Убить милосердие?

      Царь сегодня пребывал в весьма необычном настроении. Самые чуткие из опричной своры тут же почуяли настрой государя и притихли. Остальные же, ведомые либо глупостью, либо отчаянной жадностью до веселья, предавались пиру, будто он был последним в их жизни.       Иван окинул хмурым взором зал — блюдолизы и лицемеры, не стоящие его внимания и наглецы, самонадеянные от своей безмерной глупости. Сплошная скука. Однако, было и то, что невольно привлекло его не в негативном ключе. Сынок Алексея Басманова уже который раз заявлялся на пиры, что ряженая девка на выданье. Не обошлось и без шутеек, что юнец мать свою раздел — единственную женщину в хате. Знал царь и то, что слуга его бесконечно стыдился младшего сына своего, тайно сгорая от позора. Вот и решил Иван, томимый скукой, одной стрелой двух зайцев поразить: испытать младшего Басманова, да старшего помучить.       Поговаривают, что даже любопытство не толкает человека на те мысли, кои он готов исполнить под властью скуки. Иван медленно поднялся с места, заставляя гомон стихнуть и направился к одному из столов.       Юноша маячил ярким пятном на фоне сплошь чёрной опричнины. Сидел прямо, гордо выпятив грудь и действительно выглядел так, будто ограбил гардероб своей матери в девичестве. В ушах покачивались жемчужные серьги, цветастый кафтан и вороные локоны, ниспадающие на расправленные плечи. Темные глаза искрили вызовом — дерзновенный смело скрещивал взгляды с государем, не опуская наглого взора.       Что же, жаль. Видимо юный и талантливый воевода, о котором столь был наслышан Грозный, обыкновенный недоросль, движимый идеей юношеского бунта. Стоило промелькнуть этой мысли, как молодой опричник склонил черную голову в привычном почтении. Рядом послышался облегченный вздох: батюшка его радовался, что сын не осрамил до конца. А вот Иван остался в сомнениях насчёт правдивости этих почестей. Подобное не смог он спустить с рук и потому не преминул вернуть колкость зачинщику. — Федора? — С явной насмешкой вопросил царь, слегка наклоняясь, дабы быть с сидящим Басмановым на одном уровне. Голос его звучал лениво, но в этой лености прятались острые клинки. — Фёдор Алексеевич Басманов. — Отчеканил юноша, поднимая взгляд. Мало кто из присутствующих имел такую волю, чтобы так посмотреть на государя. Казалось, этот взгляд мог резать. Миг ощущался, будто тонкое натяжение струны, готовой лопнуть. По залу пробежал еле слышный ропот, больше похожий на ветер, слышимый в кронах деревьев. — Что ж, как скажешь, Фёдор Алексеич. — Усмехнулся Грозный, едва удерживаясь, чтобы не закатить глаза, будто утомившись от этой игры ещё до ее начала. — Мы не достаточно близко знакомы для Федоры, государь. — Небрежно добавил младший Басманов, будто мечом отсекая насмешку. Ровно после этих слов, вмиг побледневший, словно полотно, Алексей предпринял попытки заткнуть своего непутевого отрока, но был остановлен, не терпящим возражений, царским жестом. — Он прав, оставь его, Алексей. — Коротко бросил Иван, не замечая, насколько властно прозвучала эта фраза. — Итак, Фёдор Алексеич. Желаю вопрос тебе задать. — Какой же? — Что по твоему способно убить в человеке милосердие?       Иван видел многих. Борзых, красивых, услужливых, покорных, изворотливых. Но даже с огромным усилием не смог бы охарактеризовать этого юношу одним из вышеперечисленных слов. Он оставался неразрешимой загадкой, не похожей на одну из тех звонких пустышек, что были им с легкостью расколоты, подобно порченным орехам. В нем не присутствовало того самого подобострастного хамства, которое выдают за прямолинейность, чтобы удивить своего монарха. Его порывы были импульсивны, а от того честны, как слова ребенка, еще не догадывающегося о существовании лжи. Однако, при этом было и что-то, что совершенно точно отдаляло Федора от статуса дитя. Он уже возмужал и был полон сил юного, но не до конца расправившего крыльев, орла.       