       — Жду приглашения от Юсуфа, — пошутил Элиан — абсолютно искренне, ведь до двери в его спальню оставался с десяток шагов.       Всю дорогу от фонарного столба, где они встретились, и до этого мгновенья он мечтал, как бы поскорее закрыться наедине.       — Жди, — безымянный хохотнул. — Я передам ему. А эт, кстати, что?       Элиан уже вынул ключ, поднёс его к замку — и всё равно замер.       — Да так, — брякнул он, толком не оглянувшись. А оглянулся — конечно же безымянный таращился на стаканы в его руке.       — Забыл выбросить?       Щёлк.       Элиан знал, что не обязан отвечать. Если ему некомфортно, если ему кажется, что в его личное пространство вторгаются, он может — а согласно Арно и вовсе должен — дать вежливый отпор.       На практике это никогда не работало. Вот Элиан сейчас скажет: «Извини, не хочу отвечать», а завтра все в школе будут это обсасывать. Разве с домашкой по латыни не так вышло? Толку ему с его прав, если другим на них плевать.       — Ладно, — он повернулся к безымянному и прислонился к стене. — Только никому.       Безымянный соединил средний и большой пальцы, но щёлкать не стал. На ногте большого виднелся остаток чёрного лака. Элиан вспомнил слова Маэ: педрила. Была ли тут какая-то связь? Он сосредоточился на кляксе, пока говорил — и говорил ей, то есть ему, этому пятну Рашель. Или Рюшон? Ну уж точно не Ришелье.       — В общем я это, по ночам у себя курю. А… — Щёлк. — Сам понимаешь, окурки в окно потом не выбросишь. И в мусорное ведро. — Щёлк. Щёлк. — В унитаз смоешь — засорится. Ну, в общем… Я их до поры до времени в стаканах держу.       — Ты же… — безымянный мигом зыркнул на дверь Элиановой спальни и прищурился. — Ты один живёшь, да? За какие заслуги?       — Сложилось так, — пожал он плечами.       Элиан, само собой, догадывался: Круар убедил директрису не подселять других к чумному, каким он был, Юнесу, чтобы не распространять его заразу.       — А можно, — щёлк, щёлк, щёлк, — я к тебе как-то ночью заскочу?       — Нет. Застукают же.       Элиан наконец провернул ключ в замке, но открывать дверь не стал. Светить внутренностями своего единственного в целом мире прибежища — дома все двери закрываются снаружи — он не хотел.       — Я с Жилем на короткой ноге, — шепнул безымянный. Речь шла об одном из дежурных. — Он сеструху мою трахает. Не сдаст.       — Ты гей? — спросил вдруг Элиан.       Безымянный моргнул безо всякого выражения, покосился на проходящего мимо Ноколя Нодэ и затем снова взглянул на Элиана.       — Нет.       — Би?       — А я тебе нравлюсь? — Дальше он и сам сообразил: — Или всё дело в том, что не нравлюсь?       Элиан внимательно посмотрел на него: плечи сбитые, квадратные под драповой тканью пальто, а голова для такого размаха маловата; лицо овальное, почти смазливое, на треть спрятано за индиговой ширмой ломких волос. Конечно же безымянный ему не нравился. Элиан не мог даже представить, каким тот должен быть, чтобы понравиться ему.       Но если бы перед ним стоял Даниэль семнадцати или восемнадцати лет, весь такой в отутюженной форме, то, каким бы он ни был — усыпанным прыщами, с идиотскими пробивающимися усиками, бесцветным и тонким или упитанным, как телёнок на забой, — Элиан без разговоров затащил бы его к себе, разъял бы на нём шелестящую рубашку с острыми, как бумага, манжетами и воротником: показывай, где ты там прячешь своего Иисуса.       Между тем сквозь мглу воображения снова выплыло лицо безымянного. Элиан взялся за дверную ручку и уклончиво ответил:       — Не то чтобы.       — Не то чтобы — что?       — Ни то, ни другое. Слушай, — вздохнул он, как будто безымянный вынудил его быть честным, — это моё личное пространство. Ты прикольный и всё такое, но я не хочу, чтобы ты приходил.       И он мигом просочился к себе в спальню. Безымянный сунул нос вслед за ним.       — И это никак не связано с тем, что я би?       Скрыв удивление — Элиан всё это время думал, что безымянный дразнит его, а вовсе не клеится, — он только предупредил: «Главное, Юсуфу не говори об этом. И Маэ».

