Evidence

      Полуденное солнце бьёт в высокие, единственные не расписанные витражами окна над дверями храма, и лучи его неумолимо, будто Господь хочет лишний раз напомнить, что жизнь есть страдание плоти, падают прямо на стоящую у стены исповедальню.       Гэвин оттягивает колоратку, смахивает капельки пота со лба и стискивает зубы.       Он ненавидит исповедовать. Сидеть в этом крохотном душном пространстве и с умным видом выслушивать жалобы и излияния всех, кому не хватило утренней мессы. Лучше бы переписывал книги или, на худой конец, занялся врачеванием. Аббат Фаулер о его нелюбви знает тоже, и каждое его назначение сюда — урок послушания и благоразумия, наказание.       Отец Рид задыхается, сидя здесь, в исчерченном тусклым светом через узорчатое окошко коробе. Либо от надушенной аристократии, либо от зловония бедняков, стоящих на коленях и через тонкую стенку изливающих на него все свои невзгоды.       Поначалу, когда его только начали привлекать к исповедованию, он развлекал себя тем, что рассматривал изображения грехов, искусно вырезанных из дерева (и откуда только такие роскошества в их аббатстве), но это быстро ему надоело. Вот и сейчас барельефов с грешниками хватает всего на пару человек.       Когда ноздри забивает запах жжёного теста, немытого тела и свежесобранных цветов, он понимает: снова миссис Кларк, жена местного пекаря, пришла посетовать на жизнь. На то, что муж любит детей от первого брака больше, чем её (которых она, к слову, родила не от него), на то, что он засматривается на парочку вдов, слишком уж часто захаживающих к ним, на то, что постоянно приходится штопать чужие одёжки за копейки, и ещё много-много всего. И, разумеется, она очень сожалеет о том, что в ней недостаточно праведности, чтобы просто отпустить это всё. Быть доброй и милой. Помогите-спасите, отец Рид (будто специально приходит именно в его дни).       «Хранитесь от бесполезного ропота и берегитесь от злоречия языка, ибо и тайное слово не пройдёт даром, а клевещущие уста убивают душу», — очень хочет сказать ей Рид, но сдерживается. Неимоверная выдержка, достойная Господней похвалы.       — Путь к избавлению от грехов нелёгок, и то, что вы ступили на него, уже радует Господа нашего. Помните о нём каждое мгновение, и тогда не свернуть с пути будет гораздо легче, — Рид прикрывает глаза и пересчитывает пальцами несколько отполированных до блеска деревянных бусин розария, подаренного ему ещё до посвящения в сан.       — О, я стараюсь, святой отец, видит бог! — она тяжело и громко вздыхает, но, вопреки надеждам Гэвина, не уходит. Мнётся, и тяжёлое, пропитавшееся маслом и запахами пекарни платье неприятно шуршит и разносит вонь ещё сильнее.       Отец Рид, ни крошки не державший во рту с самого подъёма, чувствует, как к горлу подкатывает приступ тошноты, и с трудом сглатывает наполнившую рот вязкую слюну.       — Вас беспокоит что-то ещё, Мэри? — он знает, ей очень нравится, когда её зовут по имени, и прибегает к хитрости. Лишь бы всё это скорее кончилось.       — Да, на самом деле... да, — она подаётся ближе, чуть ли не упирается лбом в узорчатую деревянную решётку, разделяющую их. — На днях к нам приходили эти проклятые. Неверные. Я мужу говорю, чтобы не пускал их, лучше мы день на хлебе и воде посидим, но он, дорога ему в ад, всё равно всех привечает и всем продаёт, — она промокает несуществующие слёзы платком и продолжает: — Так вот, после их прихода у нас заболел слуга. Тот мальчик, Эдди, помните его?       Гэвин помнит. Этот Эдди после смерти родителей стал никому не нужен, но его испортившееся поведение и выросший уровень агрессии ко всему живому люди почему-то восприняли как происки дьявола, никто из них не узрел обычное человеческое горе. Не понял, что тому банально страшно и завидно, что у других есть и будущее, и тёплый очаг. Гэвин его очень хорошо понимает и, к собственному стыду, только сейчас осознаёт, что вот уже вторую службу Эдварда нет.       — Так что с ним? — торопит он миссис Кларк, впервые с момента исповеди проявляя неподдельное участие. — Всё хорошо?       — Да какое там, — фыркает она. — Эдди у нас был помощником скорее мне, за детьми помогал присматривать да по дому, если что нужно. А тут его муж себе в помощь взял. За прилавок поставил, чтобы времени больше взглядом этих бабёнок облизывать было! — лицо её при этих словах пылает праведным гневом, будто она сама ни на кого не заглядывается (да далеко ходить не нужно, взять хотя бы его самого). — Вы знаете, что говорят про одну из них, миссис Симонс? Она же буквально вчера крутила свои жирным задом перед...       — Мэри, — угрожающе произносит Рид и для большего эффекта смотрит на неё особенно строго.       — Да, да, простите, святой отец. Он с ними тогда и говорил. С неверными этими. А потом слёг. Я сначала подумала, что это просто жар, лекаря даже вызвала, на микстуры потратилась, а толку никакого. Жар вроде спал, да только он ложку с трудом поднимал, а потом и вовсе бредить начал. Мог ночью вскочить и начать крушить всё, а потом опять хилый, бледный, что мертвец из могилы, — Мэри ёжится, оглядываясь, будто он может быть рядом и подслушивать.       — А что сейчас? — хмурится Рид.       — О, давеча я его отпустила.       — Отпустили? — он подозрительно косится на неё.       — Ну да, — кажется, она понимает, что, заговорившись, выдала то, чего не хотела бы. Но потом будто собирается и выпаливает: — Рассчитала. Я всё понимаю, он ещё молодой совсем и осиротел недавно, но у меня самой дети, и я не могу держать в доме такого опасного человека.       — Так он ушёл? — как можно тише и спокойнее спрашивает Рид.       В противовес тону внутри него бушует настоящее пламя. Если бы эта сука — Мэри — знала, что Гэвин буквально силой удерживает себя от того, чтобы вылететь из кабинки и устроить ей прилюдную порку, она бы не старалась оправдать себя, а бежала что есть сил.       — Да. Я... понимаете, я не знала, что делать, я так боялась. А муж просто сказал делать, как считаю нужным, и всё. Наверное, стоило сначала прийти к вам, но я так испугалась, святой отец...       Ничего членораздельного больше от неё добиться не удаётся, и Гэвин отпускает ей грехи и её — на все четыре стороны.       — Святой отец, а напутствие?       Гэвин выдыхает, стискивая в руке розарий. Возможно — скорее всего — он пожалеет об этом.       — Книга Премудрости Соломона, глава 1, стихи 11 и 12.

***

      Ещё какую-то сотню лет назад Челтнем был обычным бедным городишком в Англии. Ничем не примечательным, серым, утопающим в грязи — особенно сильно, когда местная речушка выходит из берегов и подтапливает дороги.       Но вот пожалуйста, даже здесь неподалёку нашли источники минеральной воды, и со всех концов света стали приезжать титулованные и не очень толстосумы и вкладываться, вкладываться, вкладываться. В Челтнем потекла новая река, только теперь из денег, и в итоге из бедного городишки он стал городом-курортом с дорогущими отелями, этими самыми курортами и, конечно же, скачками. Какие английские лорды — и без любви к лошадям и страсти проматывать все свои деньги на скачках, в самом-то деле.       Гэвин их не понимает, и, если уж совсем честно, он родился, когда город уже был в расцвете. Разумеется, это не мешает ему бубнить, что раньше было лучше — тише, спокойнее, безопаснее.       Отец Андерсон, старый ублюдок-алкаш, которого когда-то приставили над ним старшим, только потешается и высмеивает каждый его довод, доводя до белого каления и рождая в Гэвине неимоверное желание засветить промеж глаз.       Пару раз он не сдерживался, за что ожидаемо получал от аббата. Ожидаемо, но совершенно несправедливо.       Вот и теперь, стоя на рынке и дожидаясь, пока старый идиот наговорится с очередным продавцом, Гэвин играет желваками и, демонстративно отвернувшись, рассматривает новое, недавно отстроенное здание рынка. Крытое, внутри — настоящий дворец. Всё, чтобы богатенькие приезжие не мокли под английскими дождями и не стаптывали дорогие сапоги в грязи местных дорог.       