Не то чтобы царя сильно потянуло на философию, скорее уж правитель решил испытать ум молодого опричника. К тому же, ещё не один человек не давал ему удовлетворяющего его, ответа на этот вопрос. — Любовь. — Не задумываясь, громко отозвался Фёдор, абсолютно игнорируя возможную чужую реакцию. — Вот, что. — Высокий лоб испещрили несколько морщин, все же выдавая возраст. — И какая же любовь способна убить милосердие? — Всепоглощающая. Она сначала убивает своих носителей, а соответственно выжигает все у них имеющееся, в том числе и милосердие. — Последовали уверенные слова. Он отвечал так, будто всегда знал этот ответ и лишь смиренно ожидал вопроса. — Необыкновенный ответ. — Иван усмехнулся, но совершенно беззлобно. Схожим жестом, коим государь давеча остановил слугу своего от детоубийства, он заставил смолкнуть зал, в котором уже начали появляться редкие вспышки смеха. — Что ж, Фёдор Басманов, у тебя есть шанс продемонстрировать мне свою теорию на деле, ибо, на словах все мы горазды. — Отчего же нет? Подайте лишь способ, мой государь, и я почту за честь. — Вновь склонил голову Басманов.       Царь отошел от опричного стола, возвращаясь к своему месту. Он совершенно точно знал, как ему позабавить себя, да остальных. Было бесспорно интересно узнать, как юноша выкрутиться из столь своеобразной ситуации. — Есть у меня пленный, предатель, уже глубокий старик. Знаком он мне с детства моего и вот уже десять лет, как не могу покончить с ним, да другим не даю. Желаю сам, а как пытаюсь — рука и опускается. Легко разить в бою недругов направо и налево, но лишить жизни безоружного, немощного старца, который пустил корни в твою память, как сорная трава, трудно. Сделаешь так, чтобы поразил его я своими руками — прощу и более не помяну ни одной твоей дерзости. — Молвил Иван, с тяжелым вздохом потирая виски, где среди тусклой, медной рыжины пробивалась редкая седина. — Я, конечно, не сомневаюсь в силах своих, но ради интереса, государь, что будет, коль я не справлюсь? — С некой опаской спросил юный опричник, поднимаясь из-за стола. — Разжалую тебя, и пойдешь на все четыре стороны, со славой болтуна. — Как-то больно мягко, государь! — Выкрикнул, в конец забывшийся во хмеле, князь Вяземский. — Может быть, может быть, Афоня. — Весело ответил царь, постукивая белесыми костяшками пальцев по золоченому подлокотнику. — Только вот учти, у тебя в прозвищах бабьего имени не водится, потому с тобою церемониться никто не будет! — Выкрикнул едва знакомый опричник, чье имя в общей кутерьме Федя и позабыл.       Да и не это его сейчас беспокоило. Несмотря на напускную уверенность, даже вальяжность, внутренне юноша дрожал от страха. Презрительные, насмешливые и даже завистливые взгляды, казалось, были страшнее, чем огненные стрелы. Но Басманов, привыкший отвечать за свои волнующие речи, заставил себя гордо поднять голову. — В таком случае, государь, я вынужден просить об условиях, что мне поспособствуют. — Проси, что душе угодно, если к делу относится.       Стоило юноше озвучить свои нужды, как в зале поднялся гул. Смех, протесты и предостережения слились в одно целое, теряя всякий смысл. — Тишина! — Выкрикнул Иван, поднимаясь с места. — Хорошо вы в своего государя веруете, раз допускаете мысль о том, что не смогу я одолеть отрока, да измученного старца! Будет тебе все, Фёдор Басманов.       Привели пленного — он был настолько стар и измучен, что ослеп и едва был способен на человеческие слова. По просьбе Федора остались они лишь трое: он, царь и старик. Всем остальным было приказано ждать за закрытыми дверьми, что вызвало те ещё недовольства.       Юноша не спешил, ему и не к чему было. Он огладил, врученный ему, кинжал. Сверкающее острие, самоцветы на эфесе, а заточен так, что плоть рассекает, будто по снегу водит. Начищенное лезвие отразило его лик — действительно, напуганный отрок, наряженный девицей и ввязавшийся в игру, что ему не по плечу. Какая глупость. Может и прав был отец, когда разочарованьем семейным его окрестил. Младший Басманов отчетливо ощутил себя ночным мотыльком, что из чистой самонадеянности подлетел слишком близко к свече и опалил крылья, а теперь изо всех сил старается удержаться в воздухе, дабы не угодить в горячий воск.       