Пять раз, когда Тревиль спас Атоса, и один раз, когда Атос отплатил тем же

Впервые Тревиль взял Атоса с собой на доклад к королю исключительно по необходимости. Небольшой отряд мушкетеров послали встретить и проводить до Парижа курьера, везущего доклад об очередных замыслах герцога Орлеанского свергнуть своего брата. На отряд напали, курьер был убит, а документы забрали испанские агенты, устроившие засаду. Тревилю нужно было, чтобы кто-то объяснил, как это произошло, а возглавлявший отряд Корне был слишком тяжело ранен. Оставался только Атос, который также был ранен, но, по крайней мере, мог ходить и говорить. Атос – с легким сотрясением, в синяках от плеча до бедра и с сильным растяжением запястья – был далеко не в восторге. Но Тревиль помахал перед ним словом «долг» и заручился его (неохотным) согласием. Стоя перед подавленным Тревилем, надувшимся Людовиком и злорадствующим Ришелье, Атос скрыл боль и раздражение, спокойно описал столкновение… и ошеломил всех, с безукоризненной логикой объяснив, что все было подстроено. В докладе содержались фальшивые сведения, предназначавшиеся быть украденными, чтобы вынудить испанских агентов во Франции раскрыть себя, курьер был расходуемой жертвой, а мушкетеры требовались, чтобы все выглядело реально. Людовик пришел в восторг, что в кои-то веки его брат не замышляет против него. Ришелье оскорбился, что его отличный план раскрыли, и кто – простой мушкетер! Тревиль пришел в ярость, что его людей так вероломно использовали. Опять. Атос просто выглядел усталым и стремящимся покончить со всем этим. Несмотря на раны, он элегантно поклонился, когда король их отпустил, и последовал за Тревилем на выход из королевской резиденции. Это заставило капитана купить ему бутылку вина в первой попавшейся таверне. Второй раз Тревиль выбрал Атоса сопровождать его, чтобы тот объяснил королю, почему один его юный дальний, по какой-то одному богу известной причине – любимый родственник, никогда, ни за что, пока жив хоть один мушкетер, не получит места в полку. Тревиль не мог этого сделать, не совершив измены. Корне удалось избежать измены, но не богохульства. Арамис избежал и того, и другого, но лишь поставив под сомнение происхождение юнца. Портос просто начинал плеваться проклятиями при одном упоминании имени юного болвана. Тревиль, на краю терпения и опасаясь мятежа своих людей, помахал словом «долг» и бутылкой вина перед Атосом (и отчаянно постарался не думать о дурной привычке, которой потворствует)… И в восторге наблюдал, как Атос выступил превосходно, сквозь зубы солгав королю и заставив парня казаться святым, таланты которого просто пропадут впустую на военной службе. А затем, со злонамеренной гениальностью, предупредившей Тревиля никогда не вставать ему поперек дороги, Атос убедил короля, что его незаурядный юный родственник будет решительно процветать под опекой кардинала Ришелье и воистину преуспеет на службе этой августейшей особе. Король пришел в восторг и тут же приказал кардиналу взять молодого человека под крыло. Ришелье лишился дара речи от ужаса и ярости. Тревиль купил Атосу бутылку арманьяка вместо вина, постарался не слишком задумываться, как Ришелье удастся избавить себя – и Францию – от юного идиота, и втайне поклялся почаще приводить Атоса во дворец. Такой талант повергать кардинала в отчаяние не стоило тратить впустую. ***** Тревиль глядел на четыре свежие могилы на мушкетерском кладбище, c которого молча расходились угрюмые фигуры в голубых плащах. Хоронить своих людей никогда не становились проще, никогда не переставало причинять боль. Каждая потеря была ударом, как впервые. Некоторые раны никогда не становились легче. А предательство усиливало боль. Пусть когда-то у барона Лавуазье были законные причины для недовольства королем. Он определенно был не одинок в нелюбви к некоторой проводимой короной – и кардиналом – политике. Ришелье не делал секрета из своих намерений разрушить власть раздробленной французской знати, чтобы усилить мощь короны, а при