Мясо для причастия.

Глава I.

Литургия оглашенных.

(В моем Telegram-канале (ссылка до и после главы) вы сможете пообщаться со мной лично и найти эксклюзивный контент: тематические плейлисты, дополняющие атмосферу истории, и другие материалы по миру фанфика. Присоединяйтесь, чтобы заглянуть за кулисы расследования, следить за графиком выхода глав и узнавать новости первыми. Буду рада видеть каждого!)

***

2 марта. 03:37.

Ангелы, как оказалось, тоже умирают, только делают это в полной тишине,       оставляя после себя холод.

                               Дело об убийстве в приюте я принял с отвращением. Тогда все думали, что это из-за моей жестокости и практичности, но на самом деле — из-за места. Если это приют для сирот, значит, будут слезы, истерики и, что хуже всего, детские фантазии о летающей тёте и плачущих стенах.

Но как же я ошибался.

Стены и правда плакали, а летающая тетя вскоре упала к моим ногам со вторым ножом в спине.

            Если бы я знал тогда, во что ввязываюсь, я бы сжег тот дневник — точнее, его разрозненные страницы — и не начал бы вести свой; ушел бы в тот же день, наплевав на любые премии.        Однако дело не закрыли даже с наступлением весны.

      Меня с него сняли. Они думают, что я сошел с ума.

И самое страшное, что я тоже так считаю.

***

            Помнится, это было несколько месяцев назад. Первое собеседование в «Искре» у Лололошки было самым громким, что когда-либо слышала компания. Тогда, как он помнил, стояло обжигающе горячее солнце, небо плыло рябью и зеленели тополи, от которых у Дейвисона постоянно слезятся глаза, из-за чего по дороге в агентство приходилось каждые две минуты тридцать четыре секунды протирать глаза салфетками с нежно-розовой упаковкой и рисунком белого кота. Конечно, юноша был рассеян и энергичен, но это не означало, что он являлся невнимательным — совсем наоборот. Просто внимательность Лололошки проявлялась в других вещах; те, которые, казалось, замечать не стоило совсем, а Ло обращал внимание на одежду людей, их манеру речи, на то, как менялась их интонация, когда они говорили про пролитый чай. В общем на всё то, что, в существе, считалось неважной деталью. Лололошка же отрицал, разводя руками с озаряющей улыбкой и цитируя, что когда-то услышал из третьих уст, даже не помня владельца этих слов: «счастье — умение замечать детали. Капля росы на бутоне, запах кофе с утра, улыбка незнакомца — из этого и состоит жизнь. Ведь чтобы создавать великое, не нужно делать великие дела, иногда стоит просто делать великое в малых делах«.       Собеседование началось обычно.             — Почему вы хотите работать именно у нас? — Спросил он.

Потому что я боюсь тишины в своей пустой квартире. Потому что устал искать жалкие подработки, не несущие ни копейки в кошелек, ни смысла в резюме. Потому что у меня заканчиваются деньги на таблетки от аллергии на эту жизнь. Потому что хочу быть полезным и помочь другим, если не смог помочь себе. Потому что…

            — Наверное, мне близки ценности вашей компании. — Ответил Лололошка, нелепо заходясь в курьёзном оскале, отдаленно напоминающем улыбку, глядя на то, как по руке ползет солнечный блик. — Да и вы профессионалы своего дела.       В кабинете, который поприветствовал Лололошку тогда, стояла июньская духота, давящая на реакцию организма: ладони чесались, реагируя на влажность, и выступала на коже сыпь — крапивница на цветение. Благо, красные пятнышки, как чувствовал он, располагались на закрытых участках кожи одеждой. Словом, Дейвисон ходил в закрытой одежде не только из-за своей крупной фигуры, но отчасти от аллергенной сыпи, которая любила расползаться в самый неподходящий момент по видным участком кожи, почему приходилось прикрывать алеющую на меловой коже красноту и, запинаясь, доказывать окружающим, что это абсолютно нормально и незаразно.        В последний раз по лету, когда, как Ло помнил, он надевал вне дома открытую одежду от жары, раздражение появилось внезапно. Проходящая мимо женщина с ребенком взяла за руку мальчишку, который с интересом разглядывал приветливую улыбку Лололошки, оттащила от парня и на недовольство ребенка тихо сказала «Не подходи к нему, вдруг он больной? Видишь, какие волдыри? Не надо тебе таких, заразишься ещё!». И чуть ли не бегом ушла в сторону, в которую им не нужно было. Лололошке тогда хотелось закричать прямо в след, догнать и доказать, что он нормальный, что он здоровый, такой же, как они, и аллергия не передаётся ни воздушно-капельным путем, ни через прикосновения! Руки зачесались и их вздумалось отрубить, как лучший вариант решения ситуации, чтобы жгучая сыпь, до этого не зудевшая, перестала опалять кожу от боязливых слов девушки. Хуже делало то, что женщина говорила слова не в шутку, не чтобы обидеть или задеть, — на это бы Дейвисон внимание на обратил, ибо привык, — а потому что искренне верила в произнесенные фразы.       После этого инцидента Лололошка не помнил, когда носил только короткие шорты и простую футболку, не опасаясь, что его сочтут небезопасным для общества. Ло перестал покупать открытые вещи, а все, что присутствовали в его гардеробе, затерялись в шкафу совсем случайным образом — уверял себя парень, в сотый раз отводя взгляд от груды вещей в дальнем углу комода, когда память услужливо подсовывала картинки того, как можно было запихать их поглубже, подальше от глаз и от возможности снова нарваться на испуганный взгляд.       Иногда Ло даже ловил себя на мысли, что уже и не помнит, каково чувствовать настоящий летний ветер на оголенной коже, когда кажется, что сам воздух обнимает тебя, а не робкий ветерок, что задувает под воротник водолазки; забыл ощущение солнечного тепла на локтях и предал забвению чувство, когда дождевые капли падают на плечи и не стекают по синтетике.       Тем временем собеседование не ждало, пока его догонят экспрессивные рассуждение, и, безжалостно переламывая хребты секундам, текло с временем в ногу. Может, чуть быстрее.             — Ваша фамилия?              — Я подавал документы неделю назад.              — Я не спрашиваю, когда вы их подавали. Я спрашиваю фамилию.       В тот день в кабинете сидело несколько человек: кадровик с уставшим лицом, на которым проступили мешки под глазами, директор, не особо интересовавшийся происходящим, разговаривая по телефону с женой, как понял Дейвисон из фраз про недоеденный в контейнере борщ, который та положила мужчине с собой на работу. Но особенно выделялся из всех них человек, сидевший в стороне, который глядел на Лололошку обжигающе холодно, из раза в раз скалясь недоброй улыбкой, когда Ло рассказывал о себе и отвечал на банальные вопросы, что он уже слышал ранее на всех тех собеседованиях, после которых его не взяли. Фигура бросалась в глаза сразу, потому что была ни такой как все: вместо приевшегося до тошноты черно-белого костюма на парне красовался элегантный и привлекающий взгляд белый пиджак с такими же меловыми штанами, да обтягивающей серой жилеткой (казалось, она была чуть меньше размером, что придавало фигуре особую стройность). Уложенные волосы были идеальны в своей послушности, а оранжевый клетчатый галстук своей контрастностью заставлял вспыхнуть глаза ярким и заметным огнём, выделяя карие радужки на фоне бледного личика.

      Джон Дейви Харрис был единственным, кто действительно наблюдал за новичком или хотя бы делал хорошо вид.

      Вечно улыбающегося Лололошку столь ледяной и расчетливый взор заставлял запинаться. Плечо непроизвольно слишком сильно дергалось при движениях, между лопатками разгорелся пожар и тело бросило в пот. Ло сразу узнал лицо с портрета в коридоре, которое от скуки прожигал взглядом, ожидая своей очереди на собеседование. Джон чтился лучшим сотрудником уже почти три года, а про его расследования по городу слагались чуть ли не легенды.             — «Лололошка, не смей оплошать перед такими важными людьми! — Твердил голос, отделяясь от собственной речи в голове. — Уверен, они сами хотят, чтобы ты прошел, им ведь нужны сотрудники хорошие, так что они тебе помогут вытянуться!.. Да и Джон так разглядывает меня, наверное, я произвел на него положительное впечатление!»

Как же он ошибся тогда во всем, что подсказывал внутренний голос.

А может, никакого голоса и вовсе не было. Может, им являлась несвойственная Лололошке самоуверенность, вызванная фактом, что он присутствовал на собеседование в лучшей компании города.

