Evidence

      Когда-то давно Британская империя ничем не отличалась от большинства государств просвещённого мира: она была католической. С Папой Римским — первым человеком на земле после Бога, глашатаем его, избранным. С величественными костёлами, помпезными богослужениями и процветающими аббатствами. Даже то, где служат они, было построено в ту эпоху, на неё же пришёлся и его расцвет.       Всё изменилось, когда их монарху, Генриху VIII Тюдору, пришла в голову гениальная мысль жениться вновь, а старую жену, так и не родившую ему сына, упрятать в какой-нибудь отдалённый монастырь. Только вот Папа Римский своего согласия на это не дал, а потому Генрих добился, чтобы Британская церковь отделилась от католической, а первым после Бога стал он сам. Естественно, дело было не только в любовной связи короля, но для истории записали и запомнили именно это. Так появилась англиканская церковь. И каждый новый монарх старался ещё больше обособить её, искоренить всё католическое, что только можно, и естественно, что каждый епископ, каждый аббат старались взрастить в своих братьях стойкую неприязнь к тому, частью чего они и сами когда-то были.       Фаулер, если уж на то пошло, никогда ничем подобным не страдал (у них даже мессы частенько проводились на латыни, и для всех прихожан Библий было две — на английском и на латыни), и если бы кто-то спросил Гэвина, он бы сказал, что аббат скорее англиканский католик. Но одно дело размышления и догадки, а совсем другое — видеть перед собой посреди англиканского аббатства двух католических священников.       Поначалу ему кажется, что они абсолютно одинаковые (братья-близнецы — священнослужители, вот это хохма!), и одеты они действительно так: дорожные тёплые пальто, выглядывающие из воротов колоратки, саквояжи в руках и добротные ботинки. Но если один (тот, что немного пониже) светится тёплой, необъяснимо раздражающей Гэвина с первого взгляда улыбкой, отражающейся в глазах цвета гречишного мёда, то второй — с более широким размахом скул и тонкими губами — стоит с миной серийного убийцы, и Гэвину хочется зябко обхватить себя руками, едва поймав взгляд льдисто-серых глаз.       И снова необъяснимо — отвести от него взгляд удаётся с трудом. Кончики пальцев странно покалывает. Гэвин списывает это на холод и обещает себе перед отходом ко сну помолиться в тёплой комнате. А потом осознанием накрывает снова. Он косится на Фаулера и одними губами шепчет:       — Какого дьявола, Джеф?       Похоже, тому, с раздражающей улыбкой надоедает стоять просто так, и вместо ответа он слышит:       — Добрый вечер, аббат Фаулер, меня зовут Коннор Стерн, а это мой брат, Ричард Стерн. Мы благодарны вам за оказанное доверие, тем более что вопрос крайне... щепетильный, — и снова улыбка, ещё шире предыдущей.       Где-то в глубине Гэвин надеется, что всё это окажется ошибкой, и аббат выставит их вон, но тот, вскочив с кресла, поспешно выходит вперёд.       — Спасибо вам за столь скорый приезд, — выглядит Фаулер весьма взволнованным. — Как дорога, не слишком вас утомила? — И, получив отрицательный ответ, поворачивается наконец к Гэвину. — Это отцы Стерны, они, как вы уже, очевидно, догадались, из Ватикана, — Фаулер прокашливается, — из ордена экзорцистов, если быть точнее.       — Развенчивателей, — поправляет его Коннор. С максимально вежливой, вызывающей у Рида очередной приступ тошноты улыбочкой. — Наша основная задача — выяснить, правдивы ли заявления людей об одержимости, и при необходимости применить необходимые меры. В том числе, — он почтительно кивает аббату, — обряд экзорцизма.       У Гэвина на языке вертится парочка выражений, за которые он обязательно попадёт ещё на день или два в исповедальню, и он даже раскрывает рот, но Фаулер успевает быстрее:       — Что ж, я буду молиться, чтобы ваша работа здесь была успешной, и мы разобрались со всем этим... как можно скорее.       Судя по усмешке — на самом деле едва заметному излому тонких губ, — этот второй, похожий на Потрошителя во плоти (кажется, его зовут Ричард?), знает, почему именно аббат так спешит.       