Evidence

      Гэвин смотрит на свои руки: от глубоких ран на запястьях остались лишь небольшие заживающие розовые отметины. Он с опаской ощупывает голову, но на последствия удара не остаётся и намёка. И боли нет. На нём ни единой ссадины, даже мешки под глазами пропали, он выглядит моложе лет на пять минимум.       Гэвин больше не боится спать: с тех пор как пришёл в себя в келье Ричарда, не видел ни одного кошмара. Его оставили не только демонические сны, но и ужасы войны.       Гэвину нужно выкричаться, разбить костяшки о чью-нибудь нахальную рожу (о, у него столько кандидатов), нужно разрыдаться, нужно сходить на могилу Фаулера, нужно... хоть что-то чувствовать.       Он должен, он не представляет, как пережил бы подобное, но внутри всё тихо. Его переполняет смирением и уверенностью, что так было нужно, совершенно ему не свойственными. Будто кто-то украл, выжег часть его самого, не спросив разрешения.       Гэвин даже виноватым себя почувствовать не может.       Единственное, что ему доступно, стоит только попытаться вспомнить, — выламывающее кости, давящее внутренности, изничтожающее его изнутри ощущение чужого присутствия, по сравнению с которым он маленькая, жалкая букашка, не принадлежащая сама себе. Недостойная, опороченная мирским.       И в то же время Гэвина хватило — его силы, дара или что там Бог ему уготовил; этого хватило, чтобы отправить Мерихима восвояси. Чтобы рассеять дурман, окружающий источники, чтобы отпиздить возомнившего себя Мессией братца.       Чтобы все — кроме Фаулера — остались живы. Гэвин только не понимает, как не умер сам.       Он молился, он звал, он сам отдал себя на заклание и, когда получил ответ, знал, что ценой будет его жизнь. Он помнил, как посмотрел на Ричарда, думая, что это в последний раз.       Гэвин остался жив, но можно ли подобное существование вообще назвать жизнью?       Он долго не решался рассказать. Ричард был с ним с самого пробуждения; Ричард спал с ним каждую ночь, Господь Всемогущий, как Коннор пережил-то такие ужасы. Ричард и сейчас заботится о нём, почти всё свободное время проводит в келье. Кормит с рук, даже уговорил Коллинза приготовить его любимые колбаски с картофельными блинчиками.       Гэвина подташнивает, когда он в очередной раз понимает, что почти ничего не чувствует в ответ на чужое объятие.       И его прорывает. Он вываливает всё на Стерна, торопливо, сбивчиво, всё время перепрыгивая с одной мысли на другую, вжимаясь спиной в чужую грудь, так, будто, если они перестанут соприкасаться хоть на мгновение, он окончательно исчезнет.       — И как давно ты?.. — Ричард хмурится, но не отстраняется. Наоборот, притягивает ближе и укладывает подбородок ему на плечо.       — Да с того момента как пришёл в себя! И я до сих пор не понимаю, даже если я провалялся без сознания неделю, как могли зажить все раны? И вот тут, — он вытягивает руки, — видно, что швы не накладывали.       — Хм.       — Ты ведь знаешь, да? Знаешь и молчишь! Я его убил и не чувствую ни-хе-ра, это ненормально! Может... — он кусает губы, вцепляясь пальцами в чужие бёдра, — может, Мерихим каким-то образом сбежал? Или часть его осталась во мне?       — Нет, Гэвин, это исключено, — Ричард вздыхает, — и ты чувствуешь, что это было правильно, это не то же самое, что не чувствовать ничего. И прикосновения мои чувствуешь тоже, — в доказательство поворачивает голову Гэвина и легко прихватывает губами его. Проводит влажную дорожку кончиком языка.       Рида ведёт, но это лишь толика от его обычной реакции.       Что он очень хорошо понимает, так это то, что Ричард пытается сменить тему.       — Я должен чувствовать утрату. Горевать. Он был мне как отец, — Рид выбирается из чужих объятий. — Не хочешь говорить, не надо, найду, у кого узнать!       Ричард перехватывает его руку и не даёт открыть дверь.       — Мы не хотели тебе говорить, потому что неизвестно, что может случиться. Что именно ты можешь вспомнить и какие будут последствия...       — Хорош мне тут заливать, говори давай!       