            —… И поэтому я считаю, что самое важное в работе — понять, почему человек решился на такой поступок.       Лололошка закончил мысль, обращаясь к директору, но краем глаза косясь на Джона. Директор отвёл взгляд от стопки бумаг на своём столе, перестав зевать, глянул на Ло и покивал со словами:             — Вы писали, что у вас был опыт работы в одной из небольших следовательских компаний, — словно его не интересовал реальный диалог, он переключился на резюме, — Можете рассказать подробнее?             — Да, конечно! — Дейвисон заискрился, радуясь тому, что он, кажется, заинтересовал людей, сидящих в кабинете. Лололошка не помнил ни одного собеседование в своем немалом опыте, которое началось так же прекрасно и закончилось безнадежно провально. — Была одна история, которая запомнилась мне сильнее всех. Точнее, чего там запоминать, когда с мелкими бумажками работал? — Усмехнулся он, не скрывая, что дел почти не было, а архивных документов — трава расти! — Пропал парень однажды, все улики вели на соседа-алкаша со стажем. Коллеги тогда уже и чуть ли не посадили за решетку соседа, а я решил к нему пойти и поговорить о жизни. Оказалось, у него дочь болела, и парень пропавший помогал деньгами. Сосед его и пальцем бы не тронул, потому что как сына любил, да только заметил, что перед пропажей к парню зачистил странный тип. Он и был настоящим убийцей, другом детства жертвы, а соседа подставил специально. Как выяснилось на допросе, убийца выбился в люди, стал уважаемым, но друг детства помнил его нищим неудачником. Друг, жертва, начал шантажировать убийцу и постоянно напоминал ему о прошлом, разрушая новую личность убийцы, потому что знал, что он добился такого успеха благодаря изначальному обману. Из-за психологического давления убийца решился на этот шаг, потому что, по собственным словам, знал, что его карьере придет конец, если его старый друг обличит грехи прошлого. Если бы мы тогда не поняли мотив, то посадили бы невиновного и дальше бы спали спокойно.       Кадровик и директор устало переглянулись, отводя взор от немного поникшего от воспоминаний о первом расследовании Лололошки. Только хотел кадровик открыть рот, явно собираясь дать человеческую оценку дела — сожалеющую, сочувствующую, а может, хвалящую за стойкость в нелегком деле (скорее, всё это не более формальности для поддержания контакта, потому что подобных случаев он видел много), но во всяком случае людскую из-за эмоциональной призмы. Тут же, не дав выдавить и слова кадровику, Харрис плавно поднял ладонь в знаке «стоп», не сводя глаз с Дейвисона, цинично хмыкнул:             — Вы пришли в отдел следовательской компании, мальчик, или на поэтический вечер? Мы не психоаналитики, если вы не знали. Здесь сидят далеко не душевные люди с улыбкой, а те, кто должны загонять зверя туда, где ему место — за решетку. Для справки, мы расследуем дела, а не помогаем проработать преступникам травмы. Вы ошиблись профессией.       Ло удивленно моргнул, ожидая обратной связи не в стиле холодного лезвия у самого горла. Особенно от Джона Дейви Харриса, который цепким взглядом рассматривал Лололошку всё это время. Добродушная улыбка чуть померкла, однако исчезать не собиралась; слишком много оптимизма была припасено у Дейвисона на этот день, чтобы пошатнуть его обычными словами. Душа Лололошки, привыкшая искать каждому поведению оправдание и-или объяснение, тотчас пометила речь Джона как попытку нащупать границы дозволенного. Парень, в силу своего многочисленного опыта в собеседованиях, знал, что в каждой группе всегда есть тот, кто первым проверяет новичка на прочность. Джон взял на себя эту роль, вероятно, жёстко, но по делу, а значит, хочет посмотреть, поплывет ли Лололошка или включит голову. Обижаться смысла нет, это просто рабочий момент, как думал новичок, ибо какой смысл тогда слов Джона, если не проверка? Лучший работник, как никак, отбирает лучших, так что на работе Дейвисон и не вздумал бы обижаться на деловые отношения.             — Почему же сразу зверя, Джон Дейви Харрис? — Слегка, как могло показаться на первый взгляд, наивно улыбнулся он, сразу давая понять, что знает Джона — знак уважения в его понимании; признания. — Это, в первую очередь, такой же человек, как мы, только пошедший на радикальные меры по какой-то причине.             — Уж хотите, говорите за себя, но я не считаю, что человек, который перерезал горло другому человеку, такой же, как я. Или вы только что сознались в преступлении, Дейвисон?       Джон саркастично улыбнулся, атакуя словесно, а Лололошка спутал отравленную речь, обличенную оружием, с шуткой, хихикнув. На смешок новичка Харрис нахмурился, не понимая, что могло быть смешного в его словах, если это чистой воды нападение? Неужели решил, что с него можно посмеяться? Это очевидно не привело следователя в восторг, отчего он скрестил руки на груди. Директор слегка покашлял, почесав бровь, будто предчувствуя неладное. Кадровик, глядя на констатирующие лица двух следователей, уже понял, что они говорили на разных язык, воспринимая слова и действия друг друга не так, как-то было на самом деле, потому что каждый видел то, что хотел. Он думал вмешаться, но громкий голос Дейвисон перебил скрип стула, когда мужчина подался вперед для слов.             — Джон, да ладно вам! — Ло рассмеялся дружелюбно, даже рукой махнул. — Ну вы скажете тоже — перерезал горло, я вообще-то чай предпочитаю с сахаром. А если серьёзно, я ж не говорю, что убийство — это нормально. Я просто считаю, что если мы будем видеть в каждом преступнике только зверя, мы никогда не поймём, почему вообще случаются преступления. Это же логично, разве нет? В каждом преступлении важнее всего мотив, который нужно понять.       Новичок снова улыбнулся, абсолютно не замечая, как каменеет лицо Харриса, а кадровик уже закрыл глаза ладонью, мотая головой, сам не понимая, зачем такую чушь он несет Джону.             — Лололошка Уильям Дейвисон просто не так выразился, — вступился в защиту директор, мягко переводя тему, пытаясь утихомирить Джона, ибо сам не знал, чего от него ожидать. — На нервах, в конце концов такая важная работа, что слегка организм подводит. В этом ничего страшного нет, все мы были такими новичками!       Директор был прав — организм ещё как подводил Лололошку, выделяя слишком много гормонов счастья, что хотелось прыгать и бегать, выплеснуть эмоции. Да только вместе с тем от аллергии чесались локти и живот, и он был как на иголках, которые только подогревали интерес к тому, чтобы начинать ерзать, поэтому они впивались сильнее в мягкую плоть.             — Что ж, — продолжил директор, — Расскажите ещё о вашем опыте, мистер…             — Вы хотите понять мотивы убийцы? — Перебивает Харрис. Слова новичка, за которые зацепился Джон, настолько были наполнены чистой верой, что ему хотелось сломать её и доказать, что это совершенно не так, что то, что несет Ло — бред. — Смешно, однако. Да я могу и без анализа вам сообщить о том, что мотивы убийц обычно сводят к примитивному: не хватило денег на дозу, не понравилось, как на него посмотрели в баре, посмеялись с внешнего вида или не продали алкоголь. И что? Будете ему сочувствовать? Плакать вместе с ним?       Именно в тот момент новичок стал понимать, что слишком тон был не наигран, чтобы быть простой проверкой. Нотки непонимания скользнули во взгляде, а дофамин убавился. Дейвисон перевел взгляд на кадровика, а тот пожал плечами, мол, наломал дров — выпутывайся сам. Постепенно стало доходить, что слова похожи совсем не на обычный тест или экзамен, а на откровенную атаку, чтобы сбить с толку или… Зачем? Мозг Ло, который приучился искать каждому действию и слову мотив, пускай и незначительный, дал резкий сбой.             — Но это далеко не так, глубина мотивов намного больше, чем вам кажется! Я буду знать, где искать следующего. — Замотал головой парень, смешивая ноту недоумения со сталью стержня, резко пришедшей на замену рассеянности. Улыбка исчезла, словно её и не было. — Если я пойму механизм, то смогу предугадать шаги, а вы предлагаете просто кричать на преступника? Но тогда мы ничего не узнаем, кроме того, что он оглох на левое ухо.       Джон прищурился. Если в начале кадровик ещё пытался помешать конфликту, то сейчас, почувствовав запах жареного, откинулся на спинку, с интересом наблюдая за перепалкой, пока как директор непонимающе озирался на двоих, недоумевая, почему дискуссия выливалась в откровенное состязание, где стороны стали пренебрегать мнениями друг друга. Однако вмешиваться пока не стал, надеясь, что они смогут прийти к компромиссу.             — Ты в шахматы играешь? — Не останавливался Харрис, преисполненный жаждой довести до точки кипения, видя, как блекнет радость в глаза оппонента, а скулы начинают напрягаться. Формальности испарились, и он сам не понял, как перешёл на «ты». — Как можно предугадать действие одного убийцы, беря шаблон поведения с абсолютно другого? Преступники — больные люди. У каждого в голове свои тараканы, которые, словом, не передаются по Bluetooth'у. Да, убийцы могут мыслить схоже, но подход у всех совершенно разный. Ты пытаешься поймать маньяка, а не залезть к нему в голову, поэтому должно быть всецело плевать, какие механизмы работают у психа в башке. В работе следователя грязь, кровь и смерть, ты должен быть жестче, войти в камеру и одним видом показать, что ты — наказание, которое настигло нарушителя закона, только так они ломаются и признаются. Не думаю, что кто-то выйдет из своей зоны комфорта, когда с ним цацкаются.             — Ты путаешь признание с покорностью! — Лололошка туда же, позабыв, что должен был обращаться уважительно на «вы», покачав головой. Добродушие начало испаряться, уступая место холодному и вязкому раздражению. Зачесалась переносица. Ло тоже подался вперед, отчего они оказались друг напротив друга. — Если ты сломаешь человека, он скажет всё, что ты хочешь, даже то, чего не делал. Тебе нужна истина или нужен протокол для галочки? Но, раз они больные люди, как ты сказал, то больных лечат, осматривают и пытаются найти вакцину от болезни, изучая вирус, а не просто убивают людей за то, что они заразились.             — Истина в том, что таких, как они, нельзя оставлять среди живых! Как минимум, больных оставляют на карантин под жестким присмотром и правилами, а психбольных могут и на пожизненно в психушку упечь. Твои танцы с бубном вокруг их тонких душевных переживаний путь к тому, что завтра они выйдут по УДО и прирежут еще одну семью.             — А ты, значит, хочешь их всех расстрелять во дворе управления без суда и следствия? — Дейвисон больше не улыбался, он стал закусывать губы. — Ты хочешь всех убивать и судить направо и налево — иди в тюрьму, работай надзирателем, а здесь нужно думать.             — Отставить!       Растерянно-громко крикнул директор. На его счету подобное происходит впервые, поэтому от непривычки было волнительно, даже стальной голос и стрессоустойчивость стеклись в лужицу на жаре. На больше слов мысли начальника не собирались, а голоса влиятельного лица хватило всего на полминуты. Лололошка и Джон тридцать секунд болезненно взаимно впивались взглядом, прежде чем вновь вцепится в глотки друг друга. Харрис встал с места, а голос приобрел нотки нескрываемой ненависти и яда. Как этот сопляк только смел посягнуть на то, чего он, Дейвисон, априори не умел, как показывал в данной ситуации?!             — Ты смеешь говорить мне о том, что нужно думать? Я четыре года на этой работе вытаскивал детей из подвалов маньяков, а ты пришел с улицы, начитался умных книжек и учишь меня, как обращаться с мразями? Не тебе мне указывать, куда мне идти, а куда — не стоит. В отличии от некоторых я хотя бы уже лицо этой компании, а ты на данный момент безработный! Если хочешь идти и копаться в людях — тебе место на работе психиатра, там ты вдоволь наслушаешься воплей.             — Я учу тебя не терять человечность, потому что без неё ты — такой же монстр, как они! Думаешь, что, надев форму и значок, ты автоматически стал ангелом? Нет, ты просто вооруженный гражданин с правом на насилие и если ты перестанешь видеть в преступнике человека, ты однажды перестанешь видеть человека в соседе, в коллеге, в прохожем, да во всех! Может, я и без работы, но я хотя бы умею проявлять эмпатию и простое человеколюбие.       Лололошка и Джон мастерски игнорировали попытки других людей, находившихся в кабинете, вразумить их двоих, они видели перед собой только искрящиеся глаза друг друга.             — Заткнись! — рявкнул Джон. Впервые саркастичная маска дала трещину. — Ты не имеешь права говорить мне подобное, ты не знаешь, что они делают, не видел того, что видел я, поэтому не смей учить меня жизни. В нашей работе эмпатия и человечность — ненужные атрибуты, которые предпочитают выкинуть в мусорный баг, нежели страдать самому, заставлять мучится других и подрывать дела, — уж о репутации компании молчу — только от того, что тебе стало больно в сердечке из-за зрелища, как убийцу приложили о кафель из-за оказания сопротивления.             — Врёшь.       Кадык Дейвисона дёрнулся. Внутри что-то тяжёлое и чужеродное непривычно вскипело, заставляя кровь бурлит так, что аллергия, отреагировав на внезапный всплеск, пуще прежнего накренила тело огненной сторицей, взмыв к горлу. Костяшки пальцев зачесались так, что, казалось, вот-вот проткнут кожу и вывернутся наружу белыми початками кости. Лололошка никогда не был агрессивным, даже в спорах всегда искал компромисс и с самыми неприятными людьми умудрялся сохранять ровный и радушный тон, но сейчас внутри будто лопнула струна, о существовании которой тот и не подозревал. Ло сам удивился слову, сорвавшемуся с губ, потому что никогда не испытывал такого холодного и выстуживающего душу гнева. Обычно парень злился, пытаясь сокрыть гнев, темпераментно и горячо жестикулируя в надежде, что энергия, питающая злость, уйдет на физические движения.       В слове не было громкости, то прозвучало тихо, но кровь в жилах Харриса закипела так, будто над ухом проорали сирену, и почему-то дернулся глаз. Очередная язвительная фраза застыла на губах Джона, так и не сорвавшись, стоило Лололошке только произнести одно слово. Оно ударило наотмашь, грубо выдёргивая из кокона праведного гнева. Врал Джон Дейви Харрис, кто кровь носил на перчатках и в глаза тварям смотрел? Он всегда говорил только правду, какой бы она ни была.

Джон Дейви Харрис никогда не врёт.

            — Что ты сказал? — Голос Харриса просел до хрипоты. — Повтори.       Директор открыл рот, зная, как не терпел Джон, когда к нему клеили мерзопакостный глагол «врёшь» и ему подобные. Однако Джон даже не взглянул в его сторону. В то время кадровик чуть не подавился водой от внезапной дерзости мальчишки.             — Ты врёшь! Обманываешь. Джон, ты лжешь.       Ло не повышал тона и говорил тише, чем минуту назад, но от этого холодок скользнул вдоль поясницы всех присутствующих (помимо Джона, тот был слишком разгорячен посредством слов сопляка, что сейчас никакой ледниковый период бы не смог его заставить замерзнуть). Кадровик нервно усмехнулся, понимая, что ещё немного и нужно будет расследовать убийство Лололошки Уильям Дейвисона. А может, и Джона Дейви Харриса. Кто из них нападет на другого первым, увы, вопрос хороший. Звук смешка, пускай и незлого, был считан Джоном, доведенного до точки кипения, как знак насмешки. Однако про кадровика и директора Харрис и Лололошка давно позабыли, отчего мозг автоматически присвоил чужеродный звук устам оппонента, хотя он принадлежал кадровику.       Джон схватил первый попавшийся подручный предмет — циркуль — и сжал настолько, что пальцы онемели. Хотелось подойти и воткнуть привлекательно поблескивающий в свете ламп циркуль в глазное яблоко Дейвисону, сделавшееся вдруг невероятно притягательным, словно мишень в тире. Следователь смотрел в глаз новичка и видел пульсирующую жилку с отражением циркуля и идеально манящую точку приложения силы. Новичок же не унимался, посмотрев на циркуль в руке второго.             — Я вижу человека, который прикрывает свою жестокость фальшивыми флагами спасённых жизней. Посмотри на себя, ты готов ударить меня в кабинете директора при свидетелях и хочешь сказать, что контролируешь себя лучше, чем я, который просто предлагает подумать? Почему ты так взбесился? Я просто предложил альтернативный подход и не оскорблял тебя, не унижал и не кричал, а ты уже перешёл на личности. Кто из нас действительно опасен для окружающих? Тот, кто хочет понять преступника, или тот, кто при малейшем несогласии готов переступить через коллегу?             — ТЫ мне не коллега. Убирайся прочь. Я, как доказали годы моей работы, совсем не опасен для окружающих, а ты — вопрос.             — Преступник — тоже человек. Если ты срываешься на того, кто просто с тобой не согласен, что ты сделаешь с тем, кто реально переступил закон? Убьёшь прямо в камере, а после скажешь, что это было сопротивление?       Харрис не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько… Униженно. Вздор.             — Ты забыл о том, что…             — Хватит!        Наконец не выдержал директор, вскочив со стула и хлопнув руками по деревянному столу. Тишина настала мгновенно от столь громкого голоса.             — Что за цирк вы мне оба развели?! Да вы на собеседовании, молодые люди, а не в саду, чтобы делить игрушку в песочнице! Ладно ещё новичок, молодой и зеленый, может ещё не понимать, что у нас так не устроено, хотя это нужно быть уж совсем необразованным… Но вы то, Джон Дейви Харрис, куда?! Лучший сотрудник года, а ведете себя как дите малое, зачем спор продолжать?! Вы мудрее быть должны, а не разводить тут балаган! — Директор переводил тяжёлый взгляд с одного на другого, багровея на глазах. — Джон, я от тебя такого не ожидал. Ты должен был провести собеседование, оценить компетенции, а не вступать в перепалку, достойную базарных торговок!        Перевёл дух и повернулся к Лололошке.             — А вы, молодой человек, видимо, решили, что лучший способ получить работу — это перегрызться с тем, кто здесь вообще-то решает, примут вас или нет? Вы хоть понимаете, что сейчас устроили? Вы пришли устраиваться к нам, а не лечить персонал. Хотите спасать души — идите в семинарию, хотите копаться в головах — в психушку, как вам уже верно подметили. Нам нужен следователь, который будет делать дело, а не учить жизни тех, кто в этой системе уже не первый год! Видимо, решили, что лучшее собеседование — это показать, как быстро вы можете довести лучшего сотрудника до белого каления? Вы зачем сюда пришли? Профессионализм показывать или характер выяснять? Вы устраиваетесь в компанию, где люди работают с преступниками, которые будут давить на ваши больные точки каждую минуту. А вы что показали? Что вас можно вывести из себя за двадцать минут обычного разговора? Что вы готовы вцепиться в глотку коллеге, потому что у вас разные взгляды на методику работы?       Уильям почувствовал, как к щекам приливает кровь. Стыд перемешивался с остатками ледяной ярости, создавая внутри гремучую смесь. Ло хотел сказать, что Джон начал и перешел на личность, но язык онемел.             — Я жду объяснений. — Холодно добавил директор, скрещивая руки на груди.             — Может, им по стаканчику воды? — Кадровик, сидевший с видом зрителя, наконец подал голос. — А то друг друга сожрут, а нам потом убирать.             — Помолчите, — отрезал директор, не сводя глаз с двоих провинившихся.             — Я не собирался никого провоцировать. — Отводя взгляд, пролепетал Лололошка, мимолетом взглянув на Джона, который смотрел в сторону, но кадык ходил ходуном. — Просто отстаивал свою позицию. Возможно, слишком рьяно.             — Вы, молодой человек, за волосы друг друга не схватились только потому, что я вовремя вмешался. И не надо мне рассказывать про позицию. — С нажимом отозвался начальник. — Собеседование окончено. Лололошка Уильям Дейвисон, мы… Наберем вам.             — Хорошо. — Смиренно вздохнул Лололошка, забрав свою сумку. — Благодарю за собеседование и за… Пищу для мыслей. — Кинул Ло взгляд на Харриса. — До свидания. Надеюсь, мы ещё с вами встретимся. Извините за сегодня.       Дейвисон выдавил из себя натянутую улыбку, однако она получилось дерганная. Суставы выдавали лживость эмоции. Чтобы увядший оптимизм не засекли глаза директора, Лололошка развернулся и вышел из кабинета, даже не до конца прикрыв дверь — усталость одержала победу. Голова опустилась сама собой, больше не в силах держать её прямо. Руки нашли пристанище в карманах, а спина сгорбилась. Сумка скользнула по закрытой позе, удрученно путаясь под ногами и качаясь от ударов, которыми парень пинал её. Ноги сами завели в туалет, хотя, по идеи, должны были держать курс до дома, однако на то внимание он не обратил. Прислонившись к кафельной плите на стене, он понуро прикрыл глаза и откинул голову, позволив разгоряченной плоти придаться ласковым объятиям холодной стены. Стопа онемела, и мозг уже не соображал, сидит Ло, лежит или стоит. Кадык спереди адски разрывало от полымя, разбеснувшегося аллергией в передней части шеи, что хотелось мясом разодрать яремную ямку. Однако сделавшиеся резко свинцовыми руки и коротко стриженные ногти явно не рассчитывали на подобные умыслы, заставляя мучится от бьющейся в горле жар-птицы.             — «Это же единственное место, куда ты, казалось, хоть немного бы сгодился! Единственное место, где тобой действительно заинтересовались!»        Твердил неугомонный внутренний голос, который уже раз обманул Дейвисона по поводу одобрения Харрисом. Может, и к лучшему, что Лололошка так и не узнал, что внутренний голос вновь всесторонне лгал ему, ибо весь «интерес» персонала заканчивался к Лололошке там, где начинался разговор без формальностей, а он, будучи слепым даже к формальному вниманию без поругания его личности, принял казенные вопросы как знак непререкаемого энтузиазма к его подходу.             — «А ты, придурок, снова испортил всё! Вот стоило лезть в перепалку с лучшим сотрудником года? Смелость наточил и клыки решил оскалить за всю свою жизнь? Конечно, лучший вариант для этого именно собеседование! А теперь что? Тебя выгнали с позором. Теперь тебя точно никуда не примут, отморозок! Постоянно изнываешься по тому, что шанса не дают, а ты сам его ногой в землю втаптываешь. Может, потому и от тебя удача отвернулась, потому что ты меняешь её на дешевый адреналин, которого и так полно в твоей жизни?»       Лололошка хотел возразить, закричать, что не он первый начал, во всем виноват Харрис! Так по-детски. Внутри полоснуло горечью, что голос идет против своего хозяина. Лололошка же родитель его, как же так получается, что дети своих родителей ножом вскрывают в момент неудач? Обида на внутренний голос, пожалуй, самая горькая из всех возможных обид, потому что от чужих слов можно закрыться, уйти, послать оппонента далеко и надолго, но когда твой разум поворачивается против тебя — это предательство, от которого не спрятаться. Люди привыкли думать, что внутренний голос — наш защитник, однако иногда он становится жестоким критиком, который знает все твои слабые места и бьет туда, где больнее всего, ибо нет более искусного мучителя, чем собственное сердце, вооруженное знанием всех наших тайн.             — «Потому что правда всегда бьет по родному, — процитировал возникшую мысль в голове внутренний голос, — Чужие промолчат, улыбнутся и пройдут мимо, а свой в самую душу плюнет, потому что знает, куда больнее. Если ты родился без крыльев, не мешай тем, кто летает, а ты что? Пытаешь их за ноги с неба стянуть, чтобы вместе в грязи валяться. Думаешь, после такого кто-то захочет с тобой рядом работать? Ты чужую гордость тешишь своим унижением. Думаешь, Джону станет легче от того, что тебя выставили? Да ему плевать, пойдет дела решать и забудет о твоем существовании через час, а ты будешь пережевывать эту сцену до самой смерти.