желании он мог быть совершенно безжалостным. Но «законные причины» закончились, когда он взялся за оружие против короля, когда поднял своих людей на бунт. Покорившись – неохотно – желанию короля разрешить вопрос миром, Ришелье отправил небольшую делегацию поговорить с Лавуазье. Барон, посчитавший оскорблением относительно низкий статус послов, встретил делегацию с оружием. Двое послов были убиты. Лавуазье заявил, что его спровоцировали. Это было неважно. Он сыграл на руку Ришелье и подписал себе приговор. Вооруженный столь явными доказательствами умысла государственной измены, Ришелье отправился к королю и добился от него обвинения в предательстве и приказа действовать силой. Король приказал Тревилю отправить отряд мушкетеров, и Тревиль, вынужденный в кои-то веки согласиться с Ришелье, отправил двадцать своих лучших солдат под командованием лейтенанта де Флери. Мушкетеры ехали под знаменами короля… и столкнулись с небольшой армией. Лавуазье собрал всех мужчин со своих земель и убедил присоединиться к нему соседнего барона, тоже имевшего зуб на Ришелье. На двоих у них набралось почти полтораста человек. Против двадцати. Де Флери немедленно послал гонца к Тревилю за подкреплением, после чего расставил людей сражаться против своих же крестьян. Оставаясь верными своей подготовке, мушкетеры сражались отважно и доблестно, и неплохо держались даже против столь превосходящих сил. Но де Флери убили в самом начале схватки, а вскоре погиб и его заместитель, оставив людей без командира. Погибли еще двое, восемь были ранены. По всей справедливости, они должны были дрогнуть. Но когда Тревиль примчался с подкреплением, его люди все еще сражались, мрачные и окровавленные, но решительные. Он никогда не любил их больше, не гордился ими больше. Особенно одним… Он еще раз склонил голову перед свежими могилами, перекрестился, надел шляпу и покинул кладбище. Он лично напишет письма семьям погибших. Но сперва нужно было проведать живых. Пересекая двор гарнизона, он заметил продолжавшую царить там мрачную атмосферу. Сидя или стоя небольшими группками, они тихо переговаривались, несомненно, обмениваясь воспоминаниями о погибших. Его люди, при всех перепалках и препирательствах, были тесно связанной группой, и хотя соперничали между собой словно дети, потеря кого-то из братьев, а тем более сразу четверых, задевала их сильно. На казни Лавуазье будет много голубых плащей. Он прошел в лазарет, где лежали серьезно раненые. Врачи сделали свою работу, зашив их раны, и теперь его люди отдыхали. Но никто не оставался в одиночестве. У каждой койки сидели один или несколько друзей раненого, предлагая молчаливую поддержку. Все за одного, воистину. Он остановился у каждой койки, обменялся парой слов с бодрствующими, отцовским жестом коснулся спящих. Наконец он добрался до койки в дальнем углу, возле которой Арамис сидел, сгорбившись на стуле, упершись локтями в колени и зарывшись руками в волосы. Его шляпа и плащ валялись на полу. Портос сидел рядом прямо на полу, прислонившись спиной к стене и разбросав ноги. Заметив Тревиля, он начал было вставать, но капитан отмахнулся. Тревиль остановился у постели и поглядел вниз. Атос спал, хоть и не вполне мирно, беспокойно мотая головой по тонкой подушке и слабо перебирая по одеялу бледными пальцами. Верхнюю часть его туловища покрывали бинты: он получил мушкетную пулю в левое плечо и еще одну в грудь, хотя сломавшееся ребро отвело удар. Третья пуля пробила глубокую и неприятную дыру в бедре, хотя миновала как артерию, так и кость. Похоже, бог ценил Атоса больше, чем Атос – бога. – Как он? – тихо спросил он. К его удивлению, ответ пришел от Арамиса, выглядевшего, словно ему самому нужна койка в лазарете. – Спит, наконец, – тихим, хриплым от усталости голосом сказал он, не поднимая головы. – Потерял много крови. Хирургу… пришлось выуживать пулю из его плеча. Пришлось держать его втроем. Я бы не подумал, что у него осталось еще столько сил, но… – он тяжело вздохнул. – Наверное, он всегда должен