Ричард поджимает губы и отступает на шаг.       — Ты тоже был одержим, Гэвин. И нам пришлось провести обряд и на тебе.       — Расскажи мне то, чего я не знаю. — Он осекается. Гэвин никому не говорил, что в него вселилось нечто другое. Как вообще возможен экзорцизм против... — Подожди. Это же был не демон.       — Нет, — Ричард смотрит прямо на него.       — И ты изгнал из меня... кого?       — Я не уверен. Логичнее всего предположить, что это был святой Руфус, ведь ты носишь его реликвию, — Гэвин неосознанно касается креста, — но Коннор уверен, что это был... другой.       — Другой.       — Да. Камски лепетал что-то про крылья, величие и заклятого врага. Что он не учёл, а должен был.       — До того как я выбил из него всю дурь, ага.       — Ты и это помнишь? — Ричард выглядит до того обеспокоенным, почти испуганным, и это отзывается в Гэвине едва заметной нежностью.       Раньше его бы к чертям переебало.       — Раз я подходящий сосуд для великого зла, значит, и для великого добра подойду, — Гэвин кивает сам себе. — Тогда это объясняет, почему я как новенький, — он сжимает руки в кулаки, — и почему не чувствую нихера. Но серьёзно, ты изгнал из меня архангела? После такого тебя отдельный котёл в Аду ждёт.       Ричард в ответ закатывает глаза, возносит молитву Господу, а потом наклоняется к нему с обольстительной улыбкой дьявола и мурлычет в самое ухо:       — Конечно же, Гэвин. В тебе могу быть только я. Третий — лишний.

***

      Эмоции, как и обещал Ричард, потихоньку возвращаются.       Гэвин будто был скован в арктических льдах, а теперь оттаивает, и ему бы радоваться, он же так хотел, но, как назло, первым возвращается страх, и Гэвин боится; его трясёт, стоит только представить, как плохо будет, когда он вернёт себе и всё остальное.       Вот уже несколько часов Гэвин бесцельно шатается по аббатству. Ему не дают никаких поручений, наоборот, прогоняют и с кухни, и из библиотеки, и даже из церкви. Говорят восстанавливать силы, да только вот он совершенно здоров. Но Гэвин благодарен Ричарду, что тот не растрепал, да. Это вроде как... прикрытие? Оправдание?       Отсрочка неизбежного.       Гэвин почти подходит к границе кладбища, но, едва завидев свежий надгробный камень, разворачивается и бежит, пока лёгкие не начинают гореть.       Сам не замечает, как оказывается у массивной двери в зал капитула. Гэвин хватается за ручку и замирает. Почувствует ли он что-то, оказавшись внутри?       В зале всё оказывается до боли знакомым: те же фрески, освещённые тусклым светом керосиновых ламп, тот же стол, заваленный документами, следы от расплескавшихся чернил на поверхности, старая, ещё со службы капелланом оставшаяся у Фаулера Книга общих молитв... Кажется, что ничего и не произошло. Что вот сейчас тот зайдёт и начнёт его распинать за то, что шарится по чужому столу, и вообще, лучше бы столько рвения в делах аббатства проявлял.       Гэвин чувствует лёгкий бриз нахлынувшей грусти. Не горе, выламывающее кости, не скорбь, а... тёплую тоску. Будто с момента смерти аббата прошло не две недели, а десяток лет.       Если бы архангел пробыл в нём дольше, сколько бы себя Гэвин потерял?       Он невесело усмехается, потому что ну в самом деле, будто от него вообще что-то осталось бы, кроме оболочки. В этом разница между злом и добором невелика.       — Господи, прости, — вскрикивает вошедший в зал Хэнк, не сразу, видимо, заметивший Гэвина в полутьме. — Не знал, что ты здесь, — тот прячет взгляд и по очереди выкручивает все лампы на максимум.       — Я и не планировал... это теперь твой зал, верно?       Хэнк угрюмо кивает.       Гэвин хмыкает. В принципе, ничего удивительного, Андерсон изначально должен был стать аббатом.       — Мне до сих пор не верится, — Хэнк явно нервничает в его присутствии, — будто в пьяном угаре. Всё ведь произошло так быстро. Аллен, в то время как мы расправлялись с Камски и его шайкой, помогал горожанам наверху, а потом поставил на уши Перкинса и всех его ребят...       — Так Камски в тюрьме? — спрашивает Гэвин и замирает, когда Хэнк отрицательно качает головой.       Значит, вот почему Ричард постоянно съезжал с темы, когда Гэвин его об этом спрашивал.       — Его забрали люди из Ватикана. От епископа пришло не только согласие на проведение ритуала, но и подмога.       — О, значит, ему хватило доказательств вины, — прыскает Рид.       Успели, молодцы, когда всё уже закончилось.       Гэвин даже не пытается понять, что чувствует по отношению к тому, что Камски не в тюрьме и не на виселице.       С одной стороны, стоило бы разозлиться, заорать, что очередной богатей ушёл от ответственности, а с другой, что-то ему подсказывает, что в подземельях Ватикана того ждут куда более изощрённые пытки, чем Перкинс способен выдумать.       — Тогда почему... — он перехватывает крест Руфуса, — это же реликвия, почему они не забрали её?       — А вот этого я не знаю. Вроде пока решили оставить тебе как хранителю.       — Пока?       — Ну, время ещё есть, — Хэнк явно мнётся, будто не хочет договаривать.       Самые глубокие, сдерживающие его в тисках льды трескаются, осколками вспарывая плоть, ломая кости. Гэвина оглушает осознанием. Невысказанным, застывшим в виноватом взгляде Андерсона.       Теперь, когда всё закончилось, Стернам не обязательно оставаться в аббатстве. Да, Ричард много времени проводил с ним, но Коннор наверняка подсуетился, чтобы они поскорее вернулись.       А может быть, Ричард был с ним таким заботливым и понимающим, как раз потому что знал, что скоро уедет. У него ведь никаких причин оставаться в Челтнеме нет. Их с братом небось на руках носить будут в сраном Ватикане.       — Рид, я... — начинает Хэнк, но он обрывает:       — Всё нормально. Мы знали, что так будет, — он криво усмехается и уходит из зала капитула.

***

      Всё возвращается на круги своя: болезнь постепенно отступает, монахи занимаются повседневными делами; Хэнк готовится официально вступить в должность аббата, и почему-то Рид уверен, что именно после этого Ричард уедет.       Если бы он понял с самого начала, он бы не рвался возвращать способность чувствовать. И ведь по отношению к смерти Фаулера ничего не изменилось, но вот к сраному Стерну... Гэвина корёжит изнутри. Он по сто раз на дню хочет подловить того, ухватить за рясу и целовать, пока у Стерна и мысли об отъезде не останется. Гэвин готов умолять его остаться. Но каждый раз, когда он почти решается, смелости не хватает.       И на смену приходит злоба.       Зачем, зачем было пудрить ему мозги, позволять влюбиться, если изначально знал, что это всего лишь интрижка? В такие моменты Риду хочется разбить холёную рожу Ричарда, месить до неузнаваемости, пока силы не кончатся.       Ему хочется сбежать подальше от всего, замереть в остатках кокона из Божьего благословения.       Ничего из этого Гэвин не делает.       Вместо этого он как может избегает Ричарда. Возвращается в свою келью, берётся за любую работу, прячется.       И когда Риду уже кажется, что всё так и закончится...       — Не уделите мне немного времени, святой отец? — слышит приглушённое за деревянной решёткой и не сразу понимает, что голос принадлежит Ричарду.       — Что... ты какого хрена сюда забрался? — Рид вскакивает и уже тянется к ручке на двери исповедальни, чтобы снова сбежать, но трусливо не находит в себе сил уйти.       — Правильное решение, — одобряет его Стерн, — нельзя отказывать в исповеди, даже самому Дьяволу.       — Почему мне кажется, что ты хуже? — Гэвин плюхается обратно, пытаясь за деланым равнодушием скрыть бешено колотящееся сердце.       Будто только недавно проснувшиеся эмоции все разом выкрутили на максимум в попытке свести его с ума, а ведь Ричард ещё даже ничего не сказал.       — Если быть до конца честным, я пришёл, чтобы узнать, какого чёрта происходит, — Ричард даже в полумраке исповедальни, сквозь узоры перегородки выглядит красивым, как самый прекрасный из ангелов. Гэвин силой заставляет себя отвернуться и не пялиться. — Но решил, что лучше будет рассказать тебе всё.       