Голос в третий раз обманул, ибо Харрис далеко не забыл о существовании Лололошки.

      В кабинете же, после ухода Дейвисона, звуки рассыпались на бесчисленное количество крупинок, секущих за пазухой. Тишина выжидала определенной, никому неизвестной, вероятно, даже ей самой, оказии, скалясь отсветами ламп на полированной поверхности темной древесины. Интегрирующие крупинки медленно с прицелом облизывали затылок, окончательно рассыпая мысли в болотную труху. Непривычное чувство под дыхом пульсировало острой занозой, которую нельзя вытащить, потому что она слишком глубоко и, кажется, уже срослась с мясом.             — А теперь, — голос директора не дал мыслям перегнить, — объясните мне, Джон, какого чёрта только что произошло?       Директор замолчал, столько, сколько нужно, чтобы дать провинившемуся надышаться виной, утопиться в недосказанности, обжечься патокой бессвязных помыслов, и потом добить одним точным словом. Харрис знал эту тактику, ибо сам директор, в сущности, заимствовал её у Джона, преобразовав в более авторскую. Структура, однако, своей обнаженной жестокостью, тем, как директор не спеша примерялся к чужой совести, выдавала подход Джона. Слишком кровоточащей и рассчитанной была пауза, чтобы быть искренней, чересчур любящей копаться в чужих ранах, чтобы приписать её авторства себе, непомерно похожей на попытку выцарапать правду когтями, чтобы принадлежать человеку, не чувствующего вкус крови на языке. Гравировал нож, несомненно, директор, но филигранно выковывал сталь Джон. Сегодня тактика не работала. Под дыхом ныло и саднило, вместо привычной брони цинизма Джон чувствовал под пальцами каркас настолько ненадёжный, словно кожа стала тоньше и, обнажённые, пульсировали нервы, которые он годами прижигал равнодушием.             — А что-то произошло? Как по мне, обычное собеседование. Кандидат показал характер и я оценил. Вы хотели, чтобы я ему в рот заглядывал и кивал? Так наймите себе ассистента, я следователь. И, прошу заметить, лучший в компании, если мне память не отшибло от тупости, которую я только что услышал от потенциального сотрудника… Прошу прощения, бывшего потенциального сотрудника.       Джон хмыкнул и отвернулся к погасшему телевизору, который взирал на Харрис черным экраном. Говорят, если смотреть в бездну, то бездна начинает смотреть на тебя. Харрис смотрел в бездну чужих глаз каждый день своей работы, и название этой бездны заключалось в нескольких словах — маньяки, убийцы, насильники. Преступники. Джон привык, что она, бездна, смотрит в ответ, не отводя взгляда, равнодушно распинаясь про то, как сегодня задушила девочку, а после надругалась над её телом. Или, к примеру, как она сегодня прирезала старушку, чтобы забрать её последние копейки; избила жену за то, что она не успела приготовить ужин, и издевалась над котёнком ради опьяняющего разум веселия.

И каждый раз это была бездна.

      Она меняла лица, возраст, имена, способы и почерки, но суть оставалась неизменной: та же чернота и пустота там, где у нормальных людей должно быть что-то человеческое. Джон перестал удивляться давно, перестал вздрагивать. Бездна смотрела на него годами; он, благодаря естественной адаптации, научился смотреть в ответ не моргая, но цена навыка оказалась выше, чем Харрис был готов признать.       Эволюция всегда брала своё и нередко взымала плату выше положенного. Олигоценовый фороракос когда-то заплатил ту же цену, став идеальным хищником, но природа сделала его птенцов беспомощными и требующими тепла, которое он уже не умел давать. Однажды из-за неэффективности долгого ухода за птенцами, их статус королей саванны чуть не был разрушен. Инстинкт убийцы перевесил инстинкт родителя: фороракос больше не возвращался в гнездо, где без поддержки родителей птенцы стали погибать. Как утверждают некоторые ученые, это и стало одной из основной причиной их вымирания. Харрис всегда знал, что фороракосы вымерли не зря — природа не терпит, когда инстинкт сохранения себя перевешивает инстинкт сохранения рода. Такие, как они, не должны размножаться, поэтому и вымерли совсем.        Джон регулярно проводил параллель между собой и этими птицами, вот только Харрис вымирать не собирался, поэтому просто достроил гнездо из костей и продолжил охотиться. В отличии от птиц, он остался жив, да только, впрочем, возвращаться ему вскоре стало некуда и не к кому. Такие, как он, не должны иметь тех, кто будет их ждать. Иными словами, бездна больше не пугала Харриса, потому что своя разрослась внутри, вытеснив всё, ради чего стоило в эту бездну заглядывать. Он научился не моргать, глядя на смерть, но разучился видеть что-то, кроме неё. Эволюция сделала своё дело — приспособила организм к яду, только вот противоядие истребило заодно и способность чувствовать что-то, кроме сухого голода выслеживать дальше. Хищник не спрашивает себя, зачем он охотится и просто охотится дальше, даже если те, ради кого всё начиналось, уже никогда не позовут из пустого гнезда. За много лет Джон почувствовал, что бездна проросла где-то внутри, пустила корни между рёбер, окольцевала суставы и запуталась в сердцевине толстой актинидией. Теперь взгляд пропасти направлен из него, наружу, на мир, который внезапно стал плоским и не стоящим того, чтобы за него бороться.             — Не надо мне изображать непонимающего, ты всё понимаешь слишком хорошо, Джон! Мы с тобой не первый месяц работаем, я тебя прекрасно знаю! — Парирует наигранное недоумение сотрудника директор. — Ты набросился на парня, как на кость, и не мог остановиться, пока я тебя силой не оттащил! Ты лучший сотрудник, Джон, люди смотрят на тебя, а ты при новичке устроил истерику из-за того, что он посмел иметь другое мнение! Может, оно и не подходит нашей компании, но это не повод устраивать драки!             — Я просто не позволил какому-то сопляку, который ни одного живого трупа не видел, учить меня работе. Вы хотите, чтобы я на собеседованиях молчал и улыбался, пока сосунки мне рассказывают про эмпатию к тем, кто детей в подвалах держит и насилует? Правильно вы подметили, что знаете меня не первый месяц, так решаете, что мальчишка, которого вы видите в первый раз в жизни, будет работать эффективнее меня? Так я тогда увольняюсь к чёртовой матери, меня тут держит только репутация хорошая и отношение вас, начальства. Вот только сейчас уважения к себе с вашей стороны я совсем не ощущаю, а репутация, знаете ли, не стирается с кожи, как кровь, она остаётся. И учить меня, как разговаривать с теми, кто её пролил, будет только тот, кто сам стоял по колено в грязи, а не тот, кто читал про неё в книжках. Эмпатия согреет и поможет вашему делу больше, чем крепкое плечо профессионала? Если вам удобнее, чтобы здесь сидели добренькие куклы, а не люди, знающие цену жизни, то я не навязываюсь. Мне моя совесть дороже, чем ваше мнение о моей тактичности, которую я, вроде как, уже третий год показываю.       Харрис говорил громко, с вызовом, прекрасно зная, что директор его не выгонит и, уж тем более, не уволит. Конечно, было кристально ясно, кого выгонят — того, кто тащит на себе треть тяжёлых дел компании уже не первый год, или новичка с голубыми очками набекрень? За время прекрасного отношения начальства Джон привык, что его ценят молча. Когда у всех горят дедлайны, клиент в бешенстве и ситуация пахнет керосином, компании на выручку приходит именно Харрис, из раза в раз вытаскивая агентство из топи таким виртуозным способом, что даже самые напыщенные клиенты теряются лестью. Очевидно, Джона не гладили по головке за успехи, зато терпели выходки и грубость со стороны сотрудника, нередко с нервным смешком, достаточно Джону было лишь вспылить, подмечали «какой подходящий характер для следователя». Стоило сказать, агентство не скрывало, что иных лиц за подобное самоволие немедля уволили бы. Кредит доверия компания пока что была не готова оформить кому-то, кроме Харриса, потому он сейчас просто напомнил, что дружба дружбой, а табачок врозь: либо уважают труд, либо теряют того, кто этот труд делает.             — Послушай, Джон, ты знаешь, что ты незаменимый сотрудник, тебя никто менять не собирался и в мыслях.        Вмешался уже кадровик, быстро пытаясь усмирить Харриса. В силу своей репутации по городу ему действительно бы труда не составило уйти в другую компанию и поднять её с колен. Джон бы удар от увольнения выдержал легко, а вот «Искра» — вероятно, не оправилась бы от такой дорогой потери. Агентство получило популярность по городу, профессионального сотрудника, клиентов со всей страны и преданных поклонников, но взамен верхушка была должна стелиться под Джона и принимать любые правила его игр, которые он мог изменить когда угодно. В конечном счёте, взвешивая все «за» и «против» легко можно было понять, что обмен вполне выгодный для «Искры». В конце концов, что такое амбиции одного кадровика или самолюбие директора по сравнению с именем, которое кормит весь офис? Они купили успех, да расплатились единственной валютой, которая у них была, — эго.       Пришлось научиться глотать, привыкнуть и делать вид, что так и было задумано. В частности, приручая дракона, люди не должны надеяться, что он станет сидеть смирно на поводке и мурлыкать. Для того были более сподручные и безопасные для эго дворняги, которые шарахались от любого движения хозяина. Они привязаны к владельцу настолько, что не отойдут и на миллиметр, и испугаются тянуть поводок дальше положенного. Никто, однако, не мог гарантировать, что бесхребетная скотинка защитит дом от грабителей, а не зароется в его пыльный угол при малейшей опасности. А вот дракон, пускай больно мог опалить огнём гипертрофированное эго и никогда не смел себя окольцевать в цепи зависимости, сполна покровительствовал сокровищницей, замком и офисом в придачу, готовый за символическую плату и возможность играться с тобой, как игрушкой, обеспечить полную безопасность, власть и популярность за дружбу с таким существом, но исключая свой покой. В современном мире, непременно, за такое предложение комфортом можно было и пренебречь. В конце концов нет такой цены, которую человек не заплатил бы за опьянение властью, даже если цена — рабство.       Прильнуть к сильному, позволить себе согреться в его тени и утонуть в мечтах около великого, тоже своего рода власть, пускай и вторичная, являющаяся жалкой посредственностью от готовности пресмыкаться перед властителем. Быть ничем при господине всё же лучше, чем быть ничем самим по себе.             — Кхм, — откашлялся директор на непрошенное вмешательство кадровика. — Да, я это и имел в виду, ты действительно прекрасный сотрудник, Джон, только упираешься рогом и не слышишь главного… Нам плевать, что ты думаешь о чужих методах, ты имеешь право думать как угодно, потому что это личные предпочтения отчасти, но мне не плевать, что ты при постороннем потерял контроль, начал кричать и перешёл на личность. Было очень похоже на то… Как будто ты собрался бить морду кандидату на глазах у кадровика и руководителя. Это, Джон, не профессионализм, а профнепригодность.       Слово «профнепригодность» ударило наотмашь. Джон дёрнулся, как от пощёчины, маска сползла, явив уязвимость, которую он так тщательно скрывал. То, что осталось от гнезда, подалось наружу хрупким и беспомощным скелетом птенца с давно сгнившими обрубками. Как будто у костной трухи того птенца, кем представлялся Харрис до смерти прошлого, внезапно появились мозги, или крысы ещё пару лет назад не до конца высосали их из черепной коробки. А может, их выжимки сохранили свойство думать и по сей день, отчего прошлое силилось пробраться в ткань настоящего. Харрису хватило одного вздоха, чтобы запечатать его обратно заживо, точнее стоило выразиться, замертво, потому что то, что находилось в прошлом, по идеи, должно давно было кануть.             — Ах, профнепригодность? Интересно, а тот, кто закапывал останки своих жертв ночью в лесу, пока ваш эмпатичный мальчик в школе сидел и рисуночки в тетрадке выводил, — тоже профнепригоден? Или когда я из показаний выбивал признание у того, кто трёх сестёр обокрал и мать их чуть не убил, вы мне грамоту за вежливость хотели выписать?             — Джон… — Предостерегающе начал директор.             — Нет, нет, нет, давайте договорим по существу. Если этот ваш эдакий Дейвисон будет рассуждать о человечности, я должен молчать и слушать, как он называет меня монстром за то, что я правду о его методах говорю? Или, может, я должен был улыбнуться, похлопать по плечу и сказать: «Молодец, мальчик, иди преступников обнимать, авось перевоспитаются»?       В какой-то момент Харрис перестал слышать себя, слова рождались где-то помимо сознания, вылетали наружу, цеплялись друг за друга, перетекали по телу и тщились найти в разговоре правду, которая, сокрытая, сидела под ложечкой ноющей болью и звала себя просто: «пустота».             — Да он мне в глаза смотрел и говорил, что я опасен для окружающих! Что прикрываюсь телами своих же расследований, блядь! Я, который ночами не сплю, дела поднимая, чтобы этих тварей посадить! Время трачу на таких, как он, чтобы больше рабочих сил было для пущей стабилизации преступных дел, чтобы несколько человек в одиночку не тащили всё на себе, а действительно боролись с подобными нелюдями. Специально из ублюдков правду о делах выбиваю, чтобы родственники жертв знали, кого ненавидеть, чтобы не томились в депрессии и незнании, перевели своё горе в более праведный гнев и не сжигали себя заживо! Уж лучше презирать других, зная, что эта тварь, причинившая боль жертве, сгниёт в камере в мучениях, чем каждую ночь сжирать себя за то, что позволил, что допустил… А он мне про эмпатию затирает?!       Директор молчал долгих полминуты. Понимал, что Джон говорит правду. После увиденных стольких угрюмых и поникших навсегда лиц, винивших себя в случившемся, эмпатия пропадает, потому организму слишком энергозатратно выделять окситоцин на каждую пару сотен померкнувших глаз. Они могли быть зелеными, как летняя листва в росе, голубыми, как прибой бурного моря, карими, как свежие булочки у придорожной пекарни, только смерть цвета не имеет. Её не волнует пол, запах, возраст и привычки, а иной раз коса её вместе с мертвой душой перерубала и нить живой. Такое случалось часто: жертвы смерти не всегда сосланы на тот свет, но и не всегда остаются на этом. Случалось, что смерть забирала не всех, кого метила. Иногда, словно насмехаясь, перерубала лишь наполовину, и человек оставался на земле, но с того момента принадлежал уже не миру живых. Старухе с косой не было времени разбираться, кому пора к ней, а кому — нет; секла размашисто, не обращая внимания на летящие в стороны головы невинных. Казалось, у неё должно было найтись несчитанное количество часов, чтобы словить нужных ей людей, а она, как человек, не хотела скурпулёзно мелочиться, вот и тяпала кого не попадя.       Доводилось подчас по площадям видеть скорчившихся в три погибели незнакомцев, будто коромысло несут, а глаза в накидке теряются — вот и самые ярые представители тех, кого смерть отраду себе присвоила, да забирать к себе не спешила. Люди, работающие со смертью, всегда в глаза взирают, будто душонку пригрести хотят, потому что знают: у смерти нет лица, но есть почерк, и она всегда вымарывает глаза, потому что они помнят её дольше, чем душа — жизнь.             — Я не прошу тебя любить убийц. — Устало произнёс директор, уже не скрывая нехватку сил на споры. — Я прошу тебя не срываться при каждом удобном случае. Иначе сгоришь, Джон. Когда от тебя останется одна зола, ты поймёшь, что мальчишка, каким бы наивным он ни был, был прав не в своё подходе, не в том, что начал тебя нравоучать, а лишь в одном: без человечности ты станешь таким же монстром, каким считаешь их.             — Ещё не стал и симптомов не вижу. Этого мне достаточно. Если слишком долго сосредотачиваться на будущем, можно проглядеть момент, когда справедливость ещё можно вырвать зубами. Я не хочу дожить до седин с чистой совестью и пустыми руками, но хочу знать, что каждый гад, который думал, что ему всё сойдёт с рук, хотя бы раз за свою поганую жизнь почувствовал страх, что чувствовали его жертвы. А если по дороге к этому я обуглюсь, значит, так тому и быть. Зато этим тварям будет немного теплее гореть рядом со мной.       Джон насмешливо улыбнулся, всем своим видом показывая, что подыхать и терять себя из-за подонков он не намерен. Если бы приписать к этой картине горящие доски, выеденные языками пламени на фоне, медленно перебиравшиеся к Харрису, то сцена бы явно сошла за дорогостоящий триллер на миллионы, название которого емко укладывало бы весь ужасающий до дрожи смысл фильма в одно слово — жизнь.       Харрис вздохнул и поправил пиджак, ослабив узел клеточного галстука. Оранжевая петля, словно хвост лисы, ловко выскользнула из строгого воротника и, махнув кончиком галстука, будто плавником китайской меченосной-рыбы, с удовлетворением растеклась по груди вольным языком пламени. Джон всегда занимался более приземленными вещами, когда от спора, в его представлении, оставалась заклёклая дроба, показывая, что тема разговора больше не беспокоит его, а значит, можно было сместить фокус с оппонента на другие вещи, внезапно показавшиеся слишком значимыми. Парень мельком взглянул на оконное отражение, подметив, что даже в мутном стекле выглядит чертовски привлекательным, в отличии от директора, который покраснел от своих же криков до корней волос, как помидор.             — Что-ж, если кратковременный энтузиазм и непродолжительная страсть новичков со странными методами к делу вам дороже, чем константная надежность профессионалов с проверенным подходом, приносящих вам каждый день славу и деньги, то нам не о чем говорить. — Сказал Джон, оборачиваясь к двери. В голосе напрочь отмякли истеричные ноты, уступившие место льду без эмоций. Чистой воды манипуляция ложной дилеммой и апелляцией к авторитету и заслугам. Слишком хорошо знал, что сработает, потому что против лома нет приема, кроме другого лома. — Не буду скрывать, я действительно не горю делом так, как это делают новички, но, просто для справки, у воодушевления есть свойство заканчиваться так же быстро, как появляться. А когда человек уже несколько лет живёт в рабочем ритме, он привыкает настолько, что не испытывает калейдоскоп эмоций и интереса, ибо они превращаются в рутину. На моей практике новички прогорают в первую же неделю, рассыпаясь, а профессионал, пускай и не рвётся вдогонку попутному ветру, делает свою работу безупречно. Энтузиазм — не сопутствующий элемент долгосрочной перспективы, зато надежность — очень даже… В любом случае, всегда есть время над чем подумать, а мои рабочие часы на сегодня давно перевесили за оплачиваемую долю. Мне пора, всех добрых вам дел. Надеюсь, они заставят задуматься над эффективностью и политикой в преступном мире.             С этими словами Джон вышел из кабинета.       С тех пор золотая табличка «Лучший сотрудник года» обратилась пороховым ожогом на ладони. Начальство Лололошку тогда так и не набрало после этого инцидента, зато набрало достаточно яда ладонями, зачерпнув со ржавого дна, — хватило, чтобы душить Джона его же репутацией, пока та не захрипела, свернувшись кровавой тряпкой под ногтями у тех, кто еще вчера кланялся. Слухи же ведь не только в уши заползают, но и в ноги врастают. Харрису пришлось долго сжимать табличку лучшего сотрудника, таская её с собой везде и напоминая, что он, между прочем, лучший, чтобы репутация, давшая трещину, не осыпалась под россыпью ржавых гвоздей. Джон сполна натаскал табличку, что металл пророс сквозь эпидермис, сросся с лучевой костью и стал вторыми ребрами, которые держали его прямым, когда слухи, укоренившись в подколенные ямки, начали гнуть поясницу. Харрис носил табличку как в кармане, прижимая к бедру, пока латунь не впитала мерзость, превратившись в пятое ребро. И всё ради того, чтобы истончившаяся репутация не рассыпалась в труху от шепота за спиной. Поэтому чтобы пожать руку коллеге, Джону приходилось сначала переламывать в себе желание размозжить ему череп куском фальшивого величия.

