Не человек, а мышеловка.

— Чан, пожалуйста, — возможно, Хан звучит немного более плаксиво, чем хотел бы, но нервы сдают. Это рано или поздно должно было произойти. Но он не должен этого допустить. Тогда всё станет слишком очевидным. Старший смерил Хана твёрдым, но сочувствующим взглядом. — Это не моя прихоть, Джисон. Нас всех распределял не я, и ты это знаешь, — он вздыхает тяжелее обычного, — да и вообще, Хан-и, поговорил бы ты с ним, и всё бы наладилось, может? — Может?! Ты издеваешься? — По взгляду Чана было видно, что Джисон немного переходил грань, поэтому — извинения автоматом вылетели изо рта. — Прости, хён. Чан похлопал его по плечу и напомнил, что выезд на студию через пятнадцать минут. Хан остался в гостиной с полным бардаком в голове. И вот вроде бы: «Ну и что?» Всё равно почти 25/8 вместе, и особо разницы никто почувствовать не должен, но не Джисон. Когда ты годами врёшь человеку, людям вокруг и камерам, что всё фарс, а на деле тебя разрывают изнутри настоящие, ничем не разбавленные чувства — то тебе как минимум хочется спать в отдалении от твоего объекта счастья и страданий в одном флаконе. Теперь Хану нужно играть дурачка ещё и после совместного времяпрепровождения. Чтобы не разрушить дружбу, чтобы от этих недопониманий не пострадала группа, чтобы не быть обузой с его никому ненужными чувствами. Это настоящий пиздец.

***

Если бы кто-то спросил Минхо, почувствовал ли он злость, подслушав разговор Чана и Джисона, он бы ответил «да». Условное «да», ведь ему не было обидно и больно от того, что его друг не хочет с ним жить. Он знает о причине, и она не может его не радовать. Джисон в целом не может не… Не радовать, не взрывать ему мозг неоднозначными реакциями на действия Минхо; Джисон не может не влюблять. Джисон красивый и внешне, и внутренне. У Минхо не было ни единого шанса. Он любит всё красивое. Их отношения всегда были для Ли чем-то особенным, чем-то настолько очевидно необходимым, что о вопросе: «А кто они друг другу?» будто и речи не шло. Было приятно и без ярлыков. Но со временем Минхо стало мало того, что они имеют. Ему хотелось быть ближе, врасти в Хана, стать тем, кому можно доверять на тысячу из ста. Только вот кто-то всё никак не хочет решаться на следующий шаг. Его злит не то, что младший противится, его неимоверно бесит хождение вокруг да около. И, наверное, логично спросить самого себя: «А чего сам не возьмёшь всё в свои руки?» Всё же очевидно. Но нет. Минхо — та ещё сволочь. Он давно в себе это принял. Он добивается своего любыми способами, если знает, что игра стоит свеч. А Джисон стоит вообще всего. Ему нужно признание от него; необходимо, чтобы он произнёс его своим маленьким, красивым ртом, как свой финальный шаг и тогда он сделает для него всё. Абсолютно всё.