Рид сцепляет руки на коленях, рассматривает деформированные от частого использования бусины розария. Он и хочет услышать, и боится. Потому что понимает: обратного пути после не будет.       — И что же там? — Гэвин поднимает взгляд и вздрагивает: Ричард смотрит на него таким голодным, ищущим взглядом, что начинает печь скулы.       — Помнишь, я рассказывал тебе, почему мы с Коннором вступили в орден экзорцистов? — Гэвин кивает. — Нам тогда только-только исполнилось по шестнадцать, мы стали самыми молодыми принявшими сан экзорцистами. Во многом этому поспособствовали щедрые пожертвования: мы почти всё наследство отдали церкви, — Ричард усмехается, — ну и Аманда похлопотала.       Ричард замолкает, будто, вспоминая, заново переживает прошлое.       — За эти годы мы столько всего повидали. Столько зла, грязи, и если бы только на заданиях... — Ричард на него больше не смотрит. — В какой-то момент вера потускнела. Выцвела. Хотя нет, таких моментов было много. И мы с братом поддерживали друг друга, пока всё не возвращалось на круги своя, и продолжали. Мы всё надеялись найти что-то настоящее; доказательство, что и зло, и чудеса существуют на самом деле. А потом...       — Потом вам пришло письмо с нашим делом? — предполагает Гэвин, но Стерн качает головой.       — Нет. Задолго до этого я стал замечать, что Коннор уже не так горит отмщением, как я. Он не рвался на задания, всё больше проводил времени в библиотеке, помогая епископу Уоррену... Я понял, что он смог оставить прошлое в прошлом, в то время как я — нет. Я понял это, но... не нашёл в себе сил отпустить его, понимаешь? — шепчет тот едва слышно, Гэвину приходится вплотную прижаться к перегородке, чтобы разобрать хоть что-то. — Когда нас послали в Лондон, в один из вечеров на корабле я сказал Коннору, что если и в этот раз всё окажется фикцией, то мы отступим. Что, возможно, ему стоит подумать, чем он хочет заниматься в Ватикане по возвращении.       — Но ведь в Лондоне никаких демонов не было, — хмурится Рид, — почему тогда вы не отказались от нашего случая?       — Потому что епископ в письме непрозрачно намекнул, что отказаться у нас возможности нет. Можно было сделать вид, что мы не получили письмо, и отплыть обратно, но я загорелся идеей: вдруг это тот же культ, вдруг есть всё же что-то настоящее во всём происходящем, — Ричард растирает лицо руками, — и Коннор согласился. Он не хотел, но не оставил меня.       — Но как это всё... — Гэвин лихорадочно соображает, пытаясь подобрать слова, — почему ты решил начать именно с этого?       Ричард, снова повернувшись к нему, сдержанно улыбается. Такой беззащитный сейчас, перед ним. Настоящий. И если Гэвин вправду хоть что-то знает о Ричарде Стерне, то такая откровенность для того больше, чем признание.       У Гэвина спирает дыхание — так хочется коснуться покрытой бледными веснушками кожи. Уложить его голову себе на плечо, огладить напряжённые плечи.       Сказать: «Вот он я, здесь, и никуда не денусь. Всегда буду рядом, тебе стоит лишь сказать, намекнуть, и я весь твой, ты же знаешь, Ричи, ты же для меня...»       Ричард читает это в его взгляде. Судорожный вздох, такой громкий в царящей в исповедальне тишине, ложится мурашками на кожу Гэвина. Отзывается неуместной тяжестью в паху.       Когда тот продолжает, голос вибрирует от волнения, и это так несвойственно Ричарду, всегда с лёгкостью удерживающему эмоции под замком.       — Потому что я понял его, когда мы оказались здесь. Знаешь, сначала Коннор настаивал, чтобы его напарником стал ты, — Стерн бархатно смеётся в ответ на его ошалевшую рожу. — Да, он тоже сразу всё понял, может, даже раньше меня. Ненамного. Я так легко тобой увлёкся, Гэвин, так быстро. И постоянно отвлекался, хотя обещал Коннору покончить со всем как можно скорее. С каждым днём я хотел проводить с тобой больше времени, хотел, чтобы время остановилось. Впервые с тех пор, как мы стали экзорцистами, я так желал, чтобы никаких демонов в Челтнеме не оказалось. — Ричард частит, сбивается на непривычный ему рваный темп: — А когда понял, что именно в этот раз зло настоящее... господи, Гэвин, — задыхается, а вместе с ним и Рид, — я столько раз хотел послать всё к чертям и увезти тебя подальше. Пока Коннор, Андерсон и ты думали, как спасти горожан и не дать Мерихиму восстать, я думал лишь о том, чтобы защитить тебя. Забрать себе. Нет, я, конечно, делал то, что требовалось, но, — Ричард подаётся ближе, практически вжимается лбом в перегородку, — с куда большим рвением я подбирал к тебе ключики, срывал слой за слоем, чтобы у тебя и шанса не осталось.       — На что? — хрипит Гэвин, вспомнив вдруг, что людям нужно дышать, чтобы жить.       — Убежать от меня, — чуть слышно выдыхает Ричард, хищно улыбнувшись. — Хотя ты, как всегда, меня удивил. Когда пришёл тогда сам. Я понял, что попал в ловушку, куда более хитро расставленную. И даже несмотря на то, что я понял, как всё это время чувствовал себя Коннор, я не смог перестать.       — Перестать что?       — Жаждать тебя. Ставить тебя выше изгнания зла. Знаешь, — пальцы Ричарда сквозь узоры касаются его пылающей кожи, — возможно, ты прав, и меня ждёт Ад за то, что изгнал из тебя архангела, но, сколько бы ни думал об этом, а по-другому я бы не поступил. Мы не были до конца уверены в том, что произошло, но когда я не увидел тебя... в тебе, все сомнения отступили.       — Это стоило того? — выдыхает Гэвин, подставляясь под прикосновения, как огромный кот.       Кожа в местах соприкосновений горит.       — Это ты мне скажи, — Ричард снова становится ледяным, будто защищается. — Это ты сначала говорил мне, что ничего не чувствуешь, а потом и вовсе стал избегать, словно я прокажённый. Я с самого начала понимал и признавал природу своих желаний, и плевать мне на веру и сан. Мои чувства не изменились, а твои?       Стерн его провоцирует, и Гэвин, как всегда, на провокацию поддаётся.       Он влетает в его кабинку — растерянный, всё ещё не до конца осознавший, краснющий, — закрывает дверь на щеколду и шипит:       — Да ты... как у тебя язык поворачивается, — вжимается спиной в дверцу, стараясь оказаться как можно дальше; он не думал, что мизерное пространство кабинки настолько пропитается запахом Стерна. — Знаешь ведь, что добился своего. Рассказываешь мне это всё, а зачем? Ты же уедешь через сколько? Два дня, три? Оставишь меня здесь со своим признанием, и да, все мои чувства сторицей вернулись, их до конца даже архангел выжечь не смог, настолько ты в моей башке поселился.       Гэвин слышит приглушённые голоса последних выходящих из церкви прихожан, но ему плевать, даже если их услышат. Ему на всё плевать, кроме Ричарда Стерна напротив.       — Так вот в чём дело, — Стерн вскидывает брови, глядя на него снизу вверх. Настолько близко, что их колени соприкасаются. И это не должно быть так жарко и волнующе. — Думаешь, я тебя отпущу? — тот буквально раздевает его взглядом, хватает за запястье и рывком притягивает к себе, заставляя умостить колено на скамью себе между ног.       — Ты не останешься, — констатирует Рид, пытаясь унять дрожь в теле.       Они так давно не были вместе.       — Нет, — повисает пауза, — как и ты. — Гэвин непонимающе таращится на него, и Ричард устало вздыхает. — Если бы ты не бегал от меня, а спокойно выслушал, я бы ещё несколько дней назад сказал тебе, что отправил в Ватикан рекомендательное письмо, чтобы тебя приняли в наш орден. И Коннор, кстати, тоже его подписал, тем более что он остаётся здесь, и мне понадобится новый напарник.       — Погоди-погоди, — Гэвин пытается переварить услышанное, — а зачем Коннору оставаться? В смысле, я уже понял, он не хочет продолжать изгонять из людей бесов, но почему именно здесь? В англиканском аббатстве?       Если до этого от напряжения, исходившего от Ричарда, воздух буквально вибрировал, то теперь, стоило Гэвину попасться в его ловушку, и тот стал источать нечто совершенно другое. Привычное Ричардово, от которого у Гэвина подкашиваются колени.       — Коннор будет помогать аббату Андерсону. Он сам вызвался, видимо... тоже не хочет оставлять дорогого человека.       И смотрит на него смеющимся взглядом, зараза, не говорит ничего больше, давая Гэвину додумать. Осознать.       Хэнк, из помятого алкаша ставший покладистым аккуратистом, вспомнивший всё, чему его учили в семинарии; потакание всем запросам Коннора, как тот выгораживал старшего Стерна перед Гэвином.       — Тогда, в библиотеке... — Гэвин осекается.       Он думал, что ему показалось. Коннор, отпрянувший слишком поспешно, и очки Хэнка в его руках. Припухшие губы и раскрасневшееся лицо вечно идеального святоши.       Что это не то, о чём он подумал.       — Да ну нахуй, — всё ещё неверяще таращится на Ричарда, и тот, явно наслаждаясь зрелищем, кивает, подтверждая его невысказанные догадки. — Хуёвый вкус — это у вас, выходит, семейное.       Стерн смеётся и, перехватив его за талию, притягивает ближе.       — Ты сказал, что способность чувствовать вернулась?       Ричард поднимает руку и оглаживает его лицо, давит на подбородок, заставляя приоткрыть губы. Проводит подушечкой большого пальца сначала по нижней, а потом и по верхней губе.       И следит за его реакцией. Одним взглядом вынимая из Гэвина душу.       — Н-не знаю. Вроде бы да.       Звучит жалко. И совершенно неправдоподобно: в тесном помещении его сердцебиение должно оглушать и Ричарда.       Который улыбается в ответ, словно дьявол во плоти, и тянет:       — Покайтесь, святой отец.       — Мне не в чем, — Рид скулит, приходится согнуться, чтобы достать до чужих губ.       Он так давно не целовал Ричарда и не понимает, как продержался все эти бесконечные дни.       Сейчас — с восторгом впивается в плечи и лижется в ответ на жаркий поцелуй. Увлёкшись, кусает палец Ричарда, который тот зачем-то засовывает в его рот, и тут же шипит: Ричард дёргает его за волосы и не даёт двигаться. Медленно вылизывает его рот, проталкивается языком, оглаживает шею. И Гэвин уже ждёт, его натренированное Стерном тело сводит предвкушением, что пальцы надавят на судорожно дёрнувшийся кадык; что кислород перестанет поступать в и без того бедовую голову, и в этом полумраке сознания ощущения станут ещё острее. На грани удовольствия и боли.       — Ты уверен? — шелестит Ричард, покрывая невесомыми поцелуями шею. Перехватывает руки Гэвина и, не отводя взгляда, притирается к открытой, подрагивающей ладони. Широко, влажно лижет, очерчивает кончиком языка каждый палец, фаланга за фалангой. — Не в чем?       — Бля-а-адь, — выстанывает Рид, не в состоянии оторвать взгляд. Не переставая представлять на месте пальцев...       — Что ж, признание грехов — путь тернистый, — мурлычет Стерн и неожиданно отталкивает его от себя, заставляет встать ровно. — Я вам помогу.       И — Господи, помоги ему, грешному — начинает расстёгивать пуговицы рясы... снизу. Ухмыляется, пьяно рассматривая Гэвина, так, будто стояк не упирается в красивое лицо. Будто Ричарду доставляет нереальное удовольствие очертить его кончиком носа. Обхватить губами сквозь ткань брюк и нижнего белья. Совершенно охуительно и недостаточно.       — Мы же, блядь, в исповедальне. Ты правда хочешь здесь?.. Ричард, — Гэвин, вопреки им же сказанному, тянется дрожащими руками к застёжке брюк, но получает болезненный шлепок.       — Стой смирно.       От контраста нежности и контроля его потряхивает.       Гэвин замирает и старается даже не дышать.       Он ждёт, что Ричард перехватит его пальцами, отдрочит хорошенько и отпустит, но — блядь, да что же ты творишь — вместо этого Стерн, освободив головку от крайней плоти, насаживается ртом.       Гэвину приходится прокусить руку, чтобы не закричать. Он не подозревал даже в самых смелых фантазиях, что это будет ощущаться так. Что весь мир схлопнется до душного пространства исповедальни и Стерна, вылизывающего ствол, помогающего себе рукой, перехватившего и оттянувшего поджавшиеся яйца — не больно, приятно, безумно, блядь, охуительно. Пошло причмокнувшего, перед тем как пропустить в глотку.       — Ричи, — задушенно стонет Рид и, сложившись почти пополам, хватается за его плечо. Иначе не устоит.       Тот поднимает на него вопросительно-насмешливый и в то же время тяжёлый взгляд, не выпуская член Рида изо рта; и почему в чёртовой исповедальне так темно? Потому что ты перекрыл весь свет своей спиной, придурок. Гэвин жадно смотрит, как тонкие губы растягиваются вокруг изнывающего от ласк члена; разомлев, отпускает плечо и зарывается в волосы, гладит Ричарда по голове и впервые толкается сам.       Ждёт, что тот его оттолкнёт или наоборот зафиксирует в одном положении и велит не шевелиться, но Ричард одобрительно мычит и подставляется.       Даёт обхватить голову второй рукой. Толкаться внутрь тесного, горячего рта и хрипеть, то и дело срываясь почти на крик:       — Ри-чи, пф-лять, Ричи!       Когда Гэвин чувствует, как смоченный в слюне палец оглаживает сухую дырку, его подбрасывает. Когда внутри оказываются сразу два, распирающе-тянущего чувства становится слишком много, и Гэвин дёргается, а Ричард сгибает блядские пальцы и задевает внутри него что-то до искр из глаз, до сорванного скулежа, до заполошного:       — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...       Но Ричард не отпускает, не даёт отстраниться. Он продолжает растягивать его и сосать, капелька слюны стекает с подбородка и капает на сутану — как же это охуенно выглядит, — и Гэвина накрывает оргазмом.       Выламывает, это похоже на смерть, самую сладкую и желанную из всех возможных; ноги не держат, а ебучий Ричи снимается с него и додаивает головку слишком интенсивными, почти болезненными движениями, и, сука, проглатывает, совершенно по-блядски облизнувшись.       — Вот и всё, — с хрипотцой произносит и продолжает ластиться, оглаживать задницу, легко царапает нежную кожу, будто не может справиться с собственной жадностью, необходимостью в Гэвине под его пальцами, — видите, это было не так уж трудно.       — А мы разве закончили? — Гэвин всё ещё безуспешно пытается отдышаться и смотрит на стояк Ричарда, заметный даже сквозь рясу.       — Хочешь поменяться местами? — спрашивает Стерн, и Гэвин, подумав, качает головой.       — У меня есть идея получше.       Вообще идея сомнительная, а ещё жаркая, разливающаяся волной дрожи по расслабленному после разрядки телу, запретная.       Они в исповедальне, в той самой кабинке, которую ежедневно отирают своими задницами десятки прихожан, и заниматься здесь чем-то подобным почти... кощунственно. А ещё их в любую минуту могут заметить. Услышать. От предвкушения дрожат руки.       Гэвин пьяно хихикает и решается.       Откидывает рясу — на расстёгивание пуговиц его попросту не хватит, — освобождает член Ричарда от брюк и белья, и да, наклониться достаточно низко в тесном пространстве у него не выйдет. Вместо этого он протягивает Ричарду ладонь и в ответ на вскинутые брови толкается в рот, перехватив пальцами язык. Так, чтобы Ричард смочил его слюной.       Чтобы получилось перехватить его член и в несколько неумелых, грубоватых движений размазать слюну.       — Так не получится, — шипит Ричард, перехватывая его запястье, и теперь очередь Рида отбросить его руку.       Гэвин медлит — ему так жаль, что не выйдет смотреть на Ричарда в процессе, — а ещё ему немного страшно, и неловко, и в то же время так хочется.       И это «хочется» перекрывает всё остальное. Топит в сорванном дыхании и жаре чужого тела.       Гэвин разворачивается, всё ещё стоя меж его разведённых ног, приспускает брюки и, перекинув на один бок рясу, упирается руками в стены исповедальни; подаётся назад — выходит слишком резко — и точно заорал бы во весь голос, если бы не рука, перекрывшая его рот.       Пальцев Ричарда не могло быть достаточно для этого болезненного неуклюжего движения, Гэвин насаживается сразу до упора, нежные стенки распирает горячий, толстый, пульсирующий, становящийся ещё больше, ещё твёрже внутри него член.       Гэвину так охуительно, и больно, и жарко, и господибожемой, только попробуй меня оттолкнуть, только посмей...       