Он вернулся с войны с Францией, где служил капелланом, где-то полгода назад, но до сих пор может гулять по городу и натыкаться на всё новые и новые места. Парки, скверы, вереницы особняков. Ему нравится, но возможности такие выдаются крайне редко.       — Рид! — горланит Андерсон. — Ну где ты там застрял, пошли уже, не то опоздаем, и аббат с нас обоих шкуру спустит.       — И кто в этом будет виноват? — огрызается он и игнорирует подсунутые сумки. Может, того переебёт где-то на обратном пути от тяжести, и будет у них минус хотя бы один раздражающий до усрачки старый хер.       Стоит ли говорить, что бесят Гэвина в аббатстве буквально все?       Они идут по мощёной дороге в благословенном молчании, и Гэвин снова думает о том, сколько же изменилось за время, что его не было.       Аббатство Грэйтфилд, в котором он служит, старинное и величественное, но его лучшие годы остались далеко позади. Все начало потихоньку сыпаться после разгромов рыцарских орденов, без устали вливающих кровавое золото Крестовых походов в замаливание собственных грехов; раскола Церкви, расцвета англиканства.       И всё же даже оно теперь преображается. То тут, то там постоянно что-то латают рабочие, приезжают художники и скульпторы — кто набраться опыта, а кто и оставить что-то своё. Гэвин понимает, что это хорошо. Что его собственная жизнь становится лучше, легче, удобнее, но всё равно продолжает бубнить.       Натура у него поганая, тут и думать нечего. Может, и не стоило возвращаться в аббатство?       — Опять думаешь о том, что зря вернулся? — Хэнк закуривает самокрутку и предлагает ему затянуться тоже.       Гэвин тупо пялится то на него, то на сигарету, и первая мысль — так вот зачем он обхаживал того мужика.       А вторая...       — Ты слишком громко думаешь, — пока Рид мешкает, тот затягивается снова, и ароматный терпкий дым окутывает его.       — А нечего подслушивать, — выхватывает самокрутку и делает длинную тяжку. Почти блаженно дёргает плечом. — Это грех, да будет тебе известно.       — Ага, — усмехается Хэнк, — ну, сгорим тогда вместе. Думаю, определят нас в один котёл.       Гэвин приходит в ужас от одной только мысли, но возвращает самокрутку после ещё одной затяжки. С сожалением.       Надо бы тоже разжиться улыбкой во всю харю, раз это приносит такую пользу. Андерсон ведь их достопочтенных горожан не жалует едва ли не сильнее него.       Мимо проезжает богатый экипаж, обдаёт их дорожной пылью, и Гэвин, сверля взглядом сидящую внутри пару, недовольно отряхивает рясу.       — А был бы ливень, мы бы все в дерьме, как собаки, были, — философски выдаёт Хэнк.       — Ты узнал, что завтра умрёшь и отправишься в рай? — Гэвин косится на него подозрительно. — Чё такой добренький-то?       — А ты не слышал, что происходит в городе? Меня, конечно, не радует, что к нам теперь валом повалят все жаждущие спасения и исцеления, но что у этих грёбаных богачей проблемы, очень мне душу греет, знаешь ли.       Гэвин в ответ понимающе хмыкает.       Конечно, он слышал, каждая собака в городе слышала. В Челтнеме через пару месяцев запланировано громкое событие, на которое должна собраться половина страны: скачки, открытие новых горячих источников, и под это всё в город собираются позвать лучших музыкантов, поваров и всех-всех-всех.       И вот именно сейчас в городе начинаются странности: некоторые люди заболевают странной болезнью, а некоторые и вовсе пропадают. Все так или иначе взаимодействовали друг с другом, и симптомы болезни очень похожи на что-то вирусное: повышенная температура, озноб, слабость, головная боль. Но если бы только это. Люди начинают говорить, что одержимы, что они кости и плоть «того, кто грядёт».       В аббатстве на это особого внимания не обращают, но вот местные богачи взбудоражены: ещё бы, вероятность потерять столько денег. Ночей, наверное, не спят.       И Гэвин даже порадовался бы вместе с Хэнком, если бы не Эдвард. Слишком уж похожи его симптомы и последующее исчезновение с тем, что происходит в городе. Что-то внутри него недовольно ворочается, обдавая волной холода, он растирает плечи и плотнее кутается в рясу.       Что-то страшное грядёт.