Иван терпеливо выжидал. Он не желал давить на юного опричника. Трюки, вроде мнимой уверенности не могли обмануть столь опытного стратега и он прекрасно понимал, что происходит. Но все же, интерес с надеждой на фантазию Басмановского отпрыска не исчезал. Царь ожидал чего угодно: проповедей, уловок, молитв, но точно не того, что произошло далее.       Федор поддался вперёд и прильнул к его груди. Из-за расстояния он и не замечал прежде, что почти одного роста с государем. Ладонь легла к нему на сердце, ощущая спокойный ритм, отличный от его собственного, ибо юношеское сердце билось галопом, казалось вот-вот и ударится о ребра, словно птица о прутья золотой клетки. Молодой опричник совершенно точно решил идти до конца. Он приблизился, почти касаясь его губ своими, доверчиво прикрывая глаза, но так и не решаясь поцеловать. Басманов вложил в эти робкие прикосновения всю нежность, что когда-либо переживал в жизни. Никому и никогда ещё он не дарил столь настоящих и искренних чувств, пусть и зная, что их не разделят.       Мужчина, мягко говоря, оторопел. Да, грешная мысль проскальзывала, что юноша придумает вытворить что-нибудь подобное, но он решительно ее отмел. Царь уже хотел оттолкнуть его, но внезапно снизошло осознание, что лишь один человек до этого мальчишки мог передать ему такую нежность. Не какая-то девка, а его первая и единственная любовь — Анастасия. Только она могла прикоснуться с таким же трепетом: не из страха или благоговения, без заискивающего взора, а из любви. Из безразличия к будущему, из существования лишь настоящего, где есть лишь они двое. Иван позабыл обо всем, позволяя вовлечь себя в мягкий поцелуй. Воспоминания захлестнули разум, отбирая ясность сознания.       Фёдор поцеловал его. Доселе он и подумать не мог, что способен на такие действия. Нежные, возобновляемые соприкосновения губ увлекали, но и о цели сего деяния забывать не стоило. Юноша отыскал длань государя — порядком исхудавшую в следствии долгих тревог и скорбей, но все еще полную силы, и мягко переплел пальцы, ласково оглаживая. Следующим своим шагом, он вложил в его руку кинжал, безжалостно и точно направляя. Царь, увлеченный поцелуем, лишь ощутил, как по руке заструилась горячая кровь.       Звон. Кинжал упал на каменный пол, выполнив свое кровавое предназначение. Следом упал и Басманов, неумолимо прерывая момент наслаждения: на колени, позволяя ткани пропитаться алой жидкостью. — Не велите казнить, государь! Взываю к милости Вашей, ибо все, что делал я, было исполненьем воли Вашей, пусть и своевольно, дерзко поступил я! — Встань, Федор. — Юноша поднял взгляд. Темные глаза полнились слезам, а плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Иван отшатнулся, будто громом пораженный. — Ни к чему тебе прощения просить. Сам я тебя вынудил на проступок твой. — Отстраненно прошептал государь.       Острие попало аккурат в сердце, старик получил свое долгожданное избавление. А самое главное, царь был слишком потрясен, чтобы думать о чем-нибудь, кроме младшего Басманова. Фёдор не был схож с ней ни в одной черте, кроме одной и это вызывало растерянность. Это не был первый раз, когда он целовал юношу. Это был первый раз, когда он так целовался с юношей. Что-то в глубине души подсказывало, что никакие молитвы не помогут ему позабыть это. Но самое главное, Иван и не желал.       Вошедшие то и увидели: плачущий юнец весь в крови, правитель сам не свой и мертвый пленник. Безусловно, слухи ползли и множились. Во избежание дальнейшего их развития и чтобы дать себе время на размышления, царь сослал молодого опричника воевать. Пусть наберется мужества и отца не срамит — для вида утешил себя правитель, зная, что с таким, как этот плут ничего не случится. И внутренне уповая, что все же, волос отрок не острижет.