Энджи знал, что тот умеет быть чудовищем. Он знал, что этот самый Люцифер держал в страхе целый округ. Что от его имени вздрагивали даже те, кто никогда даже не сталкивался с подобным. Неужели тот, кто сейчас так бережно прижимает его к себе, кто так лениво, почти по-кошачьи, впивается пальцами в его волосы — действительно тот самый ложный пастырь, о котором шепчутся в страхе?

Милку же не нравится перспектива брать Ваниллу на полу. — Какой грех. — лениво, почти мечтательно думает Шэдоу, бросая взгляд на свой трон. Но затем вспоминает, что ему совершенно плевать на грехи.

Шут так до сих пор и не понял, куда ломиться с обещаниями и враньём, чтобы подковырнуть и словить настолько надежно, что не выворотишься в суставах; пока что удалось осознаться по-полной собственной неполноценностью и воздвигнутом на ней троне. Всеми фибрами души хотелось сказать этому бедному пленнику, мол: “Я ценю тебя.” и что-то вроде “Никогда бы не причинил тебе вреда!” — явная и очень, оче-е-ень наглая ложь. Они оба это знают, хоть лекарь все еще брезгует.

Это чувство — едкое, тягучее, словно яд, впивалось в его сознание. Нездоровое. Это была не просто обида на безразличие — это было нечто большее. Это было желание отнять.

Когда обычный, деловой переговор вышел в перестрелку, а у Алтана внезапно обнаружился слишком сильный страх к темноте.