       Как узнал Джон, если выпустить награду, вслед за ней из ладони вытечет и последняя капля достоинства, что ещё не была выпита завистниками.

      Джон часто задавался вопросом, когда набирал номер таксистов, о том, что если вызывать такси достаточно часто, успеет ли резина сносно намотать на спицы ошметки самолюбия или придется собирать их по лужам самому? Впрочем, репутация хрупка, как спинной мозг на морозе, ей присуще ломаться, крошиться, срастаться и вновь гибнуть, до непреложного прихотливо повторяя цикл раз за разом наиболее заковыристым образом. Стоило лишь принять, что всё сотворенное людскими руками, от сплетни до империй, обречено вращаться по одному грязному кругу, подчиняясь законам скорее трупного окоченения, нежели логики. Репутация — всего лишь одна из таких вещей, чешуйчатая змейка, которая линяет чаще, чем успевает обрасти мясом, чья хрупкость прячется в пошлой данности: достаточно одного неосторожно брошенного имени, чтобы пойти трещинами, собирая разводами грязь и свет уличных фонарей. Общество придаётся иллюзиями в том, что кто-то всерьез полагает её осязаемой, способной удержать чей-то вес дольше, чем на один выдох. Словом, репутация — истеричная сука в драматичных лоскутах, не терпящая стабильности: сегодня выдерживает тысячу покушений, завтра — сунет голову в петлю от одного упоминания в чужом диалоге, на следующей неделе вдруг поймёт, что не к чему и вовсе было удавливаться сплетнями, поднимаясь вновь до небес, чтобы однажды, дойдя до вершины, от скуки прыгнуть на голый камень внизу. А если любительница американских горок, значит, ей свойственно и вновь обрастать плодами популярности даже на выстуженной земле. Харрис это знал.       Некоторое время сквозь кровавую сетку трещин на авторитете тянуло сквозняком гостиных, где шепотки уже обсасывали имя Харриса, вылизывая его до позвонкового хруста о том, как легко вывести фигуру из равновесия: достаточно лишь дунуть в нужную сторону, и он сложится, как паучиха в спирте, поджав лапки к брюшку. В период первой волны помоев Джон избрал тактику сидеть в тени, светясь только для того, чтобы напомнить о своем величии, осторожно придавая вновь своему кокону самолюбия прочность. После достаточно легко было выйти в люди, обществу свойственно забывать грехи, стоило только светануть милой мордашкой в нужном месте. А вместе с тем, как легко придавали забытью недавние сплетни о нем и грехи Харриса люди, зализывала рваные рубцы и репутация, стремительно начиная расти прямо пропорционально амнезии к плохим поступкам под призмой красивого личика. Как и ожидалось, начальство и коллеги вполне припеваючи и беззаботно позабыли об ошибках Джона, вот только, к удивлению, без весомой на то причины сам Харрис помнил о словах новичка, постоянно вгоняя себя в бессонницу от вереницы фантазийных сцен, где следователь прилюдно ставит на место убогое ничтожество с голубыми очками. Воздух все еще истекал кровью от глупой, съехавший на бок улыбки Дейвисона, похожую больше на сухожилье, по которому провели тупым керамбитом. Так Джон выяснил на личном опыте, что слова — это осы, которые застревают в перепонках между ребер, где копошится личинка воспоминаний, пытаясь прогрызть дыру к сердцу.       И пускай должным образом репутация Джона так и не пострадала, он необычайно быстро обнаружил, что грудь стало саднить чаще при упоминании любого собеседования, что сновидения заботливо укрывают пледом воспоминаний о словах новичка, отчего стынет кровь в жилах, наотрез отказываясь даже сворачиваться ради приличия; что всё же слова смогли задеть, но не его общественный авторитет, а личный, который, как думал Харрис, всегда стоит на первом месте. Так Джон и обнаружил лютую и жгучую ненависть к тому, кто посмел залезть к нему в голову и включить там свет. Кто посмел сказать ему правду.

Мы ненавидим в других то, что уже поселилось в нас самих, но ещё не обрело имени.

В конце концов ненависть лучший режущий инструмент, чтобы вскрывать веки, когда человек непомерно безбожно и убийственно желает остаться незрячим.