*****

      Отец, конечно, не сравнился бы в ограниченности мышления с такими, как Маэ и Юсуф — это уже было доказано. Тем не менее, в одну из встреч в беседке Элиан, сам от себя не ожидая, припомнил, как однажды нашёл любовную записку, адресованную Анне кем-то из учениц. Он и думать об этом забыл, а теперь — как же она пришлась кстати: если Прусту — талантливому и мёртвому, в костюмчике по тогдашней моде — отец мог всякое простить, то как насчёт юных бесстыдниц, разгуливающих с ним по одним школьным коридорам?       — Анна всем срывает крыши, — начал он издалека, и отец тут же подхватил:       — И вам?       — Н-н, — протянул он, готовясь проинести это, — нет. Девушкам.       — Вот как, — без доли осуждения сказал отец.       — Я недавно наткнулся на одну записку…       Он стащил с головы шапку, вывернул наизнанку, бросил на стол, разделявший их с отцом, и, чтобы чем-то занять руки и глаза, стал выдёргивать торчащие из шва нитки. Те постоянно застревали в его волосах. Возможно, даже сейчас…       — Кому-то из-за Анны ночами не спится, — вздохнул он с жеманной мечтательностью, — домашка не делается, еда в горло не лезет… Представляете?       — Влюблённость — она такая.       — Какая — такая? — спросил он. Его пальцы замерли. Если потянет за эту нить, шов разойдётся. — Грешная?       — Сложная.       — Что насчёт греха?       — Дитя моё, грех может сопутствовать даже самым добрым намерениям. Но влюблённость сама по себе, конечно, не грех. — Тут отец взялся за край шапки. — Можно?       Элиан убрал руки под стол.       Сначала отец поднёс шов к глазам, разгладил стежки и всмотрелся, затем отстранил от себя шапку так, чтобы на неё лёг солнечный луч, единственный, забрёдший в беседку.       — Могу помочь.       — Не надо, — Элиан отказывался, но, в общем-то, не понимал почему.       — Всего пять минут, — заверил отец и поднялся. — Пойдёмте. У меня есть швейный набор.       Они вернулись в кабинет и, не снимая верхней одежды, принялись за дело.       Отец расчистил стол от бумаг и тетрадей, отодвинул часы и вынул из ящика игрушечный на вид сундучок, явно пластиковый, с имитацией резьбы и с хромированной защёлкой. Внутри хранились принадлежности для шитья.       Продев нитку в иголку, он попросил подсветить фонариком. Элиан встал коленями на стул, наполз на столешницу и направил свет на пальцы с иголкой так, чтобы не затенять шитьё.       Нависнув над шапкой, они молчали, едва не касались склонёнными головами. Элиан чуть выпрямился, чтобы видеть больше: как редко ему удавалось разглядеть отца вблизи.       Свет тёк по переносице и скулам, просачивался сквозь ресницы, оседал в порах и морщинках вокруг рта, путался в еле пробившейся щетине. Элиан бы выпил этот свет, своровал бы всё тепло, исходившее от отца, вместо того чтобы по капельке его вдыхать.       Никогда ещё их лица не оказывались на таком недвусмысленном расстоянии. И если бы он попросил: «Пожалуйста, поцелуйте меня», — это непременно должно было случиться. Не было ничего более естественного. Можно даже не просить, а тронуть отца за щеку или подбородок, дать о себе знать — и прижаться к нему губами или, по крайней мере, потереться виском о его висок, запустить руку в волосы на его затылке и притянуть к себе. Поцелуйте меня. Вам ничего не стоит.       «Вот так, — бормотал отец, заканчивая со швом. — Теперь всё в порядке…» Его голос звучал издевательски мягко, как будто он только что вылечил больного; осталось похлопать пациента по плечу и указать на дверь. Следующий!       У Элиана дрогнула рука с телефоном при мысли, что эта близость вот-вот оборвётся. Но если он сейчас же не заполучит Даниэля, придётся броситься в окно. Больше он этого не вынесет.       — У вас, наверное, устала рука. Извините.       Отец поднял глаза и буднично скользнул взглядом куда-то в сторону, как вдруг вновь посмотрел на Элиана — уже не вежливо и не дежурно. В мерцающем свете фонарика его зрачки расширились; Элиан неотрывно следил то за одним, то за другим. А тени на столе от часов и сундучка то удлинялись, то сплющивались от того, какой непослушной становилась его рука… Целуйте.       — Вам плохо? — спросил отец, и теперь его голос показался таким же зыбким, как тени. — На вас цвета нет.       — Да, — просипел Элиан.       — Боже правый. Воды?       Отец вскочил, вынул из Элиановой руки телефон и только потом, обернувшись вокруг оси, вероятно, понял, что воды в кабинете нет.       Элиан наконец шевельнулся и плюхнулся на стул, свесил руки, глотнул тёплый, до сих пор пахнущий отцом, воздух.       — Что за… запах? — спросил он, невидяще глядя перед собой туда, где только что был отец, а сейчас — уже не был.       Хотелось снова послушать про ладан или миро, про медово-лавандовое латте или, может, про мыло, шампунь, пену для бритья… Но отец прошагал к окну и распахнул его, затем ловко снял с себя мантию.       — Сдавал в химчистку. Может, поэтому… Вам душно?       — Угу.       — Идите-ка сюда.       Отец приблизился и то ли подал руку, то ли раскрыл её для объятия. Элиан не в полной мере понимал, чего от него ожидают, но не мог отказать этому жесту. Отец лишь поддержал его за локоть и подвёл окну.       Лицо обдало волной свежести. Он дёрнул собачку на куртке, но она на полпути застопорилась. Беспомощно цепляясь за неё вновь, он понял, что всё делает правильно и что бог, если существует, благоволит ему: отец убрал его руки и сам аккуратно расстегнул на нём куртку.       Элиан не смотрел. Его руки, лишённые дела, плавали в пространстве, хватались то за подоконник, то за тюль.       — Присядьте, — отец указал на кушетку.       Откинувшись на мягкую спинку, Элиан просунул палец за узел галстука и ослабил его. Закрыл глаза. Целовать его, очевидно, не собирались. Ну, тогда разденьте меня и выбросите из окна.       — Я сбегаю за водой, — голос отца донёсся с порога.       — Не надо.       — Мне нечем напоить вас…       — Не надо, — повторил Элиан.       — Значит, я позову мадам Арно. Не вставайте.       — Не уходите, а?       Голова перекатилась набок, и он умоляюще взглянул на отца. Тот поджал губы и вернулся к кушетке, опустился на край.       — Чем же я могу помочь?       — Галстук.       — Конечно.       Элиан успел только подсесть, а тёплые руки уже распускали узел. Опять с ним потом мучиться, завязывать…       Выправив галстук из-под воротника рубашки, отец стянул его с Элиановой шеи и бережно сложил в несколько раз.       — Это всё потому, что вы плохо спите.       — Угу.       — Из-за чего? — отец хмурился, и было неясно: он пытался казаться строгим или испытывал боль. Элиан лишь облизал губы и отвернулся, лёжа на спинке. — Точно не из-за Анны?       — Нет.       — Проблемы дома?       — Нет. — Элиан сощурился и посмотрел в окно, сияющее ослепительным светом. — То есть да, дома проблемы всегда. Но… Если я умру здесь, что вам за это будет?       — Вы собрались умирать? Послушайте, нам нужна медсестра.       — Вас упекут в тюрьму, да?       — Скорее всего так.       — Тогда ладно.       Взявшись за подлокотник, он сел ровно, повертел головой, наклонил вправо и влево, спрятал галстук в карман куртки и встал. Отец встал вместе с ним и предложил провести его до общежития. Элиан и на это сказал нет. Заходить в медпункт тоже смысла не имело. Он забрал с письменного стола телефон, цапнул шапку и махнул ею:       — Спасибо.       Последнее, что он отметил в выражении отца перед тем, как закрыть за собой дверь, — грёбаное христианское сочувствие.       Не гомофоб и не моралист, отец мог оказаться двуличной тварью, но и тут Элиан попал впросак. Он не питал иллюзий, будто, раскинувшись на кушетке, выглядел достаточно соблазнительно. Однако хищников, он считал, привлекает слабость и зависимость, и таким он, понарошку или нет, был. А отец тварью — не был.       “Диссонанс. Дилемма. Даниэль» — вот что он написал в блокноте по возвращении в комнату.       

*****

      Эти мысли — о диссонансах и дилеммах — томились на задворках сознания, пока он бодрствовал, но, стоило потушить свет и лечь в постель, тут же взметались на поверхность стеблями плюща — отец, наверное, сравнил бы их с чем-то более подходящим — из самых одичалых уголков, в полусне.       Едва помня себя, Элиан мог пролежать в лихорадке раздумий до близкого рассвета, когда вдалеке раздавался первый колокольный звон из коллегиальной церкви. Слышит ли его Даниэль, поднимается ли из тёплой постели, чтобы помолиться? Молится ли о безбожнике Элиане, и если да, то зачем?       Одним таким утром, к четвёртому, как ему думалось, удару в колокол, он стряхнул с себя оцепенение, сел в кровати легко и до головокружения быстро — и решил: он признается. О чём поёт колибри — неизвестно, но если он скажет, что ему из-за Даниэля ночами не спится, домашка не делается и еда в горло не лезет, то, в целом, не соврёт.       Он расскажет отцу о своих снах и о том, как ворует его стаканы, и посмотрит, что с этим праведником станет, когда речь пойдёт не о милых записках между девочками, а о нём, покусившемся на неприкосновенность куратора. О нём, разросшемся плесенью на отзывчивости и симпатии.       Он ведь правда не такой уж недоносок, отец должен хотя бы немного его любить, чтобы так за него вступаться, покупать латте и штопать швы. Но Элиан оказался недостаточно вместительным для всей этой доброты и заботы. Он так мелок, что всё, скормленное ему Даниэлем, идёт наружу вместе с жёлчью.       По ощущениям он извергался лавой, когда в последний раз кончал. Жгучие соки заполнили его, раскалили его слёзы, подступили кислотой к горлу, покалывали язык — но всё это вскоре прекратится.       На носу было Рождество, и не было ничего лучше, чем испачкать Даниэля в такой праздник.       До безумия хотелось испортить эту чистоту.