Пальцы Ричарда судорожно впиваются в щёку Гэвина, рваное дыхание опаляет шею.       — Ты сумасшедший, — протяжно стонет Ричард, когда Гэвин начинает двигаться.       Скользит на нём, не снимаясь даже наполовину — неудобно, — и концентрируется на пульсирующем внутри него члене. Виляет задницей, всё новые и новые полосы расцветают на бледной коже — он ни за что не сказал бы Ричарду прекратить; и без того дрожащие от напряжения ноги отказывают, когда он проезжается членом Ричарда по простате, выгибается, по взмокшей пояснице стекают капельки пота, рубашка под рясой противно липнет к телу, и продолжает, толкается, упёршись в худые бёдра.       Концентрируется на длинных пальцах, перехвативших его за бок, буквально усадивших на себя. Когда движений Гэвина становится недостаточно, Ричард вскидывает бёдра, и Гэвин воет в зажавшую рот руку. Слюнявит пальцы, кусается, подаваясь навстречу, позволяя Ричарду вбиваться в неровном, поспешном, жадном ритме. Когда на особенно глубоком толчке Рид чувствует внутри тёплую влагу, он почти вырубается.       — Ты сумасшедший, Гэвин, — Ричард перехватывает его поперёк живота, не давая отстраниться или хотя бы сняться с члена.       — Привыкай, раз уж я теперь твой напарник.

***

      Перед тем как отплыть в Рим (Гэвину, несмотря на всё произошедшее, предстоит пройти нормальное обучение и принять католичество), он решает проведать Тину. Она, после того как Рид вытянул из неё болезнь, пошла на поправку и вернулась в свои комнаты в спальном районе Челтнема.       — О, Гэвин! Как хорошо, что ты пришёл, — Тина пропускает его внутрь и идёт на кухню, — я такой вкусный чай у Бэрроузов купила, ты язык проглотишь.       Гэвин садится на стул и смотрит, как Тина парит по кухоньке, накрывая на стол и разливая дымящийся напиток по высоким стаканам.       — Хочешь? — протягивает ему сигарету, но Гэвин отрицательно качает головой.       На самом деле ему пиздец как хочется курить, но он пообещал Ричарду бросить. Как-то не хочется начинать новую страницу жизни с проёбов.       Тина смеётся и из солидарности с ним убирает сигареты.       Они болтают несколько часов и успевают выпить по три кружки чая, когда она говорит:       — Я уволилась.       — Что? Но... зачем? Я думал, тебе нравится работать медсестрой.       — Нравится, — кивает Тина, — но я решила вернуться на родину, в Китай. После всего, что случилось, я стала смотреть на жизнь по-другому, и мне хочется больше узнать о своей родне, о традициях и быте... ну, ты понимаешь.       Кот, до этого спавший на подоконнике, обходит Тину и запрыгивает на колени к Гэвину. И смотрит на него так... странно. Так осознанно.       Что-то вспыхивает внутри, но Гэвин не обращает внимания.       — Я напишу тебе, как обоснуюсь. Чтобы не потерять связь, — Тина улыбается. — Ватикан, кто бы мог подумать! Ты уж не забудь про меня, когда Папой станешь.       — Это будет конец для католичества, — ржёт Гэвин и думает, что ему будет этого не хватать.       Когда через несколько дней они с Ричардом приходят в Лондонский порт проводить Тину на корабль (их отходит несколькими часами позже), помогают с багажом, стоя на берегу, машут вслед отплывающему судну, и всё ведь хорошо, хорошо, насколько это вообще возможно... Рид видит вокруг Тины едва заметную тень. Всего на мгновение показавшуюся ему жуткой и сверхъестественной.       На деле оказавшуюся тенью от спасательной шлюпки, закреплённой на главной палубе.       Он вдруг — так некстати — вспоминает слова Зарии: «Ты не уничтожишь корень болезни, лишь уберёшь симптомы».       Гэвин замирает, зажмуривается и гонит от себя мрачные мысли.       — Что случилось? — Ричард легко касается его плеча.       — Всё хорошо, — Гэвин, опомнившись, пожимает плечами. Ему просто показалось, да. Просто показалось. — Грустно, что кота пришлось отдать.       А Ричард смеётся в ответ, приобнимает (так, чтобы никто больше не заметил, а у Гэвина ёкнуло сердце) и шепчет:       — Мы заведём нового.