нас удивлять. Тревиль перевел взгляд с Атоса на Арамиса. Того всегда задевало, когда кто-то из братьев был ранен, но когда это были Атос или Портос, боль и тревога всегда усиливались. Добавить к этому то, что он только что видел похороны четверых товарищей… Похороны всегда тяжело давались Арамису. Особенно после Савойи. Тревиль опустил тяжелую, ободряющую ладонь на поникшее плечо, слишком хорошо понимая эту конкретную боль. – Мне сказали, что он принял командование после гибели де Флери и Бушо, не дал всем погибнуть, – тихо сказал он. – Он спас нас, – просто сказал Портос со своего места у стены, не сводя взгляда с Атоса. – Начал раздавать приказы, словно прирожденный командир, размещать снайперов, проверял, чтобы о раненых позаботились, подбадривал тех, у кого начинали сдавать нервы. Даже удержал кое-кого от больших глупостей. Тревиль остро взглянул на него. – Мне стоит это знать? Портос криво, устало ухмыльнулся. – Пожалуй, нет. Крепче будете спать. Тревиль медленно выдохнул и провел рукой по лицу. Когда-нибудь ему придется поговорить с Портосом о его наклонностях берсеркера. – Ему не понравилось, что Лавуазье отправил против нас армию фермеров, а сам остался в стороне, – наконец поднял голову Арамис и слабо улыбнулся Тревилю. – Заявил, что он – оскорбление французскому рыцарству, и назвал его трусом. Громко. Кажется, еще поставил под сомнение его происхождение и вызвал на дуэль. – Хладнокровный мерзавец, – темные глаза Портоса блеснули. – Каждый раз, как люди Лавуазье нападали, Атос был прямо на передовой, сплачивал нас, не давал растеряться. – Он фыркнул. – Для кого-то столь немногословного он чертовски хорошо выкрикивает приказы. Что-то в словах Портоса неприятно привлекло внимание Тревиля, и он вспомнил одно из трех условий, поставленных им Атосу перед приемом в полк. – На передовой? – тихо переспросил он, почти боясь ответа. Портос глянул на него, слегка нахмурившись. – Да, ходил перед строем – насколько мы могли держать строй – проверял, что мы все знаем, что он здесь, помним, почему мы здесь. Давал нам, на чем сосредоточиться. – Давал вам… – Тревиль втянул воздух. – Не давал людям Лавуазье…легкой мишени? Ты не будешь активно пытаться погибнуть на службе… Портос, похоже, понял и глянул на капитана внимательным взглядом темных глаз. – Нет, сэр, – ровно ответил он. – О, они хотели его убить, не сомневайтесь, как убили де Флери и Бушо, чтобы лишить нас офицеров. Наверное, они и его приняли за офицера по тому, как он себя вел. Но кто-то должен был это сделать. И он заставил их хорошенько попотеть за каждую нанесенную ему рану. – Он не пытался погибнуть, – сказал Арамис тихо, но твердо, с видом человека, слишком хорошо знакомого с этим желанием. – Он пытался не дать погибнуть нам. – Он удержал нас вместе, – добавил Портос. – Каждый раз, как люди готовы были дрогнуть, они смотрели на него, делали вдох и продолжали упираться. Даже после того как его подстрелили, он раздавал приказы. - Он тот еще властный ублюдок. – В голосе Арамиса слышалась теплота. Склонившись вперед, он смахнул мокрые от пота волосы со лба Атоса. Беспокойные движения того замерли под прикосновением, и Арамис провел пальцем по бледной щеке. – Тише, - успокаивающе пробормотал он, когда Атос слабо застонал. – Мы здесь. Атос пробормотал что-то едва различимое, и Арамис склонился еще ближе. – Мы в безопасности, – тихо сказал он. – В гарнизоне. Все кончено. – Он провел пальцем по лбу Атоса, изображая крест, потом коснулся ладонью головы, словно благословляя. – Мы дома, в безопасности. Можешь отдохнуть. Портос придвинулся ближе к койке, внося свой вклад присутствием и голосом. Тревиль наблюдал молча, заново восхищаясь столь сильными узами между столь разными людьми. Смеющийся берсеркер, безрассудный романтик с прикосновением целителя и душой священника и рыцарски-властный ублюдок. Неразлучные. И мушкетеры до мозга костей. ***** Тревиль и Корне шли по лагерю, разговаривали с людьми, ободряли раненых и упавших духом, поддерживали