Риду вот этот, второй, не нравится даже больше первого.       — Отец Рид, очень удачно, что вы здесь, — Фаулер обращается к нему непривычно официально и уважительно, уже от этого у Гэвина по хребтине ползут мурашки. Неприятное чувство подкрадывающегося пиздеца. — Покажите нашим гостям аббатство и проводите к их кельям. — И продолжает, снова обращаясь к братьям: — Я думаю, что обсуждение нашей ситуации можно отложить на завтра. Час уже поздний, и вы, несомненно, устали с дороги.       И снова надежды Гэвина на то, что те предпочтут остаться и обсудить всё с аббатом, немедля рушатся. Прямо в тот момент, когда Коннор Стерн протягивает ему второй саквояж.       — Не поможете?       Гэвин открывает было рот, но встречается взглядом с аббатом и, закусив изнутри щеку, молча берёт саквояж. Весит тот, к слову, будто в него все писания разом запихнули.       Последние полторы недели день становится всё короче, и, хотя отцы приехали к ним немногим позже вечерней трапезы, снаружи темным-темно. Большинство монахов уже отошли в свои кельи, и Рид прихватывает свободной рукой один из фонарей. Аббат часто задерживается допоздна, и около двери в зал капитула обычно стоит парочка, чтобы тот не свернул себе шею по пути в келью.       — Смотрите под ноги, наше аббатство древнее, — бурчит недружелюбно и идёт вперёд.       — О, так вы разговариваете, — Коннор смотрит на него так, будто действительно приятно удивлён и вовсе не пытается язвить. — А что, отцы города вас не спонсируют? — вот теперь в голосе того чудится насмешка, и Рид моментально ощетинивается.       — У нас одними индульгенциями грехи не искупить, — Гэвин бросает на них быстрый взгляд.       — Я говорил не об этом.       — Думаю, это просто выражение неприязни отца Рида ко всему, что связано с Ватиканом, — вставляет Ричард, и Гэвин подмечает (уже после того, как волна негодования утихает), что голос у него тоже отличается.       Более холодный, чем у брата, более глубокий и бархатистый.       Гэвин определённо не должен об этом думать.       — Это клуатр, — он обводит рукой внушительных размеров помещение под открытым небом с пышно разросшимися кустами и парочкой тощих дубов да куцых лавочек. — Сейчас, конечно, ни чер... ничего не видно, но я уверен, утром вы в полной мере сможете оценить, как у нас тут всё устроено. — Коннор, очевидно, хочет что-то спросить, ну или отвесить очередную вежливую реплику, но Гэвин делает вид, что не замечает, и просто идёт вперёд.       Ему не нравится, что они о чём-то перешёптываются у него за спиной. Ему не нравится чувствовать их взгляды, не нравится, что он практически не может контролировать происходящее, когда не видит их, дыхание сбивается (отголоски его пребывания на войне), но титаническим усилием воли отец Рид продолжает экскурсию, не отпустив ни одного едкого комментария. По крайне мере, пока.       — Трапезная, — он открывает тяжёлую дверь. Внутри залы всё ещё стоит запах печёных овощей. — Советую запомнить расположение, если опоздаете, будете голодными до обеда.       Тот, что выше — Ричард, — насмешливо выгибает бровь и перебрасывается красноречивыми взглядами с братом.       Гэвин, скрипя зубами, хлопает дверью чересчур сильно и буквально протискивается между ними. В нос бьют запахи хвои, мыла и дорожной пыли. Непривычные запахи. От других братьев, как и от самого Гэвина, как он подозревает, пахнет свечным воском, чернилами и струганой петрушкой. Опционально, смотря какую работу выполняешь.       Он держит фонарь так, чтобы света хватало ему самому, нисколько не заботясь о гостях. И если поначалу звуки спотыкающихся о выбоины в полу братьев отдаются внутри удовлетворением, то потом всё оборачивается против него: они попросту нагоняют его и идут каждый со своей стороны. Гэвин оказывается будто в ловушке.       — Кухня, — он открывает очередную дверь. — И вон там, — указывает рукой на окно, — сад. Сейчас туда идти никакого смысла нет, только грядки нам вытопчете.       Он ждёт, пока они снова поравняются с ним, но все добрые порывы, что рождаются по отношению к ним, стоит вырывать на корню. Убеждается он в этом моментально.       — Что, вы забыли, где находится свинарник? — насмешливо спрашивает его Ричард под недовольное шипение братца.       О, будь его воля, он бы именно там их и поселил. Самое место.       — Вообще-то я собирался отвести вас в библиотеку и думал, где достать ещё фонарей, но если вас интересует свинарник, прошу, — Гэвин с поклоном указывает налево и скалится.       — Простите моего брата, святой отец, —Коннор выходит вперёд. — Мы действительно устали с дороги. И, несомненно, будем очень рады осмотреть библиотеку. Я слышал, в вашем аббатстве она одна из самых больших во всей Британской империи.       Гэвин в ответ только хмыкает и велит им ждать его здесь. Даже милостиво оставляет фонарь и, по памяти дойдя до кладовой и взяв оттуда ещё парочку, возвращается.       Коннор его благодарит, Ричард только кивает, и то только после того как братец незаметно, как кажется ему самому, пихает того в бок.       Они снова оказываются позади.       Библиотека у них и правда большая. Гэвин не знает, настолько ли, насколько расписал Коннор, но это одно из его любимых мест в аббатстве, и он внутренне готовится дать отпор, пускай только кто-то из них посмеет что-то вякнуть.       Но нет.       Коннор, оказавшись внутри, выглядит по-настоящему восторженным, Ричард — заинтересованным. Гэвин позволяет им побродить между высокими шкафами и наконец-то рассматривает их вдоволь, будто до этого было мало.       Ему никогда не прививали ненависть к католикам и Ватикану, если только в самом детстве, но Гэвин достаточно быстро приходит к выводу, что они оба его невероятно раздражают. И дело не только в том, что они выскочки из Ватикана, считающие их оставшимися на уровне средневековья дикарями, но и в них самих: старшеньком Мистере-Фальшивой-Вежливости и младшем Я-Лучше-Вас-Всех-Во-Всём, и он твёрдо решает избегать их как можно старательнее всё то время, что братья будут ошиваться в аббатстве.       — Это древний труд, и куда более ценный чем ваша или моя жизни, — Гэвин ставит саквояж на пол, забирает из рук Коннора книгу и убирает её обратно на полку. — Не хватало ещё сжечь её. Времени ознакомиться с нашими запасами у вас будет предостаточно, насколько я понимаю, — он вперивается в того немигающим взглядом. Коннор, несколько секунд смотрящий на него почти беспомощно, снова натягивает улыбку.       А Гэвин знал, Гэвин так и думал, что всё это только притворство! Грех.       — Да, конечно. Тогда, наверное, можно закончить на сегодня?       Гэвин кивает и ведёт их к кельям. Не в отдельную пристройку для путников и заезжих мирян, а в свободные кельи для священников. Проходит внутрь одной и издевательски, нараспев, произносит:       — Тут у нас, как вы видите, всё скромно. Кровать, стул со столом и небольшой шкаф для вещей. Не то, к чему вы привыкли, я понимаю, но придётся перетерпеть. Если захотите пить, в клуатре есть небольшой фонтанчик. Если замёрзнете, в тёплой комнате топят круглосуточно. Что ж... — он, вполне довольный собой, собирается выйти и оставить этих двоих перемывать ему кости, но Коннор его останавливает:       — Вы не отвели нас в церковь.       — В церковь? В этом? — он саркастично ухмыляется. — Мы тут таких, как вы, не жалуем. Так что пока не переоденетесь и не станете похожи на приличных людей, в церковь вам дорога закрыта. Нечего народ смущать.       Он ждёт очередной сладкой улыбочки и попытки сгладить углы, но Коннор впервые за всё время хмурится, и вперёд выходит Ричард.       Буквально становится между ним и братом.       Гэвин внутренне готовится к удару — настолько угрожающее лицо у младшего Стерна, но вместо этого тот, наклонившись к нему ближе, на уровне шёпота произносит:       — Вы совершенно правы, святой отец. Лишнее внимание нам ни к чему. Будьте так любезны, принесите нам ваши одежды, — и откровенно забавляющимся голосом добавляет: — Вас же это не затруднит?       Гэвина не затруднит послать его на собачий хуй, но он вспоминает перекошенную гневом рожу Фаулера, запах миссис Кларк и, прикусив язык, на пятках разворачивается и выходит из кельи.