***

Проходит неделя после переезда, и на вид Джисон даже адекватен; шутит шуточки, от которых в последнее время сыпется только Феликс, и выглядит вполне себе живым. Спасала его всю неделю тотальная загруженность графика и желание уснуть вечным сном вечером каждого дня. Они практически не контактируют ни в комнате наедине, ни при работе. И это напрягает всех; такого пока ещё ни разу не случалось. Нет, были времена, конечно, когда им настоятельно рекомендовали поумерить пыл в физических взаимодействиях и различных намёках, но они не прекращали общение вне камер. И можно предположить, что дело в занятости и усталости, но это никогда ранее не было проблемой. Всем наоборот казалось, что Хан и Ли подпитывают друг друга энергией, чтобы потом бесить всех вокруг. Сейчас же происходит ничего. Джисон пялится на Минхо, в который раз задаваясь вопросом, почему именно он, и сразу мысленно даёт себе подзатыльник. А кто, если не он? Возможно, Хан слишком безнадёжно влюблён, но Минхо… идеальный? Он красив так, что у Джисона периодически подкашиваются колени, как у какой-то пищащей школьницы. Его редкие заботливые, но такие нежные замечания в сторону Джисона заставляют его бедное сердце стучать быстрее, как бы клишированно это не звучало. А когда Ли смотрит своим «господи-как-же-вы-задолбали» взглядом, то всем либо становится неловко, либо уже привыкшие просто закатывают глаза. Но не Джисон. Он готов терпеть любые взгляды; хотя нет, не так. Он не терпит, он ловит любые его взгляды, наслаждается в моменте этой долей внимания от старшего и периодически из кожи вон лезет, чтобы вызвать любую реакцию от него. Зависим ли Хан? Да, стопроцентное «да» Если бы была возможность, сила и смелость в небольшом теле Джисона, он бы показал ему свою одержимость. Показал ему насколько тело может быть покорным именно ему, насколько человек всецело может отдаться кому-то безусловно. Но слишком много поставлено на кон. Он не сможет и дальше играть в его друга, если хотя бы намекнёт ему о том, что рядом с ним его буквально трясёт от желания. И дело же не только в желании. Возможно, если бы это было так, всё разрешилось бы гораздо раньше и не принесло бы того урона, который может принести. Всё гораздо сложнее и глубже. Джисон изначально пытался анализировать, когда чувства пустили метастазы, но не смог. Это произошло по ощущениям сразу — стопроцентное поражение всех органов чувств.

***

Хан медленно выдыхает; отдышка после танцевальной практики так сильна, что ему даже хочется себя похвалить за то, что когда-то не начал курить, как крутые ребята-сверстники, иначе давно бы сдох. Ноющие мышцы говорят ему «спасибо» за твёрдый паркет, когда он сваливает свою тушку на пол. Он слышит громкие разговоры ребят и ловит себя на том, что без этого не представляет своей жизни. Тишина бы его погубила и с этим умозаключением он снова возвращается к Минхо и их молчанке. Что он сделал не так? Минхо садится рядом с Чаном под его же удивлённый взгляд. Не то чтобы они не контактируют, но если в комнате есть Хан Джисон, то Минхо непременно выберет место рядом с ним. На этой неделе что-то точно происходит. Ли вытягивает ноги, облокачиваясь на зеркало сзади, и не сводит глаз с лежащего Джисона. К нему подползает Хёнджин, и они о чём-то тихо переговариваются. Джисон бурчит что-то в ответ на шутку, но смотрит куда-то мимо. Минхо следит за скользящим по себе взглядом и ухмыляется, когда Хан замечает, что его словили. — Ты используешь самую отвратительную манипуляцию, — вздыхает и тихо говорит Чан, залипая в их график на телефоне. — И какую же? — То есть ты даже отрицать не будешь, что ты реально манипулируешь? Хотя погоди, я забыл, с кем разговариваю, — Чан усмехнулся. — Молчать, чтобы добиться его истерики. Минхо хмурится и подтягивает одно колено к груди. — Почему именно истерики? Разговор — это же так просто, — он понимает, что Чан всё знает. Не знал бы, спрашивал бы по-другому. Чан тихо смеётся и сжимает бедро друга ладонью под его тихие ругательства. — Я не буду спрашивать, почему ты на правах более здравомыслящего человека не заведёшь этот разговор сам, раз это так «просто», но если от ваших игрищ пострадают остальные… — агрессивный Кристофер точно не то, что кто-то хотел бы видеть, поэтому Минхо его нагло перебивает, закатывая глаза. — Принято, Крис.