***

            Проснулся Джон от ощущения, что под пуховое одеяло пробрался утопленник, услужливо обнимавший его со спины, заставляя коченеть. Неприятные для брезгливого следователя телесные ощущения, пускай и фантомные, пересилили дремоту и выбили из лап сна, отчего Харрис, словно ужаленный, вскочил с постели. Следов бывшего сухопутного парень не обнаружил, однако с легким раздражением отметил, что непрошенным гостем был промозглый ветер, исходивший от незакрытой со вчера форточки. Под недовольное бормотание, обращенное к своим сосудам, ненависти к осени и, в конце концов, к упреку себя вчерашнего, он закрыл окно, включил обогреватель и, сконфуженно сев на мягкий матрас, укутался одеялом по самую макушку, чувствуя, как холод заставляет ныть конечности. Организм бросил всю энергию на защиту грудной клетки и затуманенной от сна головы от пронизывающего ветра, а до окраин вроде пальцев рук и ног ему дело не было; кисти стали деревянными, стопы — восковыми, будто глиняные придатки к живому телу, отчего одеяло с трудом удавалось удерживать на месте непослушными пальцами.             — «Прекрасен в бою да бесполезен в быту — проглотил про себя ироничную и совсем невеселую усмешку Харрис, как полынь: столь же неприметная с виду, но жгучая на вкус. Эту фразу он когда-то мельком видел в газетной верстке, лежавшей у одной из коллег на столе. Почему-то вместо изображения молодого парня в желтой футболке, прикрепленного к этому заголовку, воображение, лишенное понятия этики, рисовало усталую и раздраженную внезапным утренним холодом собственную физиономию. От ненужных домыслов стало ещё горше. Даже собственная фантазия издевается над положением Джона. — Всегда знал, что фантазия — порождение дурости. Голос разума хоть не рисует тебе картинок для самоистязания!»       Разум Джона постоянно решал запутанные дела, однако в быту вел себя точно предатель, уступая место сомнительным действиям по отношению к собственному здоровью. Он прекрасно отдавал себе отчёт, что вегетососудистая дистония создает иллюзию духоты и является ложной паникой сосудов. Однако знание становится бумажным, когда пот по спине и ощущение, что череп вот-вот лопнет от головной боли, становятся единственным осязаемым чувством здесь и сейчас. Вопреки всем фактам, рука, подчиненная вчерашнему импульсу, потянулась к форточке, совершив акт маленького предательства будущего, — точнее, нынешнего, который утром дрожал под одеялом, — себя. Ложно поддался рвению мысли «успею закрыть перед сном», когда почувствовал сладкую струю вечерней прохлады. Разумеется, не успел, поглощенный более важными мыслями, чем открытое окно. А теперь пожинал плоды вчерашних действий, ибо сосуды, отыгравшие в расширение, к утру решили скукожиться до состояния игольных уколов. Мысли вновь возвращались к ворчанию — знал же, что к утру собственный организм объявит бунт, но всё равно выбрал казавшимся ему вчера абстрактному знанию сиюминутное спасение. Как всегда.       Однако несмотря на то, что физически Джону было холодно, внутри всё начало разгораться обжигающим огнем — вместе с Харрисом очнулся неприятно саднящий грудь стыд. Слишком долгий сон начал казаться сродни соучастию в преступлении, которого не было. Стоило сказать, что языки пламени совести со временем, а именно за несколько недель, заметно сбавили градус своего очага стыда для Джона, хоть осадочные компоненты упрямо не хотели поддаваться адаптации. Ещё до того, как сознание нащупывало день недели и вязкость в висках перед каждым пробуждением, его накрывало беспочвенным стыдом уже около 3 недель. Организм, не отягощенный работой, требовал своих двенадцати часов отдыха, а совесть следователя, даже бездельничающего из-за отсутствия дел, будила через пять с чувством, будто Харрис прогуливал само время. Привыкшее сидеть за расследованием или хотя бы составлением протокола тело не понимало, где пятнадцатичасовые мотания с офиса по городу? Надрессированное ранее забитым графиком сознание не верило, что легально можно спать полноценно и по-человечески каждый день, притом высыпаясь, отчего считывало законный недоотдых за нарушение священно выстроенного порядка в структурированном мире Харриса. А каждый раз, когда происходило отклонение от привычного распорядка дня, разум включал режим тревоги, чтобы Джон поскорее вернулся в привычную для себя среду. Именно по этому поводу Харрис не мог терпеть отклонения в своем графике. А из-за отсутствия работы жизнь превратилась в скоропостижный ад.       Из раздумий вытянула вибрация телефона, гулко раздаваясь по комнате со стороны тумбочки. Дисплей в темноте вспыхнул на мгновенье белым, чуть не ослепив Джона, а после отобразил на экране звонок от незнакомого номера. С недовольным фырканьем Харрис прополз к тумбе и всё ещё почти неуправляемыми пальцами осторожно взял мобильник, приняв вызов.             — Джон Дейви Харрис, — голос на удивление не звучал сипло или сонно, — Следователь компании «Искра» слушает.             — Мистер Харрис, здравствуйте! Вас снова беспокоят из следовательской компании «Скинт», Марк Бэнкс на проводе, удобно сейчас разговаривать? — Раздался достаточно дружелюбный голос в трубке, будто разговаривая с другом. Вопрос, видимо, носил формальный характер, ибо, не дожидаясь ответа, Марк продолжил: — Так что по поводу нашего предложения? Ваш здравый смысл смог обуздать гордыню и решить, наконец, взвешенное решение в пользу нашей компании?       Снова эти черти. 3 раз за неделю. Харриса уже не на шутку злило, как же настойчиво «Скинт» пытается набиться к нему в доверие.             — Во-первых, Джон Дейви Харрис. Было сказано сотню раз, что обращение по фамилии — заведомо обесценивающий жест. — В тоне скользнули нотки злобы, уж Харрис не позволял к себя обращаться невежливо. — Плохой из вас «миссионер», Марк Бэнкс, где же вы видели, чтобы заманивали новых сотрудников в компанию подобным некультурным обращением? С первого звонка ничему не учитесь, а жаль, так, может, хоть интересно было бы послушать как вы меняете подход, а не говорите заученную фразу каждый раз. А у вас в компании, кажется, не только плохо скрывают подозрительные аспекты работы, но и невежливое отношение с потенциальными сотрудниками. Зато, по моему личному наблюдению, из вас прекрасный барометр! Чем хуже погода на улице, тем чаще звоните, интересная зависимость.             — Мы приносим глубокие извинения, мистер Харрис, что наш подход так глубоко вас оскорбил. Мы пересмотрим его в ближайшее время, спасибо за обратную связь, ваш отзыв бесценен для нас. — Завуалированная насмешка, скрытая за маской вежливости. Подобную речь Джон слышит каждый раз в звонке от компании «Скинта» этим непробиваемо-равнодушным тоном, что капает на и без того испорченное настроение голимым ядом гадюк. — Могу поинтересоваться, что именно вызывает у вас подозрения? Уверяем вас, наши методы не только эффективны, но и абсолютно чисты.             — Ваши слишком частые звонки. — Харрис решает не играть в игры и не даёт эмоциональную подпитку человеку на конце провода своим недовольством, отрезая лишь суть ответа на заданный вопрос. — И то, что вся страна обанкрочена, а вы за месяц экономической разрухи процвели до небес, что к вам с других городов в сотрудники подаются, хотя до этого о вас не слышал никто.       Джон знал о чем говорит, ведь видел всё собственными глазами. Всё встало не в одночасье, конечно, но так стремительно, что город, а с ним и вся страна не успели опомниться: обрушились цены на главный экспортный товар, национальная валюта заплясала с инфляцией. Экономический кризис ударил по карманам и быту людей, отчего компании одна за другой стали замораживать проекты, ибо инвестиции стали слишком большой роскошью. Особенно тяжело пришлось тем, чей труд был не первостепенной необходимостью, как частные следовательские агентства, собственно, компания «Искра», в которой и работал Джон. Зачем заказывать дорогостоящие следствия, когда бизнес выживает, уцепившись за остатки средств? Клиенты в компании разорвали контракты, новые заявки не поступали, и офис погрузился в гнетущую тишину. Штат сократили на треть, оставшимся перешли на сокращённую неделю, а потом и вовсе на символические ставки, просто чтобы не закрывать контору окончательно. Формально Джон ещё числился в компании, но приходить стало некуда и незачем, он хоть не был уволен, но и работать не мог, так как попросту не было дел.       На априори мертвой почве экономики не росли компании: либо окончательно придались забвению, либо полностью встали в одном положении дел, медленно погибая. Однако внезапно неведомым образом в ужасных для этого условий проросло следовательское агентство «Скинт», да так хорошо прижилось, что разрослось пуще некоторых компаний в самые благоприятные времена. И Джон, конечно, не дурак, понимал, что чистыми методами настолько быстрого и выгодного эффекта не добиться, — люди с голоду помирают, а тут компания в 2-3 раза больше платит сотрудника по меркам обычного времени, не то что разрухи! В тихом омуте черте водятся, как пить дать, проблем нахватать в «Скинт» проще простого.             — Вы правы, мистер Харрис, у нас большое количество сотрудников со всей страны, что на некоторых даже не хватает мест, но это указывает лишь…             — Так если у вас и так, как вы красиво поете, сотрудников девать некуда, чего ж вы мне названиваете?       Откровенно глупый флёр для создания иллюзии красивой речи и воды в тексте бьёт по настроению тупым мечем раздражения, заставляя Харриса скрипеть зубами от негодования и желания поскорее поставить на место нарушителя его, Джона, и без того шаткого покоя, после чего с язвительной фразой сбросить вызов. Пальцы вдруг стали более контролируемые и подвижные от выброса в кровь адреналина и кортизола, что Харрис смог сжать руки в кулак. Пальцы ног, коснувшись пола, всё ещё были холодные, как лёд, однако от выброса гормонов и централизации кровотока Джон почувствовал, как тело заливает жар и ему становится душно. Иронично, но единственный плюс от этого звонка был в том, что холод ушел, однако вставал ещё один вопрос ребром — а не станет ли следователю настолько душно, что импульс открыть окно, а следовательно простудиться, обострится, как вчера вечером?             — Мистер Харрис… — Дружелюбную «песню» Марка удалось сбить, в голосе появилась плешь, плохо скрываемая даже внезапно ставшему тише тембру. Видимо, совсем не понравилось, что его перебили. — Будьте чуть сообразительнее, вы же этим и славитесь, своим гениальным умом, так почему бы вам им не блеснуть сейчас? Понимаете, наше начальство очень ценит прирожденные таланты и не хочет, чтобы они пропадали зря. Вы же знаете в каком положении ваша компания, вы не тот человек, кто носит розовые очки. Ваши раскрытые дела поистине вдохновляют и заставляют восхищаться, вы прекрасный пример для других следователей: блестящий ум, смекалка, упорство, амбициозность… Не пора ли перестать играть в рыцаря и стать прагматиком? Мы дадим вам всё, что вы хотите, но взамен просим лишь стать нашим сотрудником, неужели это не равноценный обмен?             От количество грязной лести под ложечкой у Джона засосало. Сколько манипуляций было спрятано в словах Марка, он знал азы психологии, но не учитывал, что Джон на такое дешевое представление не ведется.             — Хорошо, я стану прагматиком, как вы и просите. Тогда моя цена — полный доступ ко всем внутренним отсчетом «Скинта» за всё время с анализом источника информации, готовы обсудить?              В трубке повисло молчание и закадровый шепот. На лица Харриса расплылась улыбка победителя, ведь он прекрасно понимал, что если агентству нечего скрывать, то отсчеты оно покажет беспрекословно. Ответ в виде тянущегося молчания был слаще меда, тишина значила, что он смог поставить оппонентов в тупик. Но этого показалось не достаточно, отчего парень захотел дополна насытиться проигрышем людей на проводе, начиная парировать сказанные до этого момента слова             — А даже если мои слова будут наполнены до краев целесообразной речью, вам будут казаться они глупыми, потому что сами отроду не слыхали и не видали понятие сообразной речи. Вы компания, которая якобы славится честностью, да только я этого не особо вижу, даже сейчас вместо фактов и отсчетов скатились до примитивной лести. Лесть ради получения грязных целей — неплохой инструмент, но вы не учли, что я ненавижу её. И для справки, талант не рождается просто так, как и не умирает, его нужно наработать. И уж точно не вам знать, какой я человек, да, розовые очки не ношу, потому и не бегу в вашу контору.             — Вы совершаете ошибку. Гордыня — плохой советчик в голодные времена. Таланты, которые не идут в ногу с временем, время выбрасывает на свалку.             Наконец предложение без давящего на нервную систему «Мистер Харрис», что означало полную победу Джона.             — Зато мои «таланты», быть точнее, наработанные опыт и знание, не в вашей шарашке, где можно найти только продажную морду в тонированных стеклах. Удачи. Надеюсь, ваши клиенты продолжают платить вовремя, а то как бы вам самим не понадобились услуги хорошего следователя. Когда ширма рухнет, и нужен будет кто-то, чтобы разобрать обломки — звоните, однако мой тариф к тому времени вырастет втрое.             Послышались три гудка и вызов был сброшен другим человеком. Харрис победно хмыкнул и потянулся, наконец, просеменив в ванную, чтобы умыться, а после в кухню для завтрака, а то словесные перепалки с идиотами слишком утомляют.       

***

      Омлет, на удивление, вышел неплохим. Никогда бы Харрис не подумал, что станет тратить время на готовку. Обычно в его рацион входили недешевые блюда из ресторанов и черный экспрессо, не потому что Джон не умел готовить, а потому что время на всё, помимо расследований и бумажной волокиты, безапелляционно считалось потрачено без эффективности, которую он наотрез сводил к самой важной доли процесса. Зачем готовить то, что можно купить в более качественном виде? Ситуация в стране, однако, решила иначе — курьеры вскоре потеряли спрос совсем, а проверенные рестораны обанкротились и закрылись. Теперь на столе стояли не глазунья со свежим беконом, а дно холодильника в яичной форме. Отчасти Джон растерял навыки готовки, ибо за то время, которое он почтительно предпочел отдать работе и перестать занимать его у готовки, совсем потерял хватку, потому оставалось гневно вздыхать и заедать мысли куском омлета с пригарью — кто же знал, что антипригарное покрытие сковородки стерлось?       Брезгливо поколупавшись в недоеденном омлете, Харрис пренебрежительно взял тарелку со стола, выбросив в урну завтрак, который от одного своего вида заставлял усомниться в разумном устройстве мироздания. Если во вселенной есть хоть капля справедливости, то яичная масса должна прилипать к сковороде ровно настолько, чтобы получить аппетитную корочку, а не угольное поучение о тщетности бытия! Очевидно, мироздание издевается. Жить столько лет, получить несколько высших образований, расследовать дела повышенной сложности и не усвоить простейший алгоритм, что огонь, масло, яйца не равны горькому пеплу. Острая мысль заставила задуматься о своей способности вообще к каким-либо базовым эволюционным задачам.       От ядовитого зуда в голове в виде внутреннего голоса, насмехавшегося над самим собой, Харрис недоуменно-агрессивно бросил мимолетный взгляд в собственное отражение в металлическом ноже с немым вопросом «Ты на чьей стороне?». Жалящий сарказм, не выходивший во вне несколько недель, приспособился обжигать другим, более изощренным способом, только уже поедая изнутри владельца. Как оказалось, зубоскальство больнее, чем он думал. Даже поймал себя на мысли, что, стоило быть, до превратного несправедливо плеваться ядом во всё живое ради потехи. Однако стоило мысли материализоваться, как сознание Харриса отфильтровало её под предлогом ненужного ярлыка.             Или ярлык внезапно показался наглым враньем, которое тот когда-либо себе продавал. Ненужный для кого или чего? Может, для образа, Харрис? Или комфортной и стерильной от совести жизни?

Джон Дейви Харрис никогда не врёт.

      Джон резко повернулся к столу, схватив стакан с апельсиновым соком, громко хмыкнув, словно пытался отделаться от не своих, совершенно иррациональных мыслей. Запихнув в себя размашистый глоток жидкости, Джон не почувствовал яркого вкуса. Безвкусно. Нельзя назвать водянистым или пресным, именно безвкусным, как будто рецепторы, привыкшие к остроте слов, онемели. Сарказм, обращённый внутрь, оказался веществом более анестезирующим, парализовав всё, кроме глухой боли. Выяснилось, что зубоскальство, лишённое жертвы в виде другого лица, начинает скрежетать собственными зубами до костей.       Тишину сорвал глухой звук из другой комнаты. Сначала отозвалась пачка почти пустых таблеток от головы на тумбочке около кровати. Пластик наотмашь рубанул тишь, подпрыгнул от вибрации и покатился по полу. За ней послышался стук очков, точнее оправ, лежащих дужками вверх. Только после Джон смог отличить противный звук вибрации телефона. Мобильник на тумбе снова заурчал, словно живой зверёк, и Харрис почувствовал, как у него свело скулы так же, что и полтора часа назад. Сначала от протяжного звука задрожали вещи на тумбочке, после — нервная система Джона. Снова «Скинт». Им дали предельно ясно понять, что следователю категорически неинтересно предложение, а они, черти, решают донимать до последнего. Джон оскалился и просеменил к источнику звука, уже готовый оборонять личные границы. Он посмотрел на телефон, как на дуло между глаз, всего час назад кусок стекла и металла был нейтральным инструментом, однако теперь пульсировал в такт чьей-то навязчивости, от чего было тошно.             — «Упадет, разобьется, и проблема решится сама». — Промелькнула мысль не брать звонок в сдавленной от навязчивой мелодии черепной коробке.             Каково было удивление, когда он обнаружил вместо неизвестного номера надпись «Оливер Стил».

Начальник. Замдиректора.

            Внезапно гнев сменился недоумением. Звонила сама непогрешимость в период, когда работы не было от слова совсем. Интересно, сталь сегодня будет ледяной или просто холодной?             — Джон Дейви Харрис слушает.       Слова дались легко, хоть разум заведомо и понимал о том, что на этом его карьера следователя в агентстве «Искра», скорее всего, закончена. В период безработицы звонят по двум причинам: либо впарить очередную ерунду сродни «Нужно подписать бумаги» или «Обновить данные в кадровой системе», словом, любая бюрократическая чепуха, которая почему-то не терпит отлагательств, когда терпеть уже, в сущности, нечего, либо сообщить об увольнении. Однако сейчас, как прекрасно понимал Джон, было не до чепухи. Новости он читал (Скорее, они читали Харриса, постоянно мелькая в телефонной ленте и краем уха звуча в отдаленной комнате по телевизору), и вывод выходил таковой, что компании и люди собственными молочными клыками отгрызали заживо себе конечности, чтобы освободиться из капкана. Миру было не до обновлений данных, кадровики, занимающиеся подобным, вероятно, уже сами сидели дома. Значит, методом исключения звонили по поводу увольнения. Какое громкое и окончательно слово.             — Здравствуй, Джон, — наконец не презрительное «Мистер Харрис», от понимания, парадоксально, стало чуть легче дышать. Говорят же, перед казнью обращаются по имени. — Подъедь в офис к 13:30, есть вопрос ребром.       Как и предполагал Джон — увольнение. Меньше всего сейчас хотелось мороки с кучками бумаг.             — Понял. Какие бумаги готовить? Паспорт и заявление?             — Что? — Прозвучало по-детски непонимающе. Странно слышать подобное от начальника. — Ты о чём? Не первый раз, вроде, а задаешь вопросы как новичок.             — Об увольнении. — Отрезал Харрис, понимая, что одно слово ответит на все вопросы.       На том конце гудка послышался непонятно крякающий звук сродни усталому смешку или фырканью.             — А я о новом деле.