***

      Сегодняшний вечер исключением не оказывается, и к тому времени как Рид разбирается с братцами, аббат только-только выходит из зала капитула.       — Отец Рид, — он устало кивает ему. В свете фонаря особенно сильно видно залёгшие под его глазами тени. — Надеюсь, завтра мне не придётся извиняться за тебя.       — Может, и придётся, — выплёвывает в ответ Рид, и лицо напротив суровеет. — Серьёзно, я не понимаю, о чём ты думал, когда звал их сюда? А если местные богатеи узнают, что ты притащил к нам шавок из Ватикана?       — Они и так знают, — аббат делает шаг назад и облокачивается о массивную дверь. — Они сами предложили мне это, — едва заметно усмехается, когда Рид непонимающе таращится на него, вместо того чтобы выпалить очередную колкость. — Она пропала, Рид. Стелла Грейхаус. Говорят, решётки на её окне были выдраны, будто наружу выбрался дикий зверь, а не молодая девушка. Они должны разобраться во всём, а мы будем жить служением, как и раньше.       Гэвин по его лицу видит: Фаулер и сам не в восторге, но всё же его переполняет возмущение.       — Ты же знаешь, что люди их не примут, Джеф. Они тут как белые вороны. Да и что такого знают они, чего не знают священники в нашем аббатстве? В нашей библиотеке целый раздел посвящён одержимости и изгнанию демонов, и уверен, что я не единственный, кто прочёл все наши книги от корки до корки. При желании экзорцизм каждый из нас сможет провести...       — Довольно смелое утверждение для того, кто не провёл в своей жизни ни единого обряда, — слышится голос из темноты. Гэвин успел его запомнить. Гэвин его почти возненавидел. — Малый, разумеется, не в счёт, — улыбается, падла, только вот эта улыбка внутренности морозит, не затрагивает ни холодных глаз, ни голоса.       Ричард-мать-его-Стерн. И даже без братца для разнообразия.       Уже переодевшийся в их рясу и даже так разительно отличающийся. Выделяющийся.       «Так священники выглядеть не должны», — думает вдруг Гэвин и тут же гонит эту мысль. Будто он сам сильно смахивает на священнослужителя, особенно после того как ему на войне переносицу переебало, и шрам теперь в полрожи.       Но когда тот открывает свой поганый рот, говорит совсем не то, что Гэвин ожидает услышать.       — Но я вынужден признать, что отец Рид прав, аббат, — лёгкий кивок кучерявой головы, намёк на улыбку. — В том, что касается отличий между нами. Мы с братом не так давно прибыли в Англию, и помощь кого-то из местных совсем не помешает. Тем более что это и в ваших интересах — чтобы мы закончили как можно быстрее, — он старается говорить вежливо, копировать братца. Выходит не в пример хуже, но всё ещё лучше, чем в самые успешные попытки самого Рида. — И раз уж отец Рид в курсе, откуда мы и зачем прибыли, я думаю, будет логично, если в помощь нам вы отдадите его.       Гэвин ждёт, что Фаулер тут же рассыплется в благодарностях и согласится, но тот, на удивление, только смотрит на Стерна тяжёлым, серьёзным взглядом. Ему эта идея явно не по душе, но и отказать причин нет. Это понимают они все.       — Что ж, вы правы, — говорит он наконец. — Я думаю, вы уже поняли, что характер у отца Рида не сахар, но лучшего помощника в этом деле вам не найти.       — Тогда утром мы навестим мистера и миссис Грейхаус, — припечатывает Стерн, и Фаулер снова нехотя кивает.

***

      Весь путь до келий они проходят молча. Глядя на росчерки языков пламени в камине, Гэвин понимает вдруг, что всё время пребывания Стернов в аббатстве разделять их будет только тёплая комната. Эта мысль неожиданно будоражит и отдаётся покалыванием в животе.       Это ему определённо не нравится.       Пытаясь уничтожить это чувство в зародыше, он снова петушится, отпускает парочку нелестных комментариев о Стерне и его старшем братце и совсем не ожидает, что тот, вместо того чтобы высокомерно смолчать или же выгнуть свою ебучую бровь, припрёт его к стене. Навалится всем телом, вжимая лопатками в неровную кладку.       В освещаемой лишь большим камином комнате он выглядит гротескно, словно демон, вырядившийся в монашескую рясу.       — Я скажу это только один раз, так что постарайся запомнить, — шипит, почти касаясь губами его уха. — Первое: не лезь к моему брату. Судя по твоему поведению, после кончины попасть в ад шансов у тебя куда больше, чем в рай. И второе: я попросил аббата отрядить тебя нам в помощь не потому, что она действительно нам требуется. На самом деле я уверен, что ты будешь всё только портить, но...       — Но что? — хрипло спрашивает Рид, больше не пытаясь вырваться. Толку всё равно никакого. — Моя рожа тебе так приглянулась, что хочешь налюбоваться вдоволь?       О, он слышал много подобных историй о католических священниках. То, что у них самих подобного происходит не меньше, не в счёт.       Ричард отвечать не спешит. Вместо этого он пялится на него, рассматривает так пристально, будто ищет что-то. Его горячее дыхание всё ещё обжигает шею.       Совершенно неуместно, что Гэвину становится волнительно. Волнительно и странно некомфортно.       — Я попросил у аббата вашей помощи из-за того, что сказала вам Стелла Грейхаус. «Он сказал мне позвать вас. Вы нужны ему», — он цитирует её слова так, будто тогда находился с ними в одной комнате. — И пока я не разберусь, что это значило, вы, отец Рид, в моём полном распоряжении.