***

      Гэвин стоит в зале капитула и рассматривает фрески десяти казней египетских, которыми украшены стены. Особенно его привлекают третья и четвёртая, более яркие, написанные в чуть другой манере и более мрачные даже по сравнению с остальными.       — Это нарисовал один художник из Венеции. Он приезжал к нам, когда тебя не было. — Аббат Фаулер оказывается у него за спиной неслышно, и Гэвину приходится приложить усилия, чтобы не вскрикнуть и не отскочить в сторону. — Ему прочат большую славу.       — Чтобы прославиться, ему нужно было разрисовывать эти новомодные купели, а не наше аббатство. Тем более что здесь, — он обводит помещение руками, — кроме нас, никого и не бывает.       — Бывают, Гэвин. Очень редко, но бывают, — Фаулер, кажется, совсем этому не рад. Он тяжело вздыхает и опускается на стул.       — Ну и что на этот раз случилось, что я заимел честь оказаться здесь наедине с вами? — за усмешкой Рид прячет нервозность. Получать ещё один выговор ему не улыбается.       Фаулер вместо ответа кивает ему на стул напротив массивного стола, заваленного ворохом свитков и бумаг.       — Если ты про миссис Кларк, то её муж решил, что твои наставления не имеют ничего вопиющего, — Фаулер хмурится в ответ на усмешку Гэвина, — но впредь будь благоразумнее.       — Ага, — он с готовностью кивает, — тогда я могу идти?       — Нет. Я позвал тебя сюда не за этим. — Гэвин плюхается обратно на стул. Ему доставляет необъяснимое удовольствие то, как аббат страдальчески закатывает глаза и крестится. — Ты знаешь семью Грейхаусов?       Гэвин вспоминает пожилого напомаженного джентльмена, худую серую даму — его супругу, и... кажется, у них ещё был кто-то из детей?       — Одни из отцов города?       Фаулер кивает.       — Их дочь, Стелла, заболела, и они просят нас посетить её. Я сказал им, что направлю тебя.       — Меня? — вскидывается Гэвин. — Я плохая кандидатура для последнего причастия, и ты знаешь это.       — Это не последнее причастие, отец Рид. Девушка хоть и больна, но ещё не на смертном одре. Видишь ли, врачи не могут толком сказать семье, что с ней, и лечение их не приносит плодов, поэтому попросили нашей помощи.       — И что я должен сделать? Изгнать из неё беса?       — Хватит нести чепуху! — взрывается вдруг Фаулер, грохая кулаком по столу так, что на пол слетает несколько бумаг. — Тебе нужно прийти и поговорить с ней. Успокоить её, отпустить грехи. Осмотреть. Ты же тоже кое-что смыслишь в медицине.       — Да я же раны перевязывал да дырки от пуль зашивал, а тут...       — Слушать ничего не хочу! Сегодня вечером они ждут тебя, приведи себя в порядок и катись к выходу!       — Джеф.       — Что?!       — Я не знаю, где они живут.       — Тебя довезут.

***

      Гэвин поглаживает мягкий бархат обивки сиденья в экипаже и тут же воровато оглядывается. Это глупо, внутри, кроме него, никого, но всё равно мысль, что он делает что-то запретное (всего лишь наслаждается комфортом), его не оставляет.       Видимо, этой семейке сильно приспичило, раз за ним послали аж целый экипаж с четырьмя лошадьми. Поначалу он сидит ровно, но потом расслабляется, откидывается на не менее мягкую спинку и смотрит на мелькающие за мутным окном огни.       Приезжают они слишком быстро. Эта чёртова скамья такая удобная, гораздо мягче его кровати в келье, и Гэвин недовольно отбрыкивается от пытающегося его растолкать кучера. Только заслышав голоса хозяев, он просыпается полностью, вскидывается и чинно, как ни в чём не бывало проплывает мимо недовольного кучера.       — О, святой отец, добрый вечер! — хозяин дома жмёт ему руку и буквально затаскивает внутрь. — Мы так рады, святой отец. Так рады.       — Спасибо, что приехали, — голос его жены такой же блёклый, как и она сама. — Я посмотрю, как там Стелла.       Гэвин смотрит, как она удаляется по лестнице на второй этаж, и качает головой на протянутый бокал скотча. При всех своих грехах, отец Гэвин Рид не любитель выпить.       Грейхаус раскрывает рот, будто только поняв, что и кому предложил, и осушает оба бокала сам, один за другим.       — Мистер Грейхаус, могу я спросить?       — Просто Грэг, пожалуйста, святой отец.       — Грэг, — Гэвин проходит в гостиную, — чего именно вы ожидаете от моего визита? — Тот его явно не понимает, и он объясняет на пальцах, будто ребёнку: — Ваша дочь, насколько я знаю, больна. Жар, озноб, головная боль, припадки. Всё ровно так же, как у большинства сейчас. И врачи в один голос уверяют, что у них всё под контролем, так... что же нужно от меня, если время для последнего причастия ещё не пришло?       Грэг, прежде чем ответить, наливает ещё порцию скотча и так же в один глоток её осушает.       — Под контролем, как же, — усмехается горько, голос сочится ядом. — Вы знаете, как я разбогател? Ну, помимо удачной женитьбы. Все аптеки в городе принадлежат мне. И скажу я вам вот что: ни черта эти врачи не знают. Они только делают вид, что всё в порядке, чтобы не началась паника, тем более сейчас, перед таким важным событием. Признаться, я и сам настаивал на такой линии поведения, подумаешь, непредвиденные трудности, но потом... — Он запинается, глядя на дно пустого бокала, и Гэвин договаривает за него:       — Потом заболела ваша дочь?       — Сначала я отказывался верить, что это та же болезнь, — полувздох-полувсхлип, — после надеялся, что у этих шарлатанов в белых халатах есть решение, но нет. Ей всё хуже, святой отец, и я уже не уверен, что это болезнь тела.       Грэг поднимает на него затравленный взгляд, и Гэвину становится не по себе.       — Тогда что вы подозреваете? Болезнь разума? Для этого тоже есть врачи, и я уверен, что в нашем городе найдутся...       — Болезнь души, святой отец. Я думаю, что она либо одержима, либо проклята. Миссис Грейхаус думает, что она просто не хочет выходить замуж, но, видит бог, я давно расторг бы эту помолвку, если бы дело было в этом.       Гэвин обдумывает его слова. Это опасные заявления, и то, что он ответит может навлечь проблемы на всё аббатство. Он проклинает Фаулера, пытаясь придумать, как вывернуться, но, по счастью, к ним, постучавшись, входит горничная и говорит, что мисс Стелла готова его принять.       Гэвин поспешно кивает и выходит за ней.       Всю дорогу, пока не закрывается дверь, он спиной чувствует тяжёлый взгляд.       — Мисс Стелла? — едва Гэвин заходит внутрь, дверь за ним закрывается, и он делает пару шагов вглубь спальни.       Он отмечает обилие крестов на стенах и несколько Библий, раскрытых на разных страницах. Видимо, не только отец семейства считает её одержимой.       — Вы не доктор, — слышится голос — низкий, с хрипотцой, такой совсем не ожидаешь услышать у юной девы. — Зачем вы здесь?       Гэвин всё ещё не видит её и идёт вслед за голосом. Стелла сидит на полу около кровати, вертя в руках сорванный с шеи крестик.       Она старше, чем он ожидал. Чуть красивее матери, с копной темно-русых непослушных волос и вздёрнутым носом. Тонкими губами и почти прозрачной кожей. Да, такую даже без приданого в жёны много кто не побрезговал бы взять.       — Ваша мама должна была сказать вам, — он осторожно присаживается рядом, — я здесь, чтобы поговорить с вами. В каком-то смысле это тоже исцеление.       Она смотрит на него удивлённо, а потом разражается хриплым смехом.       — Мне не нужно исцеление, святой отец. Уже нет.       Его цепляет это её «уже». Он начинает расспрашивать издалека. Пытаясь понять, врёт она или же нет. Больна или просто притворяется?       — Вы не против, если я осмотрю вас?       В ответ она только пожимает плечами и раздевается. И до какого-то момента всё идёт хорошо. За время службы капелланом он приобрёл навык в медицине, и хотя это не то же самое, что зашивать изрешечённого пулями солдата, уж лихорадку он определить в силах. Только вот никакой лихорадки у неё нет.       Кожа покрывается мурашками от холода. Он предлагает переместиться ближе к камину, и она, снова пожав плечами, повинуется.       Гэвин велит ей открыть рот и рассматривает на предмет язв или высыпаний, но опять же — ничего такого. Только её зубы в какой-то момент смыкаются на его пальце, причиняя нешуточную боль. Гэвин отрывает руку, и Стелла только улыбается.       — Извините, святой отец.       — Ничего.       Он продолжает осмотр. Слушает, поднимает ей руки и осматривает подмышки. Хмурится и, привстав, надавливает на бёдра. Она послушно раздвигает ноги и, стоит ему коснуться её кожи, начинает постанывать.       