***

            Первое, что он осознал, уже лежа на полу, что потолок в комнате был подозрительно белым и кривым, а простыня тугим жгутом обвила икры ног, как узел на шею. Около виска раздавался пронзительный вой, который тот принял за сирену в своей больной от удара голове, исходил от экрана телефона, лежащего в полуметре. Рука вновь дернулась к мобильнику, но одеяло натянулось, заковав в свои объятия, а за потраченное время на попытки выбраться из пушистого капкана звонок оборвался.       Ещё несколько мгновений назад, возвращаясь в недавнее прошлое, первая вибрация трели сокола сбросила телефон с края постели, вторая, уже в падении, заставила описать в воздухе неуклюжую дугу и шлепнуться экраном в зеленый, имитирующий траву ковер, из-за чего гул стал приглушенным; третья — запустила безумную дрожь, из-за которой мобильник, точно ракообразное, начал подпрыгивать и ползти к краю ковра. Глаза резко открылись и импульс сработал быстрее — рука, вынырнув из-под одеяла, потянулась к мобильнику, однако мозг не разобрался в сигналах и не понял, что жужжание исходило с пола. Простынь спуталась и парень стремительно упал на деревянный пол, запустив в мозг болевые ракеты и вспышку агонии. Сознание сбилось, рефлексы отказали и нервная система спутала импульсы: пожар? Кровь? Ранение? Утечка газа? Жжение? Тело отреагировало мгновенно, попытавшись перевернуться, но не получилось. Лишь после неудачной попытки в мозг пришла ясность, что это был всего лишь звонок и он в свой комнате. Последовал глухой удар костяшками о пол, в попытках третий раз схватить телефон, который всё дальше убегал от него. Только после мобильник смолкнул, когда прервался вызов, и в эту секунду парень схватил телефон. Тут уже раздался новый, пятый по счету, виток звонка, который телефон издал, будучи зажатым в потной ладони и поднятым на уровень мутных и пустых глаз. Он не сразу понял, почему ему звонил «Роутер в кабинете 315», пытаясь разгадать собственный шифр подписи человека. Для опознания пришлось взять трубку, помолчав в неё и дав сделать первый шаг к диалогу оппоненту.             — Здравствуйте, Лололошка Уильям Дейвисон, верно? — послышался вопрос на том проводе и повисла тишина.             — Лололошка? — Переспросил он, пытаясь понять его ли это реальное имя, в котором он был не уверен, или глупая шутка. — А, да-да! Здравствуйте. Вы?..       Ногу резко свело судорогой от неудобной позы, но Лололошка подавил звук боли, пытаясь не спугнуть собеседника.             — Вас беспокоят из следовательской компании «Искра». Вы как-то на прошлых неделях подавали заявку на работу и резюме, так? Вы нам подходите. У вас проходило собеседование, немного… Специфическое. Но не суть важно, мы отошли от темы. Не могли бы вы сегодня подъехать к 13:30 на адрес офиса в 315 кабинет?       Сначала Лололошка опешил, он не понимал, как стоит отреагировать. Его не брали на работу так долго: 11 месяцев ада в поисках, миллионы проделанной стажировочной работы, поездки в офиса за городом, пересоставление резюме несколько раз, тысячи брошенных в след «мы вам перезвоним», после которых линия абонента подозрительно часта была занята, головная боль с бумагами, которые оказывались в мусорном ведре после двукратно вышедшего срока ожидания заветного звонка со словами «вы оформлены!». Подозрительно часто Лололошка слышал в свой адрес за 11 месяцев от серьезных людей в черных костюмах с глазами-лезвиями тщательно подобранное «Вы очень… Разнообразный человек», более мягко звучавшее чем «больной на голову», но имевшее предельно схожий смысл. Быть отвергнутым системой — полбеды, намного хуже когда вслед за ней отказываешься принимать себя сам, потому что когда ты становишься лишним в чужом мире, первым делом исчезаешь из своего. Они, уже состоявшиеся в жизни люди, нашедшие своё призвание, видели в Дейвисоне брак, потому что его жизнь имела более тонкую и мягкую структуру, а Лололошка, глядя вслед восходящим по карьерной лестнице фигурам, стоя в ступоре, начал сомневаться, а был ли он когда-либо годен к чему-то? Одно дело когда об этом невзначай кинул между строк в разговоре один человек (хотя даже подобное стало бы для Ло поводом глубоко пересмотреть свои действия, несмотря на то, каков бы процент безобидной шутки или субъективного мнения содержал бы ответ), совсем другое — когда это тебе непрерывно твердят из каждого утюга на всех собеседования, на которые только вздумал прийти. Люди за 11 месяцев вынашивают детей, вступают в брак и разрывают его, разрушают империи, они меняют мир и себя. А всё, что смог сделать за этот срок Лололошка, — начать искать изъян в себе, ведь когда все дороги ведут в тупик, миру грез приходит конец, остаётся одно логическое предположение в том, что дефект далеко не в мире, а в смотрящем.

Кто ты на самом деле, когда никто не обращает внимание на то, чем ты с огненной страстью желаешь поделиться с миром вокруг?

Может, ты и не создан для музыки, которую от тебя ждут.

            — Лололошка Уильям Дейвисон? — Послышалось из реального мира, заставив на несколько минут ушедшего в себя парня вздрогнуть. — Вы всё ещё на связи?             — Да-да! Извините, я… Да, да, я сегодня смогу, приеду! — Тон неестественно поднялся от эйфории в груди, которой было так много, что она стала давить на грудную клетку осязаемым шаром. — Спасибо, спасибо, спасибо! Я не дам ни секунды вам сомневаться во мне!             — Хорошо. — Послышался усталый (от чего?) вздох, видимо, собеседник не разделял с новичком ни толики радости. — Не опаздывайте. И возьмите с собой бумаги, о которых было обговорено ещё при собеседовании. Мы надеемся на вас, Уильям. До свидания.             — До свидания! — Воодушевленно крякнул парень в трубку после того, как звонок окончился.       Лололошка не сразу понял, что трубка была сброшена, он сидел с улыбкой до ушей, которая заставила мускулы на лице онеметь, будто куклу. Парень сжал телефон настолько сильно, что мобильник выскользнул из запотевших ладоней и, взмыв в воздух на долю секунды, юркнул золотой рыбкой на ковер. Казалось, слово о том, что его приняли, не дошло до сознания; застыло в звуке, застряло в извилинах, пропало в телефонном динамике, осталось в кабинета, из которого сделали звонок, остановилось на перекур где угодно, но не смогло побывать в ясности ума Ло. Парень сидел и не мог поверить, что только что произошло. Как, стало быть, легко заставить впасть в ступор в нынешнее время — работа, словом, дело непоколебимо житейское, а не то, из-за предложения которого должен вскипать мозг от недоверия к реальности происходящего.       В абсолютной тишине послышался звук короткого кряхтения, выбившийся судорогой уголка рта. Улыбка задрожала, а плечи беззвучно задергались, воздух, с силой продавливающий путь через спазмированное горло, выходил наружу сломанным и расчлененным, будто Дейвисон начинал задыхаться от нехватки того, чего теперь стало вдруг слишком много, схожее счастью, неверию и страху, что это мираж, вперемешку. Тело согнулось дугой на полу, глаза сами по себе закрылись, а тело пробило мелкой дрожью того, что Лололошка называл энергией. Ло смеялся. Смех выходил из гортани слишком странным, неживым и кукольным, словно давно жженной игрушке вновь и вновь нажимали на живот, пытаясь выбить из гиблого и неработающего голосового модуля чистый звук. И пускай смех — его жалкая пародия в виде надрывного и захлебного кряканья умирающей гусыни, — пробирал до леденящих мурашек своей, казалось бы, маниакальной природой, и гогот, на который у Ло не оставалось ни сил, ни воли, валил с ног и корчил на полу, точно утопающий, которому в горло хлынул кислород, был самым живым звуком, что когда-либо рождался в груди и срывался с губ. Гримаса на лице стояла столь же нелепая, сколь и неподдельная. Несколько секунд Лололошка заливался радостным смехом, глядя в потолок, хватая ртом воздух, тут же захлебываясь и давясь им. Сцена была похожа на припадок, если бы его можно было назвать вторым рождением. Наконец, после 11 месяцев! Клетки взбесились, отвыкшие от хороших новостей, и закружили в теле, от чего пальцы плясали чечётку по голени и ребра пытались раздвинуться шире, впустив больше воздуха, но грудь сдавило; вместо воздуха в лёгкие хлынул кортизол пополам с восторгом. Организм спутал сигналы, полоснув часть выработки гормонов, отвечающих за панику, потому смех и казался столь истеричным, хоть и не должен был иметь с истерикой ничего общего.       Время растянуло в невиданное ранее счастье, граничащее с припадком болевого порога. Прошло мгновение, за которое воздух успел стать необъяснимо ломким хрусталем стекла, или час, пока сердце молотило в зоне горле, пытаясь найти своё обыденное пристанище, что тщетно получалось от хлынувших эмоций, — Лололошка сам не знал. Наверное, время спятило вместе с ним, сжимаясь то в тугой комок между ударами пульса, то липко и вязко расползаясь, оседая где-то на дне бытия. Минуты прошли, (просто стекли по коже, не оставив следа) и тело обмякло в одеяле, приятно покалывало место ушиба, смех сменился более прерывистыми и глубокими вдохами, спадая. Диафрагма, успевшая подпрыгнуть несколько раз, возвращалась в норму, из-за чего становилось больно вдыхать, получая каждый раз как ударом топором по органам.       Слова «мы надеемся на вас» являлись отпрысками чистейшей формальности, рожденной из выученных фраз вежливости, однако в Дейвисона одно-единственное, пускай и искусственное, предложение вселило беспрецедентную надежду на то, что на него — НА НЕГО! — рассчитывают, и это, питая исконную страсть, пробудило спящие на дне существа энтузиазм и воодушевление. Мотивация подскочила резко, от чего Ло вместе с ней выпорхнул из одеяла, будто эта была лишь помеха, и, оттолкнувшись носками от пола, подпрыгнул на месте. Энергия била ключом, не найдя утешения в одном только смехе, питала физическую активность, заставляя прыгать и бегать. Дейвисон упал на колени перед своей сонной собакой, почесав собачонке за ухом, даже не стараясь быть предельно ласковым перед проснувшимся зверьком от, казалось бы, внезапного прилива жизненных сил. По дороге к животному Лололошка пару раз споткнулся о бугристые складки ковра, задев стул в углу комнате и уронив его вместе с пригорстью мятых и грязных вещей на нём от своих стремительных и неаккуратных движений.             — Персик, Персик! Ты слышал?! — Радостно заголосил Лололошка, обнимая растерянную собаку. — Меня приняли! Слышишь? Нас выбрали! Из сотни людей выбрали именно нас! Правда я, наверное, стану меньше проводить с тобой времени… Но ничего, иногда, чтобы спасти многих, приходится жертвовать немногими. Звучит жестко, да? Но справедливо. Если всё делать правильно, по плану, то и исход будет правильный, главное порядок! Я научусь и смогу, я уверен!       В следующий миг Лололошка сорвался с места, кинувшись к окну, преодолевая расстояние. Персик просеменил за хозяином, пару раз радостно тявкнув, одобряя настроение парня. Дейвисон вцепился в оконную ручку и распахнул настежь форточку, ухватившись за края подоконника, высунулся наружу. Разряженный после ночного дождя ветер подул из порожних под серым небом улочкам, хлынул в лицо, раздул футболку, взъерошил и без того непричесанные волосы и принёс по освежающе холодным потоком несколько позолоченных листов в комнату.             — Ну здравствуй, новая жизнь!       Крикнул в окно новоиспеченный следователь, тем самым удостоив себя несколькими косыми взглядами прохожих с тротуара. Однако Лололошке не было нисколько не стыдно — разве можно краснеть за то, что ты счастлив? Разве можно держать эмоции в себе, когда они бьются о стенки твоего нутра и вопят выпустить их, потому что они настолько необъятны, что места внутри им не хватает? Несомненно, расстраивало то, что, к сожалению, современное общество не желало делить свои эмоции с миром, опасаясь осуждения со стороны.              — Ты и я теперь мы команда, значит, прорвемся! — Ло вдохнул аромат с улицы, уловив нотки запаха выпечки из пекарни за два квартала отсюда. — Какое утро, а, Персик? Солнце светит, ты рядом, у меня работа. Жить хочется.       Правда была в том, что солнце почти и не светило, но сейчас, будучи воодушевленным, Дейвисон источал свет изнутри, наполняя мир вокруг более яркими цветами под призмой собственного взгляда, в связи с чем даже выцветший бледно-желтый диск в свинцовом, затянутом тучами небом казался режущим взгляд от своей яркости.             — Я не напортачу, на меня надеяться, значит, мне нужно оправдать ожидания. Я не имею права оплошать, теперь пунктуальность и дисциплинированность — мои вторые имена на века. Ни за что не подведу компанию!

***

            Лололошка споткнулся о порог своей квартиры и влетел в лифт спиной вперед, молясь, чтобы двери закрылись до того, как он прозреет от стыда. В доказательство своей дисциплинированности выбрался Дейвисон из квартиры за 10 минут до назначенной встречи, когда пешком до офиса идти более 20.       Только что, вроде, застегивал рубашку, мысленно похваливая себя за идеальную стрессоустойчивость, наливал в чашку молоко с хлопьями, неумело гладил одежду, вприпрыжку шёл к зеркалу, пытаясь хотя бы раз в жизни уложить прическу. Куда утекли два часа — в зеркало или поиски второго носка, который, по закону подлости, забился под кровать? Может, в три попытки завязать галстук? Реальность оставила с бешено колотящимся сердцем и наполовину заправленной в штаны рубашкой. Лололошка поспешно вынырнул из лифта, поправляя по пути одежду, вылетел из подъезда, результат часового стояния перед зеркалом — точно, время ускользнуло на укладку! — сейчас безвозвратно погибал под порывами ветра. Перепрыгивая через лужи, Дейвисон чуть не провалился в яму во дворе, которую не могли заделать уже несколько лет, ринулся к проезжей части, придерживая сумку с документами. Словом, парень даже не был в курсе, какие документы он кинул к себе, потому что начальник сказал «возьмите с собой бумаги, о которых было обговорено ещё при собеседовании», но не будет же Лололошка игнорировать этот пункт даже в силу своих проблем с памятью. Феноменально достойной памяти Дейвисон, к сожалению, не был обладателем, зато прекрасно знал, что перебор лучше недобора — вот и сгреб в охапку все документы, которые обнаружил в ящиках. Стало быть, задумался на минуту Лололошка, случайно захватил папку Персика с медицинскими показаниями. Дескать, «семь раз отмерь — один раз отрежь», а Ло не отмерял и резал всё подряд в надежде попасть.       Следователь завернул за угол, по уху рубанул визг машины от торможения настолько сильный, что Ло сморщился. На другом переулке кричал продавец, зазывая купить товары, а крик отозвался в перепонках. День был слишком шумным, все куда-то спешили, кричали, суетились, может, мир подхватил энергию Ло, ибо она начала рассеиваться по ветру. Наверное, сегодня будни, вот и гудят. Надо было надеть шапку, чтобы не закладывало уши. Ло промчался мимо забора, пробегая с запасом, но почему-то тронул прутья плечом, — благо, они были чистыми и лишь слегка мокрыми — от чего ему самом показалось, что он бежит слегка дугой. Наверное, неровная и уклончивая тропинка. Воздух преобразился ватным облачком пара, стало тяжело вдыхать и сложнее — выдыхать. Наверное, пробежка после сна всегда тяжело дается.

Наверное, слишком много «наверное» для нескольких минут.

            Лололошка задумался над «случайными» совпадениями, а потом фыркнул, поняв, в чём дело. Никакой магии, просто сам Ло был до беспамятства аллергик, чуть что — и организм поднимал защитную реакцию на всё, что только можно было, — пыльные помещения, березы, шерсть (но Дейвисон слишком любил животных, особенно Персика, чтобы позволять гиперчувствительности разделять их), холод и прочие примитивные вещи, окружавшие его каждый день. Аллергия настолько была не в новизну, что Дейвисон на автомате, шибко не задумываясь, натягивал голубой шарф в клетку на нос перед выходом. А иногда, как, к примеру, сейчас, забывал, что многие реакции у него проявляются от непереносимости всего, что существует: несколько минут тупил взгляд, не понимая языка своего тела, чтобы уже после физиологической реакции с томным вздохом прошептать заевшую фразу «опять аллергия…». В каждой куртке у парня лежало по несколько пачек салфеток (обязательно без запаха, в противном случае чревато более сильной реакцией), чтобы протирать слезившиеся в приступах чувствительности глаза. Лололошка уже потянул на бегу руки к карману, как вдруг послышался вопль шин и влажное хлюпанье. Рефлекс сработал моментально, Дейвисон отпрянул от проезжей части, со стороны которой полетели грязные брызги. Ло выдохнул, дав себе передышку от бега, согнувшись для отдыха. Вдруг зачесалась шея, рука потянулась к коже, кажется, аллергия сегодня была слишком сильная, обострилась из-за чего-то существенного.             — «От счастья за полученную работу, наверное. — Отшутился в голове Лололошка. — Даже на него аллергия…»       Следователь почесал шею и перестал обращать внимание, ибо уже привык, что любое сильное чувство заканчивается зудом или комом в горле, особенно хорошее, потому что хорошее тоже сильное, а сильное всегда бьёт по больному.             — «Даже странно, — про себя усмехнулся тот, иронизируя, — Обычно на радость у меня щипало глаза, а сегодня — шея. Наверное, новая реакция, организм же меняется, взрослеет… Хотя какое взросление, когда от счастья чешешься, как от крапивы.»       Послышался тихий хохот, а после парень поднял голову и рванул к высокому зданию офиса, уже видневшегося из-за домов на фоне свинцового неба.