***

Вечером в гостиной становится тише, все медленно разбредаются по комнатам, тихо шаркая тапками и лениво переговариваясь. Хан сидит на диване, залипая в какую-то игру, где безбожно проигрывает Феликсу. Ему не привыкать. Глаза закрываются сами собой, но он держится. Ему необходимо лечь спать как можно позже, чтобы завтра, в свой законный выходной, проснуться не с рассветом. Странная идея, думается на первый взгляд, если не брать в расчёт то, что у Ли завтра тоже выходной. И Джисон предпочитает как можно дольше находиться в бессознательном. Избегать «проблему» с каждой минутой становится сложнее. В общаге становится слишком тихо, а в голове нестерпимо громко, на диване, как и в гостиной он остается совсем один. Спать уже не хочется, хочется удавиться или психануть и наорать на Минхо. Потому что банально устал. Мысли из разряда простого, человеческого «За что мне всё это?» атакуют сильнее обычного. Хан со стоном откладывает телефон и откидывает голову на спинку дивана. На часах давно за полночь. Джисон, не контролируя себя, начинает заниматься излюбленным делом: представлять «а что если?» Он занимается этим по двум причинам. Во-первых, он никогда не почувствует этого в реальности и не убедится, что правда, а что ложь. А во-вторых, он долбаёб. Поэтому всё больше и больше практикует эскапизм, делая себе только больнее. Что будет, если он прямо сейчас ворвётся в их общую спальню и сядет верхом на друга? Хан мечтает провести своими короткими ногтями по его груди, чувствуя, как она вздымается. Он хотел бы коснуться каждого миллиметра этого тела. Сначала аккуратно пальцами, будто смахивая невидимые пылинки, а потом губами запечатать касания. Оставить свои невидимые следы, чтобы ничего не испортить. Хан размышляет о том, как бы смотрел на него старший. Покорности в нём столько же, сколько в самом Хане совести — нулевой процент. Джисон чувствует, что начинает возбуждаться и сглатывает. Минхо не выглядит тем, кого можно подмять под себя. Этот хитрый кот сможет только сделать вид, что передаёт бразды правления, но как только жертва его манипуляций почувствует вкус победы — неизбежно возьмёт своё. Не человек, а мышеловка. Или Ханиловка, Сониловка. Мысль настолько бредовая, что он хихикает вслух. Но, открывая глаза, пугается. Перед замыленным взором безучастное лицо Минхо. Тут либо Хан настолько вылетел из реальности, либо этот человек-кот снова вошёл беззвучно. Он навис сверху, смотря на него уж слишком хмуро. Хан не заметил, как задержал дыхание. Их лица довольно далеко друг от друга, но фантазия в голове младшего всё ещё свежа, и переключиться так быстро на реальность не получается. Он судорожно сглатывает ещё раз и хочет сказать хоть что-то, потому что то, как выглядит хён, вселяет страх и нервозность. Возбуждение быстро отходит на второй план. Минхо рассматривает его ещё несколько секунд, хмурясь ещё больше, и, видимо, доспорив с самим собой, резко хватает Джисона за талию, наклоняясь непозволительно близко к его лицу. Это длится всего мгновение перед тем, как Джисон оказывается на плече у Минхо, но он успевает представить эти мягкие, немного влажные губы на своих. А потом понимает, что его куда-то несут, и запоздало начинает возмущаться. — Хён, что ты делаешь?! — возмущаться шёпотом немного тяжело, но гораздо тяжелее смотреть на задницу человека, в которого ты влюблён, в двадцати сантиметрах от своего лица без возможности дотронуться, поэтому Хан зажмуривается и немного дёргается в руках старшего. Он не имеет и малейшего понятия, что, собственно, вообще происходит. Его тело крепко сжимают руки, держащие так надёжно, будто что-то ценное. Причина сего аттракциона не озвучивается, пока его несут на второй этаж в их общую спальню. — Минхо-хён, — пытается ещё раз Джисон, но его перебивают резким падением на кровать. Он просто сбросил его на постель, как какой-то тяжёлый груз. При этом старший выглядел так, будто Хан ничего не весит, и этот марш-бросок для него ничего не значил. Он всё ещё был хмурым и будто на грани от того, чтобы начать Джисона за что-то ругать, но он молчал, и напряжение в комнате начало ощущаться слишком сильно. Всё ещё ничего не понимая, Хан просто уставился в ответ, внутренне трясясь, будто от холода. Истерика будто ждала подходящего момента, который всё никак не наступал. Младшему было по-настоящему страшно от того, что он ни черта не понимал в действиях хёна. Но и начать этот разговор не было сил, потому что нет понимания, от чего обороняться в случае ссоры. Хан всегда должен быть готов защищать своё сердце, и молчание — один из его бронежилетов. Минхо, посмотрев на него ещё минутку, будто теряет интерес, разворачивается и идёт к своей постели, готовясь вернуться ко сну. Только сейчас Хан замечает, что кровать уже была расстелена до этого и, следовательно, старший встал среди ночи и целенаправленно пошёл за ним. Зачем? — Зачем? — голос осипший, будто после одного из концертов в туре. Джисон старается смотреть куда угодно, кроме соседней кровати — вновь вернувшийся безучастный взгляд точно повлияет на его шаткое состояние. Но со стороны хёна тишина. Он не отвечает даже спустя пару минут, когда Хан заворачивается в одеяло и утыкается носом в подушку. Становится горько.

***

Джисон слышит глубокий вдох старшего, который звучит довольно устало. Будто Минхо разочарован в нём. От этого горький привкус страха ощущается почти физически. Что он чёрт возьми сделал не так? Он не надоедал старшему, не мозолил глаза, как обычно, а держался подальше во избежание проблем. Возможно, хён расстроен как раз-таки его отстранённостью? Мысли одна хуже другой накручиваются слишком быстро, чтобы их контролировать. Хан нервно задерживает дыхание и пытается взять себя в руки. Он всё ещё его друг. И Хан слишком сильно его любит и нестерпимо ненавидит себя только за намёк на то, что их и без того шаткая связь может быть разорвана. От этой жуткой картинки в голове истерика рвётся наружу. — Я обидел тебя? Джисон слышит себя будто со стороны и ужасается тому, как жалко прозвучали его слова. Но на этой стадии отчаяния он ещё не был, поэтому ему плевать. Главное — услышать хоть слово в ответ. Но ничего не звучит вслух. В тёмной комнате слышно только судорожное дыхание Хана и то, как шевелится штора от сквозняка. Минхо лежит на спине и пытается сделать вид, что он предмет мебели. Его разрывает изнутри противоречиями. Он понимает, что, с одной стороны, возможно, слишком жесток, игнорируя его. Но, с другой стороны… Ранее он пытался вести себя как обычно; в первые пару дней даже касания были теми же. Он пытался намекнуть, что готов к разговору, подтолкнуть Хана всего лишь озвучить то, что и так уже известно. Это важно для Минхо, и он решил, что добьётся этого. Но когда Хан огородился от него всеми доступными способами; когда стал больше взаимодействовать с кем угодно, кто не Ли Минхо; когда специально позже всех шёл в комнату спать и утром выглядел как ошибка научного эксперимента. То тогда Минхо понял, что здоровыми механизмами преодоления они не вывезут. Младший просто сбежал от него. И от себя, видимо, тоже. — Хён, мы… мы же друзья, — пересилить самого себя трудно, но он не сможет уснуть, если они не решат это здесь и сейчас. — Скажи, если что-то не так. Пожалуйста? Услышав «друзья», Минхо молниеносно поворачивает голову в сторону Джисона. Что, блять?! — Друзья? — Хан дергается от неожиданности и примагничивается к старшему взглядами. Даже в темноте видит, каким нездоровым блеском сверкнули чужие глаза. — Окей, друг, тогда расскажи мне, о чём же ты там думал? Джисон не знает, о чём ему паниковать в первую очередь. О том, что молчание наконец прервано, или о том, как язвительно звучало обращение к нему? Кажется, он в заднице. Хан вздыхает немного и судорожно пытается понять, о чём его вообще спросили. — В смысле… где? Что? — Когда я пришёл в гостиную, ты сидел на диване, закрыв глаза, о чём-то думал, даже улыбался. Так о чём? — Минхо говорит довольно жёстко, обрубая слова и будто бросая их в сторону соседней кровати. Он садится и облокачивается локтями на свои колени, ожидая ответа. Если до этого момента Хану казалось, что он на дне, то он готов прямо сейчас вернуться в прошлое и показать самому себе, что такое дно. Он в тотальном раздрае; паника охватывает всё тело, будто он тонет. Лучше бы было так, и ему бы не пришлось объяснять своему тайному возлюбленному, что он сидел и фантазировал о нём. «Представляешь, хён, ха-ха-ха, я просто думал о том, что было бы, если бы я… ну… ворвался в нашу спальню и чисто гипотетически… оседлал тебя. Смешно, да?» Он точно в заднице. — Джисон, мы же друзья, — будто шипит Минхо, ядовито скалясь и оказывая ещё больше давления на младшего, — поделись со своим другом, вдруг я переживаю, что не знаю о чём-то важном. С Джисона хватит. Он всхлипывает и закрывает ладонью лицо, будто это спасёт его от проедающего взгляда. — Хён… я, — заикается Джисон, уже не пытаясь хотя бы сделать вид, что он в адеквате, — я просто очень устал и, наверное, думал о чём-то глупом. Разве это важно? Минхо хочет накричать на него, хочет схватить его красивые плечи и встряхнуть разок, чтобы привести в чувства. Но, услышав ещё один всхлип, за которым сразу идёт следующий, будто сдувается. — Раз это так неважно, почему ты плачешь? Ласковые нотки в голосе старшего добивают окончательно. Слёзы нескончаемым потоком заливают щёки, затекая в уши, и резкое желание дёргаться в припадке истерики, как в детстве, захлестывает с головой. Он всё испортил; сейчас Минхо обо всём догадается или придумает ещё чего хуже, и они больше никогда не смогут быть друзьями. Хотя бы друзьями. Но Минхо больше ничего не говорит и будто даже не дышит. Хан поздно понимает, что причина его состояния становится к нему ближе. Он чувствует, как проминается матрас рядом с ним; его охватывают родные руки, прижимая к груди. Тепло горячего тела окутывает нервозного, трясущегося Джисона. Он зарывается носом куда-то в ключицу и продолжает тихо плакать, думая о том, что в очередной раз он и его чувства стали обузой для старшего. Но ничего поделать с этим прямо сейчас он не может. Вдыхая любимый аромат с кожи хёна, этого потрясающего человека, он пытается наглым образом запомнить, как ощущаются его руки на теле, как ласково звучит его успокаивающий шёпот на ухо, как сильно бьётся чужое сердце. Или это его? Ли знает, что когда стоит вопрос, кто будет громче всех кричать или смеяться, Хан Джисон будет первым. Но по части всплеска негативных эмоций этот человек совсем не мастер. Его Хани всегда плачет тихо, будто ему вечно четырнадцать, и он банально стыдится своих слёз. Минхо чувствует себя сверхчеловеком, когда этот комочек позволяет себе отпустить тревоги рядом с ним. Только рядом с ним. — Сони, — голос старшего становится до того тихим и нежным, что Джисона прокатывает на эмоциональных горках похлеще прежнего. — Прости меня, я не должен был давить на тебя, но мы должны поговорить, понимаешь? Хан зажмуривается и кивает прямо в чужую ключицу, пока его ласково гладят по голове. Он уже хочет психануть и выложить всё как на духу, но его прерывают аккуратным поцелуем в волосы, и слова застревают в горле. Он может это потерять. Он может всё потерять. Перед закрытыми веками Хана картинка пустых, сочувствующих глаз хёна в ответ на его отчаяное признание в любви. Он не переживёт этого, их «дружба» тоже. Всю ночь он чувствует чужие крепкие объятия и думает о том, как всё вернуть на круги своя. Как избежать катастрофы и не потерять то хрупкое, что у него уже есть.

***

Минхо держит Хана в руках на протяжении всей ночи, будто боится, что он может раствориться. Руки будто автоматически настроены постоянно поглаживать и убаюкивать это тело, пока его обладатель сопит куда-то в грудь Минхо. Он так любит этого идиота. Ему казалось, что их отношения наконец прогрессируют, когда он кинул идею лейблу о том, чтобы они жили вместе. Расписал план по фансервису (чего ранее никогда никто из них не делал, но сейчас это послужило дополнительным преимуществом) и был доволен собой ровно до момента подслушанного диалога Джисона и Чана. Этот маленький трус готов променять жизнь с ним на что угодно, лишь бы не брать ответственность за свои чувства. Сам же страдает, сам обжигается и делает себе больнее. Он плачет, в последнее время он так много плачет, думая, что никто не видит. И Минхо ранит за одно. Многозадачность внезапно становится вторым именем Джисона. Но это не надолго. Скоро он заставит своего мальчика плакать совсем по другой причине. Целуя уже уснувшего младшего в лоб, он думает, что завтра покажет ему, что значит брать ответственность. И принимать, наконец, взрослые решения и их последствия. Эти догонялки давно пора заканчивать.