Twisted to the End

На сцене царила тишина. Мягкий свет прожекторов вырисовывал фигуры на полу, а тени пульсировали в такт невидимой музыке. Шут, словно воплощение хаоса, с широкой улыбкой восседал в своей импровизированной ложе, а его руки, тонкие и ловкие, играли с невидимыми нитями. Ванилла – возвышенный и гордый, стоял посреди сцены.  Словно главный герой, ей богу. Его золотистые завитки украшений мерцали, словно пойманный в плен свет солнца. Вот только находились они во тьме. Его движения были резкими, неестественными — он был марионеткой. — Танцуй же. — голос Шута прорезал пространство, будто шепот и смех одновременно. — Разве не в этом твое предназначение?  Ванилла, которого нити театра крепко держали за запястья и щиколотки, пытался сопротивляться. Он чувствовал, как каждый шаг отзывается в нем унижением. Он, высокородный и утонченный, должен был выполнять указания этой карикатурной фигуры? Это казалось оскорблением для всего его существа. — Разве ты не видишь? — усмехнулся тот, соскальзывая с ложи на сцену. — Театр, мой дорогой, не щадит никого. Он сделал шаг вперед, его гетерохромные глаза горели азартом. Шэдоу поднял руки, и нити снова потянулись к Ванилле, вынуждая его подняться. Тело не слушалось. Оно двигалось в такт воображаемой музыке, исполняя изысканные па, кружась и изгибаясь. Ванилла видел, как темный смеется, усмехается, глумится над всем его вселенским существованием.  Шут будто чувствовал его беспомощность и наслаждался каждым мгновением. Шэдоу захлопал в ладоши, его голос эхом разнесся по залу. — Это было восхитительно! Другого же отпустили, и он рухнул, словно сломавшаяся марионетка. Выбросить бы, уже ведь не починишь. Его дыхание было тяжелым, аж глазки распахнулись.  Трикстер замер, его улыбка на мгновение дрогнула. Но затем он снова расхохотался, вглядываясь в прекрасное зрелище. Сцена наполнилась тревожным молчанием, словно само пространство затаило дыхание, ожидая неизбежного. Свет выхватывал фигуры, обрисовывая их тонкими контурами в клубах теней. Ванилла, упавший посреди сцены, сохранял невозмутимое выражение лица. Его взгляд был спокойным, глубоким, словно он уже все знал наперед. Каждое движение его тела, каждый поворот головы были продуманы до мелочей. В темноте раздался шорох, и на сцену медленно вышел сам Арлекин. Он двигался грациозно, но с какой-то нарочитой ленцой, будто спускался сюда лишь из жалости ко всем присутствующим. Его улыбка была язвительной, а глаза — полны глумления. — Как же скучно наблюдать за таким совершенным танцем, — протянул он, небрежно раскланиваясь, будто издеваясь. — Думаю, мне пора вмешаться, чтобы добавить остроты. Правда? Он остановился в шаге от Ваниллы, его высокая, изящная фигура нависала, создавая тень. Затем, без всякого напряжения, он поднял Ваниллу за руку, легко, как если бы тот был никем. Лишь очередное напоминание – что тут он таковым и является. Лишь тенью самого себя. Древний принял движение без протеста, его взгляд остался таким же спокойным, хотя в глубине души он понимал — сейчас начнется нечто большее, чем просто танец. Шэдоу усмехнулся и, склонив голову набок, посмотрел на того. Он начал вести, резко, почти грубо, будто проверяя границы терпения. Движения были выверенными, но опасными — шаги, которые заставляли балансировать на грани падения. Шэдоу кружил его, приближал, отбрасывал, но всегда возвращал обратно, словно доказывая — тут командует он.  Другого не положено. Его руки двигались ловко, искусно — он был прирожденным мастером своего хаотичного искусства. Ванилла, несмотря на удушающую атмосферу, сохранял устойчивость. Его движения были плавными и спокойными, хотя казалось, как иначе? Ему бы по-другому и не было дозволено. Он не сопротивлялся, но и не позволял себе быть полностью захваченным. Это злило Шута, и тот приближал его ближе, теснее, будто желая раздавить его спокойствие. Раздавить все самообладание, оставить блеклую оболочку. — Ты слишком спокоен. — прошептал Шэдоу, так близко, что в обычной ситуации следовало бы смутиться. — Неужели ты не понимаешь, что ты — всего лишь еще один реквизит? Ванилла поднял взгляд, встретившись с его глазами. Трикстер замер. Его улыбка дрогнула, но вскоре вернулась. Теперь в ней читалась еще большая нахальность. Теперь они двигались быстрее, стремительнее. Казалось, сцена, декорации, сам воздух закрутились в водовороте их шагов. Они уже давно вышли за рамки предположенного спектакля, и каждый знал, что этот танец станет чем-то большим. Ванилла позволял тому вести, но в его движениях скрывалось нечто большее. Театрально кружа того, Арлекин прижимается ближе. Желает слиться воедино, желает мерзостно отбросить того куда подальше с очей. Желает, желает, желает.  Мысли гудят, все света направлены на них. Совершенно одни, но в присутствии глаз. Это чувство — едкое, тягучее, словно яд, впивалось в сознание Ваниллы. Они разглядывали друг-друга слишком разными глазами. Арлекин не сдерживается от смешка, прильнув ближе и целуя, словно это последнее чувство, которое он хотел испытывать. И все же поддается.