от минус до плюс бесконечности

      Макаров высушить её хочет, испить, как бокал с вином, до дна, не чокаясь. Синицкая — раздражала, бесила, из себя неимоверно выводила. Только от других трёх куриц особо не отличалась, нет, точнее отличалась, но в степени бешенства почему-то эта блондинка одерживала вверх. Она будто измывалась над ним, расплываясь в жесте — подавитесь, товарищ майор, наслаждайтесь. Не забыв, цокнуть своими каблучками, что ему нужно пару таблеток от этой развивающейся мигрени.       На неё без раздражения смотреть — пытка. С высокомерием — наказание. Макаров до хруста костей, кресло сжимает, когда она у него в кабинете какую-то важную чушь спрашивает. Макарову плохо, тошно. Видеть её со смазливым мальчиком вроде Вершинина — сущий пустяк, вызывающий бесцельную агрессию. Павел Сергеевич искусно злость на всех вымещает, на ней — никогда. Ольга… Лера…       Синицкая в список не вписывалось. Любить её — искусство. Ненавидеть — фальсификация. Делать вид, что он убить её хочет — фарс.       — Где четвертую потеряли? — он медленно в кабинет заходит, в флегматических движениях — бомба замедленного действия.       — Так… Павел Сергеич… она же это… ну сама у вас отгул просила. — Попова что-то сбивчиво объяснить пытается, руками жестикулирует.       — Ясно. Сами дела — разберете.       — А… тут же много. — с детской наивностью.       — Верба, вас тоже немало. Синицкой на погоны оставите. Сами, сами, девочки. Кстати, о… — он в воздухе пальцами что-то очертить пытается, — а зачем ей отгул или бедная, несчастная устала?       — Так… вроде, в больницу ей надо, а чё вы спрашиваете? Переживаете? — Попова широко улыбается, а у него внутри неприятный червяк сомнений зарождается.       — Конечно, Сашенька. Вы же мне все так дороги, что никогда бы и не знал вас. — улыбка Саши медленно гаснет, пока Туркина в очередной раз усмехается, но все гримасы тонут под одним суровым взглядом, между строк брошенным, что та немного тускнеет.       Он с силой пальцами виски зажимает. Синицкая — одна сплошная головная боль. Он это понимает, когда по длинным коридорам в спасательный кабинет Жилина на одну рюмочку зайти мечтает, и тут же Синицкая на своих каблуках сантиметров пять практически падает в его руки.       — Давай ты ещё в отделении разобьешься, у нас же висяков мало. — он её за талию своевременно обхватывает, только на своих руках и удерживая. Из издевок он в озабоченную интонацию переходит, даже сам этого не замечает. — Что такое, Синицкая?       Макаров, сжимая её тонкую талию, почувствовал, как его пронзило неожиданное чувство. Не ненависть, не раздражение, а что-то… другое. Её духи, лёгкий, едва уловимый аромат жасмина и чего-то ещё, неизвестного, опьяняющего, ударили ему в нос, смешавшись с запахом её волос — сладким, чуть-чуть терпким. Он ощутил тепло её тела, хрупкость, и это охватило его. На миг Макаров забыл о своей злости, о том, как она его бесит, как выводит из себя.       — Ничего. — она чуть ли в лицо ему это не плюет. Этот ироничный, почти насмешливый тон Синицкой просачивался сквозь каждое её слово, словно яд. Он чувствовал, как медленно, но верно, её присутствие сводит его с ума.       — Маме и папе язвить будешь. — процедил Макаров сквозь зубы, чувствуя, как его пальцы невольно сжимаются на её талии. Синицкая, кажется, даже не заметила этого напряжения, её лицо оставалось непроницаемым, глаза — холодными и блестящими, словно готовой броситься в атаку.       — Ногу подвернула.       Синицкая, вместо того чтобы отстраниться, прижалась к нему ещё сильнее. Её дыхание, тёплое и слегка учащённое, коснулось его шеи. Макаров почувствовал, как по его телу пробежала волна чего-то странного, чего-то, что он не мог объяснить. Это было не просто физическое влечение, это было… завораживающе. Он отстранился от неё на шаг, стараясь восстановить контроль над ситуацией, она, словно пружина, отпрянула, выпрямилась, с гордо поднятой головой. В её глазах читалось не только ирония, но и… что-то ещё, что Макарову никак не удавалось расшифровать.       — Вы чего застыли?       — А?       — Всё нормально, Павел Сергеевич?       — Да, че стоим, Синицкая. Вперёд, Федоренко уже заждался тебя в допросной. В темпе своими красивыми ногами перебирай.       — А вы бы меня ещё дольше держали. — глаза вспыхивают раздражение, это он легко считывает.       — Свободна, курица.       Очередная колкость, а он себе с трудом признается, что когда обнимал — отпускать не хотел. Что за бред? Это иррациональность. Это пустота. Они — никто. Просто курица одна из четырех. Просто… самая бесящая. Так о чём он… ах, да, кабинет Жилина.       Они всё реже взглядами пересекаются, Макаров её почти не видит, утянутый в свой равносторонний треугольник. Марго… Лера… о Кате думать не хотелось, да, и был бы смысл думать? Жирной точки не было, как и не было строк, где они хоть как-нибудь бы. От собственной геометрии у него тайм-аут. Макаров давно сожжен собственным страхом — блондом, матовыми помадами, изумрудными глазами.       — Синицкая, ну давай удиви меня своими умственными способностями. Что у нас с ограблением?       — Захарова уже задержали. — она недовольно вдыхает и устало на него смотрит. Она уйти хочет, только не получается.       — Да ты, что. А где же его носит? Постарайся, будь уж так добра, объяснить. — он её окликнул, раздражаясь, словно расписываясь в собственной беспомощности.       — Павел Сергеевич, это вам Туркина лучше донесёт.       — А сама?       — Туркина заканчивала. Туркина объяснит. — Макаров её за локоть больно хватает, она шипит в ответ.       — Стой, уже а? — Макаров сжал ее локоть сильнее, боль пронзила плечо, выбивая из состояния апатичного безразличия. Он смотрел на нее так, будто она — последний пазл в сложной головоломке, и любое неверное движение может разрушить всю картину. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, было искажено раздражением, граничащим с яростью. Она прикусила губу, стараясь не выдать испуг. Она знала, что он на пределе.       — Что? Я вам всё доходчиво донесла. Какое вообще право у вас на это есть? — она руку одергивает, что хватка Макарова слетает.       Он саркастично губы в полоску сравнивает, всё понимая… но.       — Синицкая.       Она губ его коснуться хочет, по его венам растечься, но он не её, для Синицкой — непозволительная роскошь. Она не решается. Он не действует. Так и выходит в ничью. В пустоту.       — Вы мне никто, впрочем, я вам тоже.

      Она уходит, не забыв дверью погромче хлопнув, чтобы у него шум в ушах остался.       Ей ничего не остается. Он ничего не даёт. Всё свелось к точке невозврата. Катя смотрит на их идеальную семейную идиллию, как Макаров информацию о всех платных больницах собирает, как ради кого-то старается. Макаров любит Леру нежно и аккуратно, боясь ранить. На неё ему плевать, но она почему-то всё больше думает о переводе в другой отдел и все чаще глаза закрывает.       Её совершенно не ранит, что у него там на личном, но свое сердце амбарным замком завесить хочет. Кате больно. Он не виноват. Катя по стенке скатывается безутешными глазами пустоту измеряет.       Синицкая никогда никому не завидовала, но на месте Леры оказаться хотелось… хотя бы на миг почувствовать себя любимой им.