шутку и делили кружку с более беспечными, изучали, как события дня повлияли на их людей. Осада Ла-Рошели близилась к концу; все видели это, ощущали это. Когда-то могучая крепость превратилась почти в руины за год войны и стала адским рассадником болезней и голода. Более двадцати тысячи повстанцев погибли, и лишь последние продолжали сражаться. Они не могли продержаться долго против мощи королевской армии. Король – и Ришелье – поклялись сокрушить их, и все знали, что это неизбежно. Защитники Ла-Рошели, похоже, тоже знали, и сражались с еще большим отчаянием. – Мы потеряли сегодня хороших людей, – вздохнул Корне, когда они покинули одну небольшую группку солдат и направились к следующей. – Я знаю, что мы должны взять эту крепость, но я бы предпочел не повторять таких дней. – Он снял шляпу и провел рукой по темным волосам. – Если эти ублюдки скоро не сдадутся… – Они не смогут держаться долго, – вздохнул Тревиль. Эти слова стали его вечерней молитвой. Он устал терять людей, устал склоняться над койками раненых и набрасывать голубые плащи на койки мертвых. Он видел, как мальчики слишком быстро взрослеют, а взрослые мужчины, превращаясь в детей, рыдают или зовут матерей. Он был солдатом до мозга костей, но хотя добивался превосходных успехов в войне, никогда не наслаждался ею. Они замедлили шаги, оценивая настроение людей, прежде чем присоединиться к ним. Вокруг двух костров собралось около дюжины человек, которые, завернувшись в плащи от прохлады октябрьской ночи, сидели на бревнах или прямо на земле, или растянулись на скатках постелей. Они уже съели свои скудные рационы и теперь передавали по кругу бутылки вина. До их ушей донеслись тихие разговоры и всплески смеха, свидетельствующие о легком товариществе. Они слышали, как Арамис рассказывает какую-то из своих из ряда вон выходящих историй, раскатистый хохот Портоса и третий голос, слишком тихий, чтобы расслышать слова, но все равно легко узнаваемый по знакомым невозмутимым интонациям. – Мы должны поговорить с ним, – сказал Корне, остановившись. – Уже давно пора. Тревиль поморщился и покачал головой. – Он не послушает. Он этого не видит. Корне фыркнул. – Тогда он единственный. – Он дернул подбородком в сторону костра. – Посмотрите на него. Среди людей двигалась фигура, со скупыми, но отточенными движениям. Там и там он опускал руку на плечо, произносил что-то неслышное наблюдателям, но, очевидно, успокаивающее. Где-то он присоединялся к более жизнерадостной беседе, поддерживал шутку, высказывал похвалу или отпускал одно из своих едких замечаний, от которых окружающие разражались смехом. Он отсалютовал кому-то кружкой, присел перед молодым человеком, чистящим и смазывающим шпагу, и тихо заговорил с ним. Он провел пальцем по лезвию, произнес еще несколько слов, и Тревиль с Корне увидели, как юноша, попавший в армию как раз перед осадой, не старше девятнадцати, просто просиял от гордости. – Он умеет с ними обращаться, – сказал Корне. – Они черпают у него силу и спокойствие. Он сохраняет хладнокровие в бою, и это придает им мужества. Тревиль кивнул; он не раз это видел. У Атоса был редкий дар прирожденного лидерства. Его слушали, ему доверяли. Он мог вдохнуть мужество в пошатнувшихся и удержать сорвиголов от безрассудства. Не раз он рисковал своей жизнью, чтобы защитить чужую, и не раз принимал ответственность, а с ней и наказание, за чужую ошибку. Люди просто восхищались им, видя это. Тревиль лишь желал, чтобы это видел сам Атос. Он подавил вздох, продолжая наблюдать за освещенным пламенем силуэтом. Арамис сказал что-то, что заставило его закрыть лицо ладонью, а Портос поднялся на ноги и сгреб его в медвежьи объятья, что заставило остальных расхохотаться и разразиться одобрительными возгласами. Тревиль улыбнулся. Его дети. Сумасбродные, отважные, ненормальные дети. Они уже сделали выбор, знал это Атос или нет. ***** Атос уставился на Тревиля, словно капитан решился рассудка. – Вы… вы не… вы не серьезно! – хрипло выдохнул он, широко распахнув