***

             За окном хозяйка позолоченной листвы размазала по городу акварель из грязного золота и промозглого свинца, фары мажоров расплывались в туманных сферах, огни окон тонули в перламутровой мокроте, дождь мелкими осадками капал с затянутого тучами асперидного неба, заставляющего людей на улицах доставать зонты и прятаться под ними, аккуратом обходя море мутных луж стороной. Перед дверями зданий клубились толпами, от чего с верхних этажей движущиеся субъекты обратились материальными точками, что хаотично, как молекулы, шествовали по поверхности — они кажутся звездами в млечном пути, который только состоит не из газа и темной материи, а из хмари и измороси.       Джон добрался до офиса целым и невредимым, что радовало его, не замарался. Он всегда оставался слеп к очарованию осени поэтами, которые столь терпко и страстно восхваляли её в темных коморках своего жилища с остывшим кофе на потертом клочке бумаги. Искусство скользило по Джону, не оставляя следов; он был человеком с неопалимой душой, которую не могло воспламенить ни одно пламя творчества. Фигура Джона была эстетическим атеистом, отрицавшим религию красоты, не видя в ней ни откровения, ни утешения, ибо оставался совершенно безразличным к музам; для его души симфония была шумом, а полотно — просто куском материи. Юноша принципиально соглашался постигать лишь те вселенные, что можно описать системой уравнений, прочие же, те, что пишут красками или нотами, с легким снобизмом отсеивал как «ненаучные», с привкусом отвращения выкидывая в ведро с помоями своего разума.

Что уж, мистер Харрис, нищие духом не постигли ещё, что Ваша рациональность была личным и изысканным видом филистерства.

      В офисе пахло смертью, что было более понятно, приемлемо и обыденно для Джона, чем погода в осеннюю пору, и уж, Упаси Господь, восхищение ею. За окном слякоть, кабинет замдиректора — убежище от «даров» осени, что с такой «охотой» принимал Харрис (как женщина с сурифобией подарок в виде домашней крысы) — всё разграничено и ясно, именно так делил материальные вещи Джон, и не понимал, как можно считать осень «домом и тихой гаванью».       В «Искре» давно уже поняли, что с Джоном Дейви Харрис говорят либо лаконично, кратко и информативно, либо никак. Джон сидел в кресле, выпрямив спину в безупречную линию, попутно расставляя внутренние пометки: слишком громко тикают настенные часы, папка на столе лежит под углом в восемьдесят семь, а не в девяносто градусов к краю, от чего слегка першит в сознании. Харрис не ожидал, что чтобы получить информацию о деле, нужно ждать третий элемент, а именно Лололошку Уильяма Дейвисона. Имя Харрис запомнил хорошо — само собой, как забыть то, что происходило на его, Ло, собеседовании? Имя отпечаталось в голове Джона хаосом, нарушающим симметрию, тот мысленно уже прикопался к новичку и его репутации. Зачем им Лололошка? Снова провальное собеседование? Бред сивой кобылы.             — «Где носит ветреного фавна? — Мысленно отмечает Джон, на сантиметр прикрывая веки глаз в лёгком раздражение. — Интересно, в какой параллельной реальности он сейчас пребывает? Та, где время — понятие растяжимое, где этого времени не существует? Может, он часто существует вне линейного времени как существо, живущее в растяжимом «сейчас», где прошлое, будущее и бесконечная череда опозданий в одном моменте. Или в безграничных просторах собственной необязательности? Он, кажется, в особом временном континууме, где сейчас означает где-то между сегодня и никогда. Если бы мне поручили составить местонахождение Дейвисона, переменных было бы три: ветреность, пренебрежение к любым формальностям и поразительная способность исчезать в момент, когда требуется хоть капля концентрации. Полагаю, он занимается тем, что с поэтическим жаром наблюдает за тем, как растёт плесень в углу подсобки, называя это «поиском вдохновения». — Высмеял накопившийся гнев и в обороте про поэтов, которых так не понимал.       И как бы не было вопиюще, но до назначенного времени было ещё 5 минут, а Джон уже отсчитывал Дейвисона за опоздание. Дело было в том, что для Харриса прийти ровно в назначенный час, значит признать себя рядовым винтиком, который реагирует на стимулы и не предвосхищает их. Верх непрофессионализма. Опоздавший для Харисса — не тот, кто пришел после, а тот, кто не явился до. Забитый график Джона был доказательством тезиса, что тот, кто ценит свое время, приходит, чтобы украсть немного чужого, как, к примеру, Харрис находится в офисе драгоценные тридцать минут предвкушения, подготовки и безраздельной власти над еще не начавшимся моментом.

Ло не являлся в его — Джона — время и то было ужасным оскорблением для Харриса, потому что тот, кто не умел читать между строк расписания, был обречён навсегда остаться для него интеллектуальным маргиналом.

            — «Не человек, а хаотическое движение воздушных масс. Я еще при первой встречи понял, что его мозг, очевидно, отказывается воспринимать базовые концепции, как причинно-следственная связь между заранее и эффективно».       Если человек не способен декодировать простейший иерархический код Джона («твоё формальное время = моё время минус тридцать минут»), то о какой проницательности может идти речь или, тем более, о каком аналитическом складе ума? Дейвисон демонстрировал поразительную неспособность к абстрактному мышлению: видит цифру, но не видит смысла, стоящего за ней и воспринимает мир буквально, как учебник для начальных классов, как считал Джон. И это в работе следователя! Лололошка, в понимании Джона, не умел читать между строк, а раз не умел, то и не стоил ничего, кроме снисходительного брезгливого презрения со стороны того, кто эти строки сам и писал.       Джон отпил глоток остывшего кофе, — в этом плане он ничуть не отличался от столь ненавистных поэтов, — поставил чашку ровно на центр стеклянной подставки и мысленно вздохнул горьким ожиданием с привкусом сарказма и старой неприязни.

Шах и мат, мистер Харрис. Вашим новым ферзем будет шут.

      Джон взглянул на часы, с легкой досадой подмечая, что ждёт человека, который по всем параметром не достоин даже взгляда Харриса, что уж говорить о времени, слишком долго. Следователь переводит взгляд на замдиректора, капающегося в бумагах, давя молчаливо-презрительным взглядом на фигуру напротив, дескать, а Харрис зачем здесь, когда ему объявили в телефоне о новом деле, если сейчас они занимаются тем, что ждут запомнившегося не самым чистым образом ему новичка? Но парень не высказывал свою претензию прямо, удостаивая другого мужчину пристальным взглядом с таким металлом в глазах, что на мгновение движения замдиректора провисают на толику секунды, а уголок губ дергается в нервной судороге.             — Ты что-то хотел сказать, Джон? Или у нас теперь принято сверлить начальство взглядом вместо слов? — Пухлый мужчина парирует взгляд Джона, но его собственный взор, как и голос, тает мгновенно. — Может, кофе?       Рука замдиректора, Оливера Стила, тянется к бумаге лежащий на столе, а пальцы дрожат. От этого зрелище Харрис одаряется усмешкой.             — Я бы хотел приступить к делу, кофе я выпью, когда вы перестанете проверять мою прочность взглядом. Я выдержу, а вот ваша репутация в моих глазах — вряд ли. — Юноша деловито окидывает свои ухоженные ногти взглядом. — Я приехал в офис не по зову сердца, а потому что в звонке вы заявили мне о новом деле. Где оно?             — Джон, я уже обозначил, что нам нужно дождаться…       Оливер не успевает договорить, как резкие шаги и удар о дерево с громким звуком раздается по офису. Дверь поскрипывает от внезапного удара.             — Здравствуйте…       Шипит Ло в дверном проеме, держась за лоб. Забыл в спешке, что дверные косяки намного ниже, чем потолки, а длинный рост мешает проходить в двери. Харрис и Стил тут же переводят взор на маячащего в проеме парнишку, с досадой потирающего ссадину. Джон сдерживает смех, но тихий смешок скользит сквозь уста и пробивается в реальность, отозвавшись в тишине. Балбес, отчетливо срывается в мыслях Джона, кто вваливается в кабинет, ударившись о косяк, а после стоит и несколько секунд потирает лоб с лицом мученика? Лололошка стыдливо кивнул, дождавшись добро во взгляде Оливера на вход в кабинет, после чего прошел и сел на край стула около Джона. Начало рабочего дня, кажется, выдается веселым, наконец-то сарказм формируется потоком, требуя выхода на вещественную фигуру, по-глупому детскую, садящуюся в кресло рядом, с негодованием поправляя развалившуюся на ветру укладку. Во всяком лучше, чем выливать шквал негатива на себя.       Джон не может не отметить, насколько неподобающе следователю одет новичок: оверсайз рубашка в синею клетку с небольшими белыми полосками, разделяющие квадраты, и с эффектом потертости. Сама по себе рубашка имеет свободный силуэт, слегка удлинённый, со шнуровкой у ворота, похожей на шкурку змеи. Серые шорты до колена с незамысловатыми узорами на манжетах придают летнюю небрежность, которая совсем не вяжется со строгим местом следовательской компании. На правом колене серебрится старый пластырь со слегка затертыми краями, будто Лололошка недавно неудачно приземлился на асфальт и даже не потрудился сменить повязку. Высокие темные носки почти до самых шорт (привычка скрывать едва ли не всю кожу из-за аллергии) — кажется, гетры, — подобраны асимметрично: на одном ноге отворотка белого цвета создает резкий контраст, а поверх обоих носков нацеплены ремешки с заклепками, больше похожие на браслеты, чем на часть гардероба. Синие конверсы, видавшие виды, зашнурованные кое-как. Всё это великолепие завершали серые наушники, небрежно висящие на шее, и голубой галстук в мелкую клетку, завязанный явно без всякого усердия, словно обладатель понятия не имел, как обращаться с предметом гардероба. Взъерошенная причёска в жалком подобии укладки дала утвердиться, что перед Харрисом человек, который либо понятия не имел, куда устроился, либо демонстративно плевал на субординацию. С каких пор в следователи нанимают подростков и взрослых, у которых в одном месте детство играет? Словом, глядя на профиль вошедшего действительно стоило сказать, что Джон бы дал парнишке от силы 18, если бы не 27 лет, указанные им, Дейвисоном, ранее в своём резюме. Тёплый каштановый оттенок волос было единственное, что придавало хаосу намёк на ухоженность, и Джон отметил, как похож оттенок волос новичка с собственным.        Однако если новичок выглядел так, будто сошёл с обложки молодёжного журнала, то Харрис являл собой образец строгой офисной классики, пусть и с некоторыми авторскими отступлениями. На нём была лёгкая полосатая сорочка кремово-бежевого оттенка, заправленная в брюки полуприбрано без излишней педантичности, но и без той нарочитой небрежности, что раздражала в облике Дейвисона. Рукава были аккуратно подкатаны до локтя, открывая предплечья, а поверх рубашки коричневый вельветовый жилет с добротными пуговицами и нагрудными карманами, который придавал винтажную основательность. Жилет сидел идеально, подчёркивая стройную фигуру Харриса, в отличие от мешковатого оверсайза коллеги. Так же Джон не оставил без внимания схожесть их с новичком галстуков, только у Джон он был в тёплую оранжевую клетку. Брюки молочного оттенка перекликались с тоном рубашки, создавая легкий контраст с темным жилетом и визуально освежая образ. Волосы были уложены аккуратностью, которая выдает человека, привыкшего к порядку во всем, включая внешность. Несколько колец — благо, окрестился про себя, не обручальных — приятно сверкали в свете ламп.       Разглядывая образ, Джон даже не заметил, что Лололошке стыдно до покраснения в ушах, но он, новичок, тут же отряхивает это чувства, засаживая внутрь, чтобы не позволить стыду управлять телом. Дейвисон никак не мог привыкнуть, что высокий рост и спортивное телосложение с подтянутым телом зачастую мешают ему в повседневной жизни, а не являются источником романтизации окружающими, как это происходит в соцсетях. Ло неудобно, он считает свой тип телосложения непрактичным, потому пытается скрыть не только его от других, но и, в первую очередь, от себя самого, от чего и носит мешковатую одежду — удобно, комфортно и приятно. Чтобы хоть как-то развеять неловкий момент, он поднимает голову и улыбается, поворачивая её в сторону человека сбоку. Однако каково было удивление и ступор, когда вместо новой, абсолютно неизвестной внешности на него по-лисьи хитро, с утонченным оскалом, слегка прикрытым рукой, взирает до чертиков знакомый профиль Джона Дейви Харриса. Лололошка забывает имена, при встречи ему приходится несколько раз повторять, иногда Ло на секунду забывает даже свои данные, но запомнить эту исключительно авторитетную и циничную фигуру он смог с первом взгляда. Хищная поза следователя означает только одно — прошлая встреча не была переосмыслена или забыта. Джон сидел в полуобороте, облокотившись одной рукой на подлокотник и прикрывая кистью рот так, что часть хитрой и насмешливой улыбки была видна только Лололошке. Глаза щурились, улавливая каждое движение новичка, будто выжидая момента, когда можно загрызть; выдать честную месть за прошлый случай. Дейвисон сглотнул, аллергия и восприимчивый организм лишь усугубляли ситуацию: плечо непроизвольно дернулось от того, что, скорее всего, он простудил мышцу, и зачесали локти.             — Ах, мистер Дейвисон, какая отрада видеть, что вы почти вписались в рамки объективной реальности. Мы уже начали было опасаться, что вы избрали своим транспортным средством радугу и до сих пор летите на работу верхом на единороге. Вас, должно быть, так сложно потерять по звуку, а-то как колокольчик на шее у заблудшей овцы. — Джон, явно имевший в виду то, как новичок вписался в косяк, уперся виском в сложенные пальцы, от чего поза казалось воплощением расслабленной хищности, и карие радужки скользнули по облику добычи. — В любом случае, вы здоровались с другими коллегами, — вновь завуалированная насмешка, — и заставили нас ждать. И, полагаю, даже у меня, человека с воображением, не хватит фантазии представить, каким именно образом ваши… Уникальные таланты… — Намеренно замялся, подбирая слово, чем привлек Оливера. — …Помогут нашей компании, а не усугубят её.       Лололошка растерялся, ведь не понимал, как ему стоило реагировать на словесный выпад в рамках офиса — как сделать так, чтобы не проглотить комок унижения, но и не дать резких оснований вымести его отсюда. Грань найти было сложно.             — Итак, раз вы на месте, то я рад вас приветствовать, следователи. — Резко прерывает Стил, явно понимая, с каким намерением у Харриса развязался язык. — Джон, будь любезен послушать меня, мы собрались не для обмена любезностями.       Улыбка Джона исчезла с лица мгновенно, словно её и не было, однако Харрис не хотел давать отрады, показывая, что его так легко оседлать и присечь. Взгляд, сиявший едким весельем, потух и стал плоским. Джон плавно с вывернутой аккуратностью выпрямился в кресле, держа и без того осанку генерала, кивнув, повернувшись к Стилу. Ло последовал примеру и позволил себе улыбнуться уголками губ, также еле видно кивнув Оливеру в благодарность за короткий акт покровительства (во всяком случае, под призмой того, как видел это Дейвисон), что мужчина не дал продолжать кареглазому тираду.             — Конечно, сэр, — парировал Джон, да только в голосе звенела сталь неповиновения (ещё бы Харрис стал повиноваться), прикрытая тонким слоем показного уважения, — Просто пытался установить рабочий ритм с новым сотрудником, ведь синергия так важна для успеха… Как и пунктуальность, ибо негоже заставлять ждать, верно?       Харрис бросил последний быстрый, как удар хлыста, взгляд на Дейвисона, означающий «еще не вечер, мы еще вернемся к этому разговору, у меня для тебя припасено ещё столько ласковых слов, мой ветряный собрат.» Лололошка словил боковым зрением взор Джона и ответил так же без слов, давая понять, что примет следующий удар достойно, как и в первый раз.       Замдиректора тяжело выдохнул, отодвинув от себя папку. Взгляд устало прошелся по обоим следователям. Оливер Стил был мужчиной в годах дородным и осанистым, словно вытесанным из цельного куска добротного дерева: черные волосы, уложенные из последних сил угасающей волей, контрастировали с лицом, на котором неизбывная усталость выписала тёмные свинцовые полумесяцы под глазами, и взгляд, некогда, стоило быть, острый да пронзительный, теперь старался таким казаться, но выдавал его то и дело влажным поблескиванием измождения, проступающим сквозь привычную строгость щекастых черт лица.             — В приюте «Дом Ангелов», что расположен за городом, произошло инцидент… — Слегка осипший голос от дозы молотого кофе, который выпил накануне, заставил трехэпизодно прокашляться в кулак, прежде чем продолжить более серьёзно, сколь то могло быть. — Кхм, сегодня утром в зеленом лабиринте из кустов на территории нашли тело восьмилетней девочки, Вивьен. Предварительная версия — передозировка, и пока это всё, что у нас есть. — Он перевел взгляд на Джона, тон стал деловитее. — Твоя задача, Джон, быть там через два часа, вас заберет служебный автомобиль. Опросите персонал и других воспитанников, найдите любую зацепку.       Джон лишь мысленно цокнул — передозировка у восьмилетней девочки в лабиринте? Вверх кинематографии. И конечно, везти на место лучшего сотрудника года, чтобы он разбирался с дерьмом в слякоть и непогоду. Зачем, интересно, здесь это существо с голубыми очками? Чтобы украшать кабинет своим галстуком или греть своей курьезной улыбкой офис за неимением обогревателя? И будто в ответ на невысказанную мысль, замдиректора повернулся к Лололошке.             — А вы, мистер Дейвисон, назначены напарником Джону. Считайте это практикой с первой же недели и наставничество от лучшего сотрудника года.       В момент Джон как раз подносил к губам чашку с кофе и замер. Рука превратилась в оголенный провод, дернувшись, кофе, казалось, обратилось черной кровью обожженных зерен и едва не выплеснулось через край, чтобы осесть на свежевыглаженную рубашку из кашемира, купленную на выходных к морозным и слякотным денькам «великой» осени (ох уж не отстанет Харрис от поэтов со своей неприязнью и страсти к асептике.) Смурной вкус разом ударил в язык, хотя обычно вкусовые сосочки не были приверженцами мягких сортов напитка. Понадобились невероятные усилия, чтобы не выплеснуть жижу на гору бумаг, проглотив резко ставший мерзопакостным напиток. Воздух в лёгких превратился в вату, которую кто-то неаккуратно засунул в глотку, оставив торчать фитиль. Если сейчас чиркнуть спичкой, взорвётся не только кислород, но и переспевшим плодом лопнёт поднимающаяся из глубин несправедливость. На-пар-ник. До одури простейшее слово, которое каждый второклассник прочитает без запинок, разбивается слогами и распадается в перепонках на отдельные вибрации. Мозг мысленно перечитывает фразу от и до, постоянно осекаясь на злосчастном слове, выдавая неизвестную ошибку.       Снаружи Джон оставался спокойным, словно живой труп, повешенный на позвоночник, поверх которого натянули кожу, предварительно отутюжив её улыбкой, которая заслоняла за собой подноготную о том, что творилось внутри. И пускай внешне Харрис выглядел идеально спокойно, без трещинок, будто остывшая глазурь, под профессиональной кондитерской начинкой скрывалась печь, в которой лава сворачивалась в жгуты, чтобы душить изнутри. В области ключиц недра спеклись в стекловидную массу возмущения, которая плавит лучевидные кости, обращая вытекающие остатки костного мозга в сосущий извне деготь, который выстлан пеплом несправедливости. Интересно, если расколоть ставший мраморный истуканом череп дробящим ударом по переносице, брызнет ли оттуда кипятком наружу что он старательно спрессовал в молчание? Или же осыплется клейкой крупой, которой удобно набивать глаза тем, кто осмеливается ломать Харрису привычное восприятие и перечить ему?