Первый порыв Гэвина — отпрянуть, отскочить как можно дальше — проходит быстро. К добру или к худу, но молоденькие (и какие бы то ни было ещё) девушки его совсем не прельщают. Так что сколько бы она там ни изображала сладострастия, с ним такое попросту не сработает.       — Как давно это у вас? — он указывает пальцем на чёрные язвочки, от бёдер уходящие к половым органам. Такие же чуть раньше он увидел у неё в подмышках.       — Точно не знаю, — она продолжает обольстительно улыбаться ему, — пару недель?       — Это невозможно, — с сомнением произносит Рид, — тогда вы...       — Я что? Была бы уже мертва? — она подаётся ближе к нему, перехватывает ногой его талию. — Вы говорите то же самое, что и все доктора до вас, отец Рид.       «Разве я представлялся?» — думает он. А потом, вместо того чтобы оттолкнуть, нагибается и подхватывает под поясницу. Да, те же пустулы идут до копчика.       — Но, правда, никто из них не осматривал меня так, как вы, — выдыхает ему в самые губы, и Гэвин ощущает то, чего не заметил раньше за всем этим обилием ароматов, распылённых в комнате: от неё смердит разложением и смертью.       — Как давно это началось?       — Вам приятно, когда я трогаю вас? — она касается шрама на его переносице.       — Вы посещали церковь после этого?       — Вы думаете о близости с кем-то другим, святой отец?       Гэвин вздыхает, но не пытается выбраться из чужой хватки.       — Вам так сильно не хочется замуж, что вы, мисс Стелла, решили устроить настоящий скандал? И когда не сработала даже болезнь, придумали притащить меня сюда? Полагаю, в самый неподходящий момент зайдёт кто-то из ваших родителей или прислуги, и вы будете опорочены?       Она улыбается, мажет кончиком языка по его носу, нижней губе, но он продолжает сидеть недвижимо, и тогда Стелле (Стелле?) надоедает эта игра.       Или же что-то отпускает её (кто-то?).       — О, вы же видите все эти знамения на мне. При чём здесь замужество. Выйду я замуж или нет, моя судьба не изменится.       — Судьба? — выгибает бровь Рид.       — Я кости и плоть Того, Кто Грядёт. И я положу себя на алтарь его жизни, отдав свою.       — Вы услышали это от слуг?       Её глаза чернеют, а лицо искажает гримаса. Она с силой бьёт его по лицу, он чувствует привкус крови во рту, и, чёрт возьми, в этой девице предостаточно силы!       Это всё не вяжется. Не складывается в картинку. Гэвин будто бы уже понимает, что именно с ней не так, но не решается признаться даже себе. На войне он много повидал — жестокости, смерти, боли, но не такого.       В такое, как ему казалось, он верить перестал.       Мисс Стелла видит это в нём даже раньше. Она подползает к нему на коленях и обнимает.       — Нет же, нет-нет-нет, вы не такой, как они. Он недаром позвал вас. Он сказал мне позвать вас. Он грядёт.       — Кто? — Гэвин вырывается из её объятий и хватает за плечи. — Кто грядёт, Стелла, о ком вы?       Но она больше будто и не она. А может как раз теперь она становится собой. Настоящей больной, в бреду. Она кричит, вырывается, постоянно причитая что-то нечленораздельное, и в конце концов приходит её мать, вкалывает ей успокоительное и просит его удалиться.

***

      Всю обратную дорогу он думает. Всю ночь он думает, не смыкая глаз, и молится: может, хотя бы так найдёт ответ?       Утром докладывает обо всём аббату и ждёт, что его опять отчитают, готовится, но тот только опускает голову на руки и ничего не говорит.       Через два дня, полных рутины и кошмаров (давно они не мучили Гэвина), он сам приходит к Фаулеру.       — Аббат, я бы хотел ещё раз навестить мисс Грейхаус. Я думаю, что здесь имеет место не только болезнь тела или болезнь души, это может быть всё сразу, и...       — Это больше не наше дело, Рид, — отбривает его аббат.       — Что? В смысле, не наше? Она же наша прихожанка, а значит, мы...       В дверь стучат, и Фаулер садится ровно, Гэвин только теперь замечает, что тот при полном параде.       — Это чёртова судьба, — говорит тихо, с усмешкой. — Я направил письмо, и вот они здесь. Были неподалёку совсем, настоящая удача, а? — И ещё громче, уже не ему: — Можете войти!       Гэвин оборачивается и не верит своим глазам.