глаза. Краска отхлынула с его лица, пальцы, вцепившиеся в шляпу и сжимающие рукоять шпаги, были мраморно-белыми, все тело напряглось. Тревиль ощутил прилив сочувствия. Для любого человека быть столь невысокого мнения о себе, так принижать собственные достоинства, было печально. Для человека с талантами Атоса – трагично. И загадочно. Как мог человек, так ясно видевший других, быть столь слеп к собственным талантам? Какого дьявола случилось с Атосом, чтобы заставить его так в себе сомневаться? – Разумеется, серьезно, – наконец сказал он без привычной грубоватости в голосе. – Ты знаешь, как я отношусь к этому полку. Я хочу видеть в нем только лучших людей, а лучших из лучших – вести их. И это ты. – Но… – Атос слегка пошатнулся, и на миг показалось, что он в самом деле потеряет равновесие, но он умудрился выпрямиться в последний момент. – Я… – Ты один из лучших солдат, кем я имел честь командовать, – тихо сказал Тревиль, наклоняясь вперед и упираясь ладонями в стол. – Ты доказал себя бессчетное число раз, в том числе совсем недавно в Ла-Рошели. На тебя смотрят, к тебе прислушиваются. За тобой следуют, и мне не стоит говорить тебе, какая редкость для этой компании следовать за кем угодно. Твоя преданность долгу хорошо известна, и я потерял счет, сколько раз ты не давал Арамису и Портосу погибнуть, вместе с массой других. Что я еще я должен назвать? Атос моргнул и медленно, ошеломленно покачал головой. – Я… я не… почему? – в полном недоумении, почти жалобно, спросил он. Тревиль вздохнул, обогнул стол и встал перед ним. – Потому что ты это заслужил, – мягко сказал он, поймав и удерживая сбитый с толку взгляд. – Потому что достоин этого. Ты доказывал снова и снова, что ты настоящий лидер. Ты удерживал их вместе в бою, скорбел с ними в потери, праздновал с ними победы и не давал им убить друг друга, когда больше не с кем было сражаться. Ты учил их и присматривал за ними, и они это знают. Они уже тебя выбрали. Я лишь делаю это официальным. Атос неверяще фыркнул и отвернулся, нервно расхаживая по кабинету. – Это все очень впечатляюще звучит в ваших устах, – почти с горечью сказал он. – Но вы не упомянули моих слабостей, или, точнее, моей самой большой слабости… – Вино, – выдохнул Тревиль, поморщившись. Бог знает, он достаточно над этим мучился. – Я знаю. Но еще я знаю, что ты делаешь большие успехи в том, чтобы контролировать это. – Он слабо улыбнулся. – Ты два года не появлялся на дежурство во дворце, воняя перегаром. И я тоже знаю, – его улыбка поблекла, – что ты не единожды проводишь свободное от обязанностей время, пытаясь протрезветь. Пусть ты не полностью подчинил жажду, но, по крайней мере, ты не даешь ей подчинить себя. – Но откуда вы знаете, что этого не случится? – потребовал Атос, резко обернувшись и пронзив его обвиняющим взглядом. – Как вы можете доверить мне этих людей, ваших людей, зная, что в любой момент… – Потому что оно еще не случилось! – резко ответил Тревиль. – Этого не случилось в Иль де Ре; этого не случилось в Ла Рошели, и этого не случилось в любой из битв, стычек и дворцовых интриг, в которых ты принимал участие со вступления в полк! О, я знаю, что ты до сих пор проводишь в тавернах больше времени, чем стоило бы, пытаясь забыть что бы тебя не преследовало, – сказал он начистоту, не желая иллюзий между ними. – Но это еще никогда не помешало твоим обязанностям, и я достаточно в тебя верю, чтобы считать, что никогда не помешает. – Тогда ваша вера больше моей, – выдохнул Атос. Тревиль пересек комнату и остановился прямо перед ним, направив на него суровый взгляд. – Ответь на один вопрос, – приказал он. – Тебе дороги эти люди? Атос пораженно моргнул. – Вам прекрасно известно, что да! – Тебе дорог этот полк? Атос, похоже, оправился от шока, выпрямил плечи и задрал подбородок. – Вы сказали один… – Отвечай на проклятый вопрос! – гаркнул Тревиль. Атос приподнял бровь, услышав резкий тон, но подчинился. – Разумеется. Эта жизнь, эти люди – все, что у меня осталось. Они все для меня. Тревиль улыбнулся, его гнев потух. Столько человек пришли в эту жизнь просто чтобы сбежать от другой, но так и не смогла до конца найти себе место здесь. Атос тоже искал побега, но вписался в мушкетерский полк, словно прирожденный солдат. – Тогда дай им офицера, которого они заслуживают, – сказал он. – Который будет заботиться о них, и за которым они будут следовать, зная, что он защитит их. Атос вздохнул, покачал головой и провел рукой по волосам. – В ваших устах это так просто… – Это не просто, – честно ответил Тревиль. – Ты лишишься сна, будешь пропускать обеды, будешь вынужден наказывать своих людей, – его голос смягчился, – хоронить их, и почти ежедневно желать их убить. Но, – криво усмехнулся он, – иногда, по временам, они заставят тебя гордиться, они напомнят, за что ты их любишь, и это будет стоить всех проблем. Атос медленно, глубоко выдохнул и снова принялся расхаживать. – Король... – Знает и в восторге. Ты ему нравишься. Атос резко повернулся, снова пораженный. – В самом деле? Тревиль приподнял бровь и хитро улыбнулся. – Ты его интригуешь. Скромный мушкетер, который говорит, словно лорд и держится словно принц. Еще ему нравится знать, что ты, вероятно, смог бы убить его брата на дуэли. Не то чтобы он много думал о смерти Гастона, разумеется, – подчеркнуто добавил он. – Разумеется, – согласился Атос с понимающей улыбкой. – Ну и, конечно, – добавил Тревиль, отвернувшись и возвращаясь к столу, – еще есть кардинал. – Ришелье? Тревиль опустился в кресло и откинулся на спинку. -Ты знаешь в Париже другого кардинала? – Упаси боже! – с ужасом выдохнул Атос, слегка нахмурился и склонил голову. – Он это одобряет? Тревиль фыркнул. – Боже, нет! Он побагровел, как собственная сутана, когда я упомянул это королю, и полчаса пытался его отговорить. – Он ухмыльнулся. – Он тебя ненавидит. Атос выпрямился и приподнял бровь. – Вот как? – Ну, – поправился Тревиль, – возможно, ненависть – слишком сильное слово. Но ты ему не нравишься. Он считает тебя слишком умным и слишком компетентным. И слишком преданным мне. – То есть, – Атос снова начал расхаживать, задумчиво нахмурившись. – Мое согласие вызовет его… неудовольствие? – Чрезвычайное, – усмехнулся Тревиль, уже предвкушая реакцию Ришелье. – Мы, пожалуй, отсюда услышим, как он бесится. – Он решил подвесить еще одну приманку. – Он может даже послать своих гвардейцев тебя убить. Атос тихо фыркнул. – Я с радостью отправлю их обратно по частям. Тревиль позволил себе надеяться. – То есть ты согласен? Атос перестал расхаживать, опустил голову и надолго замолчал. Падавшие ему на глаза волосы скрывали лицо, и Тревиль не видел его выражения. Длинные пальцы рассеяно перебирали поля шляпы. Наконец он выпрямился, повернулся к капитану и сделал глубокий вдох. – Согласен, – тихо сказал он. Тревиль подавил побуждение выскочить из кресла и обнять его, зная, что подобное, скорее всего, заставит его сбежать из кабинета. Вместо этого он просто позволил улыбке завладеть своим лицом и, обойдя стол, стиснул Атоса за плечи. – Я счастлив, – сказал он хриплым от эмоций голосом. – И горд. Лейтенант. Атос склонил голову, выглядя слегка ошеломленным горячностью капитана. – Я могу лишь надеяться, что вас не разочарую, – выдохнул он. – Я в этом не сомневаюсь. Тревиль отпустил его, повернулся к столу и взял лист, подписанный королем и увенчанный его печатью. – Твой патент, – сказал он, протягивая документ Атосу. Атос взял его, словно боясь, что он может рассыпаться, и слегка оторопело на него уставился. – Он… он уже… – Я же сказал, он был в восторге, – пожал плечами Тревиль. – Тогда я должен… постараться не разочаровать его. Он глядел на лист еще немного, потом перевел взгляд на Тревиля. – Но я делаю это не ради него, – тихо сказал он. – Или даже не чтобы позлить кардинала. – Почему тогда? – нахмурился Тревиль. Атос чуть улыбнулся. – Ради вас. И в надежде, что когда-нибудь стану человеком, которым вы меня считаете Тревиль мудро промолчал. В глубине души зная, что этот человек уже стоит перед ним.