      Год с копейками…

Свыше двенадцати, мать его месяцев!

       Цифра воззвала в височную долю навязчивый стук, который пёк реберные дуги тупым ознобом. От жара несправедливости хотелось открыть окно нараспашку, чтобы внутренности не мариновало в соке кислотной горечи, как предсмертный обед преступников. Но в это же время от понимания, что год его стараний стоит меньше, чем подпись юнца, по спине плашмя разлился озноб, что лизал остистые отростки позвоночника. От морозца сзади, точно жуткого дыхания, хотелось закутаться в плед. Оказывается, мозг вполне способен принимать несколько сигналов разных температур, игнорируя их амплитуду, из-за чего хотелось растечься по жаре и застыть в морозе.             — Подождите, сразу на дело? — Мальчишьей улыбкой озаряется Лололошка, поправляя галстук, будто приступил к величайшему делу. — Хорошо, я не завалю практику, можете на меня надеяться! Отсчеты, может, мне стоит перед делом заполнить, бумаги?       Дейвисон светился от радости, что, казалось, вместо светящегося диска солнца на город опустится его искрящаяся неподдельно детско улыбка, слепя в глаза прохожим и наполняя радостью окружающих. Вот только Джона инфантильно скорченная гримаса «напарника» отталкивала настолько, что хотелось рвануть по коридору до ближайшей уборной, чтобы сплюнуть оставшийся осадок ребячливости, от которого тошнило сильнее, чем от таблеток.             — Не стоит, мистер Дейвисон, — отозвался Стил, — Как я уже сказал, можно считать это дело вашей первой практикой, поэтому бумаги вам выдадут по окончанию дела. Только поставьте, пожалуйста, в этом документе подпись по поводу того, что вы теперь исполняющий обязанности.       Замдиректора через стол передал Лололошке документ, который он, кивнув, принял и корявым почерком стал ставить роспись, толком не прочитав бумагу. Быть честным, парень никогда не любил бюрократию и старался быстрее от неё избавиться, иногда сам удивляясь, как подобным подходом не набрал себе кредитов. По крайней мере, пока никто не звонил, а будут или нет — проблемы его будущего.             — Прошу прощения, — Джон, не выдержав восторженного сопения новичка, решил вспомнить теорию, которую учил когда-то и проверил на практике. — Оливер Стил, согласно регламенту, новички должны сначала завизировать пакет первичной авторизации в пятнадцати формах, включая договора о неразглашении, акт материальной ответственности за архивные и материальные оригиналы, улики, и лист учета рабочего времени. Без подписи в реестре допусков выезд на объект — должностное преступление. Кто будет нести ответственность? Так же, насколько мне известно, по политике нашей компании практика проводится не в той форме, что была выдана мистеру Дейвисону, она должна проходить минимум несколько месяцев без полевых работ. Для полноценной авторизации нужно заполнить минимум тридцать два формуляра, включая пакет «ноль-девять», над которым я корпел три месяца, молчу уже о остальных пакетах и своей практике, прежде чем мне доверили хотя бы ключ от кабинета. Или правила теперь пишутся только для тех, кто действительно работает?       Знать до скрипения в зубах теорию поступления на должность, что, вылитая из уст, рикошетила о перепонки, было не выбором Харриса. Ему вживили её под ночными посиделками за архивными делами с чашкой горького кофе; втравили в кожу, когда заставляли подписывать очередные документы; прокусили эпидермис и заразили бешенством через укус щербатыми зубами, доведя до ясности: результат — паразит, кормящийся покоем, и если не подаешь ему на ужин бессонные ночи, не жди, что он признает в тебе хозяина. Бессонница — цена, которую платят за полномочие не быть посредственностью, ибо результат без труда — счастье, украденное у других.

Говоря о принципах, мы забываем, как легко они превращаются в мишень.

      Лололошка резко изменился в лице, улавливая бурное течение слов, от которых румянец пропал с щек, заменившись на пятнистую бледность. Затравленный взгляд голубых глаз мазнул по фигуре напарника ежесекундно, чтобы тут же переметнуться к Оливеру, цепляясь за щекастые черта лица. Дейвисон, не понимая происходящего, мотанулся, точно щенок, который старается защититься вросшими в лапу когтями от хищника в оранжевом шарфе. В частности, однако, оба — малая единица присвоенного людьми скота, разница была лишь в способе саморазрушение. Стоило взглянуть на Лололошку с Джоном, как привольно напрашивался вопрос, а что более милосердная участь: венчаться живоглотом с когтями напоказ, непосредственно страша любую опасность в лицо, но забыть о том, каково быть незаметным и держать в лапах хрупкие предметы, как, к примеру, людская забота и неприкаянная любовь, или уродиться пушистым комком со вросшей в мясо пластиной, что гноит собственную уверенность, тем не менее, оставляя при себе дар передвигаться бесшумно, от чего враги принимают излишние рассеянность и вежливость за покорность и безропотность? Пожалуй, обман ушедшего в иллюзии хищника, не имеющего представление о своей жертве как о угрозе, — верх наипростейшего варварства, ровно как и наглядная демонстрация волчьих когтей при своре голодных псин — пик застрахованного самолюбия от открытых нападений.             — Я не подписывал никаких бумаг, мне дали только этот документ.        Сглатывает Лололошка, стараясь управлять вросшими когтями так, чтобы они перестали приносить боль хозяину и наконец начали работать по назначению, на него. Голос звучит растерянно, однако мягко старается очертить границы. На самом деле, Дейвисон сам не имел ни малейшего понятия о кипе бумаг, о которых с серьезным лицом глагольствовал Джон, поэтому и подался слегка диву, даже зачесались брови, но Уильям подавил зуд, стараясь двигаться минимально, потому что чувствовал себя как на иголках. Лололошка был мягкотелым и нечасто скалил зубы, чтобы ответить на нападения, боясь, что клыки невольно вопьются себе же в губы до свернувшейся сукровицы, но не мог упустить возможности начать работать ежесекундно только из-за регламента, о котором, кажется, позабыла даже верхушка, поэтому ухватился за удачу, как за хвост ящерицы, прекрасно зная, что везению свойственно сбрасывать ненужные детали за ненадобностью, если держать чуть ощутимо и без фанатизма.             — Понимаю, что вы, наверное, беспокоитесь за наличие серьезных ошибок в моей работе, но разве кураторство от профессионала — не лучшая страховка от промахов? Может, я и не знаю всех тонкостей работы, но я готов схватывать теорию на равне с полевой практикой и учиться на лету. Насколько мне известно, регламент должен поощрять тех, кто готов работать наизнос, поэтому если я сделаю ошибку — я сам за неё отвечать и буду. Думаю, лучше не лишать компанию рабочих рук. — Дейвисон немного тупит взгляд на Оливера, задумываясь над своеволием и самонадеянностью своих слов, тут же добавив, стараясь смягчить смысл и интонацию: — Но если это не требует отлагательств, я готов сейчас работать над документами, вы не подумайте, я не пытаюсь отбиться от ответственности! Просто… Неужели никак нельзя повременить с бумагами или составлять их в перекурах между заданием? Я готов выделять всё свободное время и отдавать всего себя, работая сверхурочно.        Трудно сказать, кто был жертвой в данной ситуации. Может, Харрис, у которого клыки точились от одного взаимодействия с нежными вещами (а они населяли всякий угол в многоугольном пространстве общества), застревая в проталинах между мягко проседающих половиц, раз за разом затачивая слова в колющий сарказм, который отпрядывал в излишне ласковых собеседников. Потому что по регламенту научили, что результат проступает только когда стираешь пальцы до мяса, что, собственно, и прочувствовал на своей шкуре Джон, иные же случаи — несправедливость и свирепое кощунство, на которые не вводили в курс как отвечать, кроме имеющихся навыков у Харриса словесного нападения. Поскольку несправедливость нужно душить на корню, Харрис жестоко напомнил про правила и давил уязвимость новичка, ибо знал только то, что мир — жестокое место, поэтому если человек дает слабину, то заслуживает, чтобы его сожрали. А может, и Дейвисон, который одиннадцать месяцев обивал пороги и, елозя в ночной мгле по городу, выживал на последних выручках с подработок, когда ему подмигнула удача легкого поступления на работу, не ударил её по лицу и не потребовал годовой практики в архивах и кипы бумаг. Разве желание выжить — преступление? В конце концов, всякий имеет право на человеческую слабость и улыбку везения в нужный момент. Однако, пожав руку оказии, Лололошка ставил под опасность дело, потому что без базовых знаний, полученных теорией в практике, он становился ребенком с вооруженным пистолетом: мог по глупости подставить свидетеля под удар или ляпнуть лишнего прессе, и если он совершит ошибку по незнанию, то отвечать юридически и морально придется всей компании.             — Ох, да, — фыркает Харрис, явно удивляясь, каким чудесным образом до людей не доходит банальная логика, когда дело доходит до ослепленных «везение» (в частности, чистой воды случайностью, а не удачей) их персон, — Безусловно, ваш энтузиазм поистине впечатляет, даже достоин похвалы в школьных сочинениях, только я и, думаю, мои коллеги не захотят отвечать за ваш сиюминутный пыл выговорами и юридической ответственностью. Без практики, хотите вы того или нет, мистер Дейвисон, далеко не уйдете и на первом же допросе подозреваемых зададите неудобный вопрос из импровизации или начнете осыпать совершенно не относящимися к делу — и потратите драгоценное время. Вы хоть понятие имеет о базовых составлениях вопросов к подозреваемым или очевидцам, которым обучают в теории бумажной практики? Если говорить по совести, вкладывая здравый смысл, каждый знает, что работа следователя — не скакалка, на которой можно прыгать, пока не собьешь коленки. Чем вы предлагаете отвечать самостоятельно за свои ошибки: своим отсутствием опыта или пустой папкой, м?             — Прыгая на скакалке, ты, в первую очередь, сам сбиваешь себе ноги в кровь, и если правильно упасть, то под удар можно подставиться только самому, без травм для окружающих. — Отвечает Лололошка образом на образ и поднимает стали в голосе, чувствуя, как странное липкое ощущение непокорности поднимается из глубин солнечного сплетения, будя давно забывшуюся сладким небытием волю. — Самостоятельность и ответственность за свои ошибки не требуют опыта, а рождаются и прорабатываются с детского возраста. Знания придут к тебе с опытом, теория заучