Часть 1
20 января 2025 г., 13:56
Тревиль шагал по улицам Парижа, держа одну руку на эфесе шпаги, и хмурился в раздумьях. Двое его мушкетеров – оставшихся мушкетеров – следовали за ним.
Король терял терпение. Его любимый полк серьезно пострадал в катастрофе в Савойе (и Тревиль старался не слишком задумываться о его и своей собственной причастности к этой катастрофе), и, словно ребенок, слишком долго лишенный любимой игрушки, он требовал заменить погибших немедленно. Он не мог понять, почему Тревиль так медлит, почему опустевшие ряды уже не доукомплектованы. Он хотел снова видеть привычные голубые плащи на параде, и хотел видеть их сейчас.
Не обращая внимания на то, что мушкетер – это не просто человек, на котором хорошо смотрится плащ…
В этом и заключалась причина медлительности Тревиля в восстановлении полка. Он создал его когда-то, заполняя ряды тщательно отобранными людьми, решительно настроенный давать наплечник только самым лучшим солдатам. Он потерял двадцать этих людей, двадцать лучших солдат Франции, в Савойе.
Он уже предал их один раз – он не предаст их память, заменив теми, кто недостоин их. Он восстановит полк так, как сочтет нужным, за столько времени, сколько потребуется, подбирая рекрутов тщательно, чтобы почтить наследие прошлого и потерянные жизни. Он должен был это мертвецам Савойи и единственному выжившему.
Его Величеству придется подождать любимую игрушку еще чуть-чуть…
– Месье! Месье!
Раздумья прервал подбегавший к нему мальчик. Тревиль резко остановился, сжав эфес шпаги. Такие приветствия редко бывали добрыми.
Мальчик, запыхавшись, подбежал к нему пару мгновений спустя.
– Вы мушкетер, да? – выдохнул он, тронув Тревиля за руку.
– Да.
– Двое ваших людей, вон там! – крикнул мальчик, указывая туда, откуда прибежал. – Там беда! Драка! Пожалуйста, месье, им нужна помощь! Гвардейцев намного больше!
Тревиль беззвучно выругался. Хоть раз, хоть один чертов раз, могут чертовы дети под его началом не быть столько глупы, чтобы сцепиться с чертовыми гвардейцами средь бела дня?
– Кажется, один сильно ранен, месье, – добавил мальчик.
Гнев Тревиля иссяк, сменившись страхом.
– Покажи! – приказал он.
Мальчик повернулся и побежал, и Тревиль последовал за ним, расталкивая прохожих, которые не успевали отскочить достаточно быстро. Он слышал, как двое его людей – Лорен и Жиль – рванулись следом, яростно крича уступить дорогу. Он слишком хорошо их понимал: любая потеря после Савойи будет особенно болезненна.
Они завернули за угол, и Тревиль стал как вкопанный при виде открывшейся ему сцены. Двое гвардейцев кардинала валялись на земле, один уже мертвый, другой умирающий. Один из его людей, Бенуа, тоже был мертв. Второй мушкетер, Гийом, был ранен, но продолжал сражаться, отчаянно пытаясь отбить атаку еще одного гвардейца.
Однако ни Гийом и ни Бенуа привлекли внимание Тревиля.
С тремя оставшимся гвардейцами сражался незнакомец и делал это с поразительным талантом. Лезвия его шпаги и кинжала вспыхивали и танцевали словно ртуть на полуденном солнце, легко парируя и отражая каждый выпад и бросок. Сам человек двигался с непринужденной грацией, с легкостью избегая тела Бенуа позади себя и Гийома слева, словно их и не было. Он неожиданно крутанулся вправо, словно молния атаковал подбирающегося с той стороны гвардейца и покончил с ним выпадом в грудь. Когда он на миг замедлился, чтобы вытащить шпагу, другой гвардеец постарался воспользоваться этим, но взлетевший кинжал оборвал его атаку, и жизнь, фонтанчиком крови.
Лорен и Жиль подбежали к ним, Лорен бросился помочь Гийому, Жиль отвлек оставшегося гвардейца от незнакомца. Гийом повалился на землю, но дуэль продолжалась слишком близко от него, чтобы Тревиль смог помочь. Опытным взглядом окинув упавшего, он пришел к выводу, что рана не смертельная, так что проглотил нетерпение и повернулся к незнакомому, но великолепному фехтовальщику.
Он был молод, лет двадцати пяти-тридцати, хотя что-то в его глазах намекало на возраст, не имеющий ничего общего с годами. Темных, длинных и нечесаных волос и бороды явно довольно давно ни касались ни гребенка, ни цирюльник. В одежде, хотя дорогой и удобной, заметно было то же пренебрежение: шнуровка рубашки потерта, воротничок рубашки и бархатный камзол в пятнах. За годы при дворе Тревиль научился узнавать богатство и видел его ясно в потрепанной и все же элегантной фигуре незнакомца.
Заинтригованный, он обошел продолжающуюся дуэль, держась на расстоянии от сверкающих клинков, желая узнать, кто и почему вывел из строя троих гвардейцев Ришелье. Всем в Париже были известны эти красные плащи, все знали, кто ими командует, и все стремились держаться от них подальше. И уж определенно никто не убивал их столь небрежно.
Незнакомец, похоже, не замечал приближения Тревиля, пристально наблюдая за схваткой и чуть кривя рот в презрительной усмешке. Тревиль отметил шрам на верхней губе, заметный даже под усами.
Еще Тревиль не мог не заметить, что теперь, закончив сражаться, незнакомец определенно нетвердо стоял на ногах и периодически пошатывался, чтобы не упасть. Сперва Тревиль подумал, что он ранен, но подойдя ближе, увидел характерное совиное моргание и ощутил несомненный запах вина. Неожиданное осознание остановило его на месте.
Господи боже, этот человек был пьян! Настолько пропитан вином, что от него несло перегаром, и все же он только что дрался с людьми кардинала и убил двоих с потрясающим уровнем мастерства!
Тревиль взмолился богу и святому Михаилу, что наткнулся на какого-то младшего сына дворянского рода, который может быть заинтересован в том, чтобы сражаться за короля.
– Я капитан Жан-Арманд дю Пейре де Тревиль мушкетеров Его Величества, – представился он с легким поклоном. – Благодарю, что оказали помощь моим людям.
– Они определенно в этом нуждались, – отозвался молодой человек ровным, культурным и невнятным от вина голосом. Он поглядел, как обезоруживают двух оставшихся гвардейцев, с отвращением фыркнул сквозь зубы и, повернувшись к Тревилю с поднятой бровью, устремил на него взгляд затуманенных, но неодобрительных зеленых глаз.
– Ваши люди фехтуют отвратительно, – сказал он. – Расхлябанно и небрежно. Я ожидал лучшего от тренированных солдат.
Он миг помолчал, подумал и нахмурился, покачнувшись.
– Они же тренированы, – уточнил он, – не так ли?
От оскорбления в адрес своих людей Тревиль яростно стиснул зубы и сжал руки в кулаки. Но годы работы во дворце, обращения с высокомерными детьми знати, помогли ему сдержаться. Ему и так придется объясняться с Ришелье из-за последней стычки их людей. Не хватало еще сцепиться с отцом этого откуда ни возьмись взявшегося выскочки.
Он начал повторять молитву, начатую ранее.
– Разумеется, тренированы, – выдавил он. – Но, поскольку они солдаты, они чаще пользуются шпагой, чем изучают артистичное размещение ног и запястий.
– Жаль, – прохладно сказал молодой человек, глядя, как тело Бенуа грузят на повозку.– Больше артистичной работы ног и твердость запястья могли бы спасти его жизнь.
Тревиль лишь со сверхъестественными усилиями не впечатал кулак в этот рот со шрамом.
Он еще сильнее сжал кулаки и ринулся вперед, пока не ощутил пропитанного вином дыхания юного нахала. От резкого движения и неожиданной близости капитана тот нетвердо отшатнулся. Тревиль инстинктивно ухватил его за камзол, чтобы не дать упасть.
– Как вы смеете! – рыкнул он в неожиданно широкие и несфокусированные глаза. – Этот человек был солдатом! Он обнажал шпагу в защиту Франции и сражался за своего короля! Он получил опыт на поле боя, а не в отцовской гостиной! Вы не имеете права…
– Мы все сражались за Францию! – огрызнулся молодой человек, сбросив руку Тревиля и каким-то чудом умудрившись не упасть на землю пьяной кучей. – А опыт, полученный мной в отцовской гостиной, оказался весьма полезен на поле боя! Если вы собираетесь посылать людей со шпагами на улицы Парижа или в бой, вам стоит хотя бы убедиться, что они умеют ими пользоваться!
Тревиль моргнул и сделал шаг назад.
– Вы сражались? – удивленно спросил он. – На войне?
– В эти времена, кто нет? – скучающим тоном протянул молодой человек. – Война – извечная постоянная.
Тревиль снова моргнул и начал повторять повторение молитвы.
– Вы можете… научить остальных? – нерешительно спросил он, понятия не имея, во что ввязывается. Но он всю жизнь доверял инстинктам, а они подталкивали его сделать это. Он ничего не знал об этом молодом человеке, кроме того, что он управляется со шпагой, как будто с ней родился. А такой навык немалого будет стоить, чтобы сохранить жизнь его людям. – Пользоваться шпагой?
Настала очередь молодого человека моргать. Что он и сделал, несколько раз.
– Я…простите? – наконец спросил он, недоуменно нахмурившись.
Тревиль медленно выдохнул, собираясь с терпением.
– Вы замечательно владеете шпагой, – медленно, четко сказал он, словно разговаривая со слабоумным ребенком. Или с пьяницей. – Вы сказали, что моим людям требуется обучение владению шпагой. Вы можете их научить?
Он снова моргнул и медленно облизнул губы, словно оценивая слова Тревиля по одному, чтобы понять их значение.
– Я… научить их? Ваших людей?
Тревиль не опустил взгляда.
– Почему нет? Вы владеете навыком, который им нужен. Который нужен королю, которому они служат. – Он попробовал выстрелить наугад. – Считайте это своим долгом перед ним. И Францией.
Выстрел попал в цель. Молодой человек слегка напрягся, и что-то очень похожее на интерес промелькнуло в тусклых от вина глазах. Тревиль запомнил эту реакцию на будущее.
– Я… наверное… могу попробовать, – тихо, медленно ответил он, словно против воли.
Тревиль ощутил внезапный прилив триумфа. Если этот парень умеет учить хоть вполовину так же хорошо, как драться, то мушкетеры станут воистину элитным полком. И возможно, ему больше не придется хоронить их десятками…
– Хорошо! – коротко сказал он, приняв решение. Как минимум, он не даст сыну какого-то дворянина допиться до ранней могилы. – Будьте в гарнизоне мушкетеров завтра утром, – приказал он. – И, – твердо добавил он, – трезвым.
В ответ он получил лишь приподнятую бровь.
Он кивнул и начал поворачиваться, но помедлил и повернулся назад.
– О, полагаю, я должен знать, кого только что нанял учителем фехтования. Как вас зовут?
Молодой человек снова казался совершенно сбитым с толку, словно впервые услышал такой вопрос.
– Меня… я… – он нахмурился, но промолчал.
Тревиль застонал и опустил голову. Матерь божья, насколько же пьян этот юный идиот?
Но юный идиот явственно встрепенулся, выпрямился в полный рост, чуть заметно покачнувшись, и поднял подбородок.
– Атос, – тихо ответил он, словно только что решив. – Меня зовут… Атос.
*****
Атос не был полностью трезв, когда появился перед Тревилем на следующий день – несколько позже того времени, что капитан считал «утром» – но хотя бы не шатался. Тревиль смиренно вздохнул и посчитал это победой. Однако он расчесал волосы и подровнял бороду, надел чистую рубашку и сменил грязный бархат с атласом на более практичные кожаные камзол со штанами. Почему-то, подумал Тревиль, темная, как запыленная, одежда, шла ему больше. Но если его одежда и казалась все равно слегка поношенной, хотя скорее от частого использования, чем от пренебрежения, его оружие, ножны и перевязь были безупречны. Молодой человек – Атос, напомнил себе Тревиль, – явно относился с куда большей заботой к своему оружию, чем к себе самому, и этим заслужил немедленное уважение солдата. Он откинулся на спинку кресла, рассматривая стоящего напротив человека. Глаза Атоса были все еще тусклыми, прищуренными от явно болезненного солнечного света и в темных кругах от бессонных ночей. Он был бледен, с запавшими щеками, а плотно облегающий кожаный камзол заставлял его казаться изможденным, нежели просто стройным. Тревиль начинал подозревать, что вчера был не просто случайный загул. – Пожалуйста, скажи, что можешь это сделать, – выдохнул он, запоздало осознав, что произнес это вслух. Приподнялась единственная бровь, единственное выражение на этом непоколебимом лице. – Об этом вам судить. Тревиль снова услышал богатство, образование, чистое право рождения в этом культурном, хоть и равнодушном, голосе, и снова задумался, на кого же он наткнулся. В его полку служили младшие сыновья знатных домов, но что-то в поведении Атоса ставило его выше всех них. Словно он был не младшим сыном, а… Он отверг идиотскую мысль. Какого черта настоящий титулованный дворянин будет пьянствовать в тавернах Парижа, устраиваться наемным фехтовальщиком? Кстати говоря… – Вы еще не спросили об оплате, – сказал он. – Боюсь, я не смогу предложить много… Атос пренебрежительно махнул рукой. – Без сомнения, это будет больше, чем мне нужно, и все же меньше, чем я стою, – сказал он, словно деньги его не волновали. – Опять же, это вам решать. Тревиль моргнул. Значит, не обнищавший дворянин. Тайна усугублялась. – Хорошо, – коротко сказал он, решив, что тайне придется подождать. – Давайте начинать. Он поднялся и обошел стол. – Я прикажу людям сражаться между собой, чтобы вы посмотрели, с чем будете работать. Если вы не против? Атос учтиво поклонился. – Не могу дождаться. Тревиль задумался, не вообразил ли он слабую, мягко дразнящую улыбку в уголке рта со шрамом.*****
Тревиль ожидал, что Атос будет держаться в стороне и наблюдать за спаррингом, оценивая уровень его людей и давая советы с расстояния, но вскоре понял, как ошибался. Молодой человек был везде одновременно, двигался среди мушкетеров, поправлял осанку, запястья, хваты, руки и ноги, демонстрировал атаки, защиты, движения. Он объяснял технику, теорию и практику обстоятельно и доходчиво, с манерой мастера своего дела. И мастерство это было очевидно в том, как он сражался. Сперва люди Тревиля охотно вызывались сражаться с ним, уверенные, что опытный солдат с легкостью победит паркетного шаркуна. Все проиграли. Скоро ему пришлось выбирать соперников – жертв – и побеждать и их тоже. Но никогда он не был груб, побеждая, всегда внимательно относился к чести и достоинству соперника и скоро завоевал их неохотное – сперва – восхищение и уважение. Однако он не присоединился к добродушным подшучиваниям и подначкам, которыми так непринужденно перекидывались эти люди, и ни разу ни упомянул ничего о себе. Закончив урок, он отвесил поклон им, отдал дань уважения Тревилю, пообещал вернуться завтра, если пожелает капитан, – капитан искренне желал – и покинул гарнизон. Так продолжалось неделю, и две, и три. Атос приходил, учил и уходил. Иногда он был почти трезвым, иногда явственно сражался с эффектами мучительного похмелья, иногда все еще пьяный. А иногда выглядел, словно всю ночь дрался с легионом демонов. В такие дни он отбрасывал налет элегантности, грации и контроля и дрался с острой и безжалостной яростью, которая все еще была каким-то образом красива, хоть и страшна. Только самые смелые – или самые глупые – смели обнажать против него шпагу в такие дни. И Тревиль быстро научился держать Атоса в своем кабинете, позволяя расхаживать туда-сюда или просто сидеть, обмякнув, в кресле, пока капитан вытаскивал из него – порой слово за угрюмым словом – мнения об его учениках. Для человека, который никогда не присоединялся к ним, Атос тонко подмечал особенности характера, способности и потенциал своих учеников. Тревиль осознал, что Атос видит и слышит куда больше, чем осознают люди, что на тренировках узнает их куда лучше, чем они предполагают, и выстраивает свои занятия соответственно. Сорвиголов он обуздывал, оборачивая их собственные нетерпеливость и импульсивность против них. К безразличным и нерешительным относился с терпением и внимательностью. А готовые и желающие учиться получали все его время, усилия и опыт. Он мог навести порядок и пресечь любые волнения среди людей холодной командой. Тревиля начинало одолевать страстное желание видеть его в мушкетерах, как мушкетера. Это ведь куда большее, чем умение обращаться со шпагой. В те дни, когда Тревилю приходилось держать его в кабинете, пока он не сможет контролировать свои расстроенные нервы, чтобы не убить и не покалечить его людей, когда он просто позволял ему бродить по кабинету, пока не прочистится голова и перестанут трястись руки, Атос отвлекался, просматривая книги Тревиля, тем самым давая повод к разговорам об истории, политике или просто ценности хорошего арманьяка (предмет, в котором молодой человек, к сожалению, слишком хорошо разбирался). Он обладал живым умом, сухим юмором и пониманием придворной жизни и политики, только подтверждавшим подозрения капитана о его благородном происхождении. Однако он никогда не называл свою семью по имени или по титулу. И никогда не упоминал, что за травму или трагедию пытается залить вином. Эта привычка крайне волновала Тревиля. Он умел распознать зависимость, и в Атосе она была очевидна. В запахе вина, все еще окутывавшем его, когда он проходил через ворота гарнизона утром, в том, как у него начинали трястись руки, когда он слишком долго не пил, в отчаянии, с которым хватал кружку, чтобы остановить дрожь. В историях, которые рассказывали его люди, когда думали, что Тревиль не слышит – как ночами видели Атоса напивающимся до беспамятства в какой-нибудь таверне (Хотя другие истории – как они присматривали за ним, чтобы убедиться, что он благополучно доберется домой, говорили об уважении, которое он у них заслужил). И в чистой жажде, которую видел Тревиль, когда Атос глядел на бутылку на столе между ними, когда его руки сжимались в кулаки или вцеплялись в подлокотники кресла, чтобы не потянуться за ней. Эта жажда когда-нибудь его убьет. Если у него не появится причины ей противостоять… И в этом, надеялся Тревиль, заключалось решение сразу двух проблем. Чем больше он видел и узнавал Атоса, тем больше хотел, нуждался увидеть его в мушкетерах. Элитному полку Франции нужна была его шпага, да, но еще больше – его острый ум, чувство чести и преданность долгу, благородство, не имеющее ничего общего с происхождением, положением или титулом, какими бы они не были. Мушкетерам нужен был Атос. И видит бог, как Атосу нужны были мушкетеры. К счастью, Тревиль был как раз в том положении, чтобы обеспечить, что все получат то, что нужно.*****
Где-то месяц спустя после того, как он впервые прошел через ворота, Атос тренировал рекрутов, юношей, который надеялись стать мушкетерами, но еще не заслужили наплечник. Ряды группы уже значительно сократились: не каждый, кто хотел стать мушкетером, подходил для этого. Стандарты Тревиля были высоки, и он привил ту же требовательную натуру своим лейтенантам. Теперь близилось время финального решения, и Тревиль стоял на террасе у своего кабинета на втором этаже, наблюдая за происходящим внизу. Наблюдая за Атосом. Молодой человек был на взводе. Утром он пришел с похмелья и вымотанный ночной пьянкой, но готовый работать, по крайней мере на время умиротворив своих демонов. Но хрупкое равновесие непрерывно размывалось с течением дня, главным образом из-за поведения трех рекрутов, двух вторых и одного третьего сына мелких дворянских семейств с какими-то неясными связями с королем. Однако юнцы считали себя принцами крови. Они презирали физический труд, заниматься которым Тревиль заставлял всех своих людей, считали чистку оружия, уход за лошадьми и уборку стойл недостойными себя занятиями и всегда находили способы уговорить или просто подкупить других сделать это за них. Они оспаривали приказы, которые им не нравились, ершились от каждого замечания, относились с глумливым презрением к любому, кого считали ниже себя. То есть почти ко всем. Портос уже наотрез отказался заниматься с ними еще хотя бы минуту. Арамис едва не подстрелил одного вчера. Корне не мог произнести их имен, не начиная плеваться и угрожать уйти из полка, если им позволят в него вступить. Тревиль отправил их к Атосу этим утром для последнего испытания. Для Атоса. И с него определенно было довольно. На прошлой неделе он показывал рекрутам более изощренные шаги и маневры, еще более сложные техники атаки, ответные выпады, защиты, финты. Большинство пришли в восторг, даже те, кому непросто было овладеть новыми умениями. Они засыпали Атоса вопросами, просили показать снова и снова, вызывались сражаться с ним и смеялись, когда неминуемо проигрывали. Кроме этих трех юнцов. Они отказывались слушать Атоса, решив, что им нечему учиться у какого-то пьяницы, у которого даже титула нет, не слушали его инструкции… и становились все более грубыми, когда он побеждал их раз за разом. Они бросали ему вызов, сомневались в нем, оскорбляли его. И он терял терпение. С остальными он использовал свои победы как шанс научить, объясняя, почему он выиграл и почему проиграл его соперник. Этих троих он просто избивал, быстро и беспощадно, без жалости, без милосердия, без интереса. Скучающее отвращение сменилось открытым презрением; каждый раз, побеждая их, он насмешливо кривил губы и изгибал бровь. – Вам лучше остановиться сейчас, – тихо посоветовал он, прижав острие шпаги к горлу одного юнца; двое других, обезоруженные, валялись в грязи рядом. – Ваши высокомерие и нетерпение вас погубят. Пока вы цепляетесь за них, исход всегда будет таким. – Он прижал лезвие чуть сильнее, едва не проколов кожу. – Если вы станете настаивать, я разберу на части вас и ваших друзей. – Ты не посмеешь! – выплюнул юнец. – Ты знаешь, кто мой отец… – Я знаю, – тихо сказал Атос. – Просто мне плевать. Теперь, – он отвел шпагу и сделал шаг назад, – вы и ваши товарищи уберете шпаги в ножны и уберетесь с глаз моих. Мы закончили. Он повернулся и пошел прочь. На мгновение казалось, что мальчишка помчится за ним, но на пути у него выстроилась молчаливая стена рекрутов, наблюдая за ним и охраняя Атоса. Атос им позволил. Он ни разу не оглянулся на кипящего от ярости юнца, просто убрал шпагу в ножны и продолжал идти. Доверяя людям, которых учил. Наблюдая за всем этим, Тревиль принял решение. – Атос, – позвал он, подождав, пока молодой человек посмотрит на него. – На минуту, пожалуйста. Он повернулся и пошел в кабинет, не останавливаясь проверить, послушается ли Атос. Он уже знал. Когда Атос вошел, Тревиль сидел за столом со списком имен. – Это имена людей, которые я собираюсь передать королю для зачисления в мушкетеры, – объяснил он. – Я хотел бы услышать твое мнение. Атос удивленно приподнял бровь. – Мое мнение? – переспросил он. – Зачем? Я не мушкетер. Тревиль с трудом сдержал улыбку. – Тем не менее, я ценю твое мнение. И Корне тоже. И бесчисленные другие, не добавил он. Он задумался, когда Атос примет, или хотя бы осознает, какое он заслужил уважение этих людей, чего непросто было добиться. Атос глядел на него еще минуту невозмутимыми зелеными глазами, потом пожал плечами и взял лист. Он расхаживал по кабинету, читая, и Тревиль внимательно наблюдал за ним, подмечая каждое выражение. В списке были дворянские сыны, разумеется, но также сыновья торговцев и фермеров. Некоторые пришли из армии и уже доказали себя в сражениях; другие никогда не видели войны и зарекомендовали себя только здесь. Тревиль изучал Атоса, когда тот читал имя за именем, одобрительно кивая или слегка недоуменно хмурясь, пока не понимал ход мыслей капитана, его глаза потеплели, полностью лишившись привычного взгляда отстраненного равнодушия. Наблюдать за этим было очаровательно. Особенно, когда он прочитал последнее имя в списке. Атос задохнулся и резко вскинул голову, бумага выпала у него из рук, шок, оторопь и что-то близкое к ужасу отразились на его лице. – Что… что это такое, во имя всего святого? – выдохнул он. Тревиль остался спокоен. – Твое имя, – спокойно ответил он. – Я выдвигаю тебя в ряды королевских мушкетеров. – Почему? – слово вырвалось сдавленным криком, в глаза появилась мука. Тревиль вздохнул, собираясь с терпением. Он предчувствовал такую реакцию, как и Корне. Они почти до зари репетировали каждое заверение в собственной непригодности, какое мог сделать Атос, и свои опровержения. Корне хотел видеть Атоса в полку не меньше Тревиля. – Потому что, – сказал он наконец, встречая измученный взгляд Атоса своим, – я не могу представить человека, который будет носить эту униформу с большей честью или служить Его Величеству, служить Франции, с большей преданностью. У тебя есть ум, мужество и навыки. Но более того, у тебя есть чувство долга, подобно какому я редко видел. Его Величеству нужны такие люди. Ты нужен ему. Атос резко выдохнул и задрожал всем телом. Отчаяние, близкое к панике, заблестело в его глазах. – Вы ничего обо мне не знаете! – выдохнул он. – Вы не знаете, кто я и что сделал… – Только потому, что ты мне не говоришь! – ответил Тревиль, пытаясь говорить мягко. Он не позволит Атосу отвернуться от этого. – И, честно говоря, я не уверен, что меня это волнует. Я знаю, что ты за человек. Я видел. Я не могу представить, что если я узнаю имя твоей семьи или твой титул – не пытайся отрицать, что он у тебя есть, – это что-то изменит. Еще я знаю, что что-то из прошлого преследует тебя, мучает тебя, и я хотел бы это изменить. Но не могу. Мы все носим с собой прошлое и должны научиться выдерживать его тяжесть. Савойя, обвиняюще шепнул голосок в затылке. Портос. Он решительно оттолкнул предательские мысли, поднялся, обошел стол и встал перед Атосом. – Я могу назвать дюжину человек в полку, сожалеющих о своем прошлом, совершавших поступки, которых стыдятся. К счастью для всех нас, это полк солдат, а не монахов, так что я не требую чистых душ. Только честных и верных долгу. А ты, Атос, более чем подходишь под эти требования. – Я… – Люди тебя уважают, – тихо сказал Тревиль, положив руку на напряженное до дрожи плечо. – Только что группа рекрутов, которых ты нещадно гонял, были готовы заслонить тебя от идиота, который тебе угрожал. Защитить тебя. И не только они в этом гарнизоне были готовы на это. У тебя здесь больше друзей, чем ты считаешь. Корне уважает тебя и хочет видеть в полку. И, больше всего, – он сжал плечо Атоса и склонился ближе к нему, – я хочу видеть тебя в полку. Ты заслуживаешь этот наплечник. Ты его заработал. Осталось только позволить себе принять его. Атос все еще выглядел будто его мир потрясло до основания: бледный, дикие глаза, учащенное дыхание, трясущиеся руки, словно ему отчаянно нужно было выпить. Что почти наверняка так и было. – К-король… – Хочет красивых игрушечных солдатиков в голубых плащах, которыми можно командовать на парадах и иногда поддевать Ришелье, помахивая ими перед Испанией и Англией как цветом французской знати, – в тоне Тревиля смешались раздражение и привязанность. Он любил Людовика. Но слишком хорошо его знал его. – Но ему нужны настоящие солдаты, которые будут сражаться и умирать за него, за Францию, которые будут служить ему до последнего вздоха. Которые будут сражаться в его войнах, и выполнять его законы, и служить ему так, как ему будет нужно. А мне нужны люди, которым я могу доверить делать все это и присматривать за своими братьями. Но, – он убрал руку с плеча Атоса и выпрямился, – если ты на это не способен, так и скажи, и я тебя отпущу. Потому что в моем полку есть разные люди, но я не потерплю лжеца или труса. Слова явственно ужалили Атоса, как он и намеревался. Атос мог презирать себя по какой бы то ни было причине, мог позволить себе скатиться в пьянство и отчаяние, но все равно крепко, даже отчаянно, цеплялся за честь, словно это было единственным, что ему удалось сохранить незапятнанным, что привязывало его к этому миру. Может, так оно и было. И даже чтобы избежать чего-то, что считал незаслуженным, он не предаст эту честь. – Я сын Франции, – тихо, просто сказал он. – Я сделаю, как она просит. Он тяжело сглотнул, облизнул губы и натянуто поклонился Тревилю. – Я не стою чести, которую вы мне предлагаете. Но если вы действительно этого хотите, я приму патент. Тревиль облегченно выдохнул, но пока не позволил себе улыбнуться. – У меня есть три условия, – предупредил он, зная, что любое из них может заставить Атоса сбежать из гарнизона и никогда не вернуться. – Первое: ты никогда, никогда не должен быть пьян на дежурстве, и всегда прилично выглядеть, являясь в гарнизон. Я не потерплю, чтобы ты притаскивался сюда, едва держась на ногах и воняя перегаром, ясно? Атос поморщился, но кивнул. – Прекрасно, – сказал он больше похожим на себя тоном. Тревиль резко кивнул, раздумывая, сколько это понимание продлится, и страшась неминуемого столкновения, когда перестанет. – Во-вторых, ты не будешь активно пытаться погибнуть на службе. Я не потерплю самоубийства среди моих людей. Если ты умрешь, и я хоть на минуту заподозрю, что это был твой выбор, я лично швырну твое тело в Сену и вычеркну все упоминания твоего имени из записей полка. Это ясно? Атос напрягся, и Тревиль осознал, что он на самом деле это обдумывал. Это скорее опечалило его, чем разозлило. После долгого, долгого мгновения Атос вздохнул. – Даю слово, – выдохнул он. Тревиль вцепился в то, что слово этого человека для него значит. Этого должно быть достаточно. – В-третьих, и в-последних, – сказал он с облегчением, – мне нужно имя. Не обязательно полное, но у вас, знати, всегда имен больше, чем нужно. Просто выбери парочку и используй их. Атос непонимающе нахмурился. – Прошу прощения? Тревиль вздохнул и провел рукой по редеющим волосам. Странно, все его волосы были на месте, когда он принял командование этими идиотами. – Мне нужно имя, которое я могу дать королю, чтобы он подписал патент, – с преувеличенным терпением объяснил он. – Он не даст патента человеку без фамилии. Но, – с надеждой добавил он, – он любит подписывать патенты с важными именами и титулами. Атос смотрел на него холодно. – К сожалению, Его Величеству придется справиться с разочарованием. На моем патенте титула не будет. – Ты понимаешь, что он лично проводит посвящение в мушкетеры? – настаивал Тревиль, не зная, задумывался ли об этом Атос. – Он считает это своим долгом перед полком. И он неплохо запоминает лица, особенно знати. Если он тебя узнает… Атос слабо улыбнулся. – Я лишь один человек среди бесчисленных верных слуг Его величества, – протянул он. – Почему он должен меня знать? Тревиль вздохнул, но уступил такому упрямству. Хоть и задумался, насколько разозлится Корне, если он придушит Атоса раньше, чем его примут в полк.*****
Неделю спустя Его Величество проводил церемонию посвящения в мушкетеры двадцати новых солдат. В собственной ярко-голубой перевязи, он ударял каждого по плечам своей шпагой, обращался по имени (прошептанному на ухо Тревилем) и протягивал наплечник, голубой плащ и подписанный патент (протянутые небольшой армией слуг). Последний человек, вставший перед королем, был стройным и зеленоглазым, с аккуратно подстриженными волосами и бородой, в безупречном черном кожаном камзоле. Он изящно преклонил колено, почтительно склонил голову, едва заметно мягко улыбнулся, когда король коснулся шпагой его плеч и провозгласил его мушкетером и шевалье Франции. С блестящими глазами он принял плащ и патент от короля и поцеловал руку, теперь державшую его судьбу. Но это капитан Тревиль пристегнул ему наплечник, сильно стиснул за плечи и тепло улыбнулся, приветствуя его в новой жизни. Имя, написанное на патенте, имя, которое он наконец неохотно сообщил Тревилю, было Оливер д’Атоc. Но среди этих людей, этих новых братьев, его знали только как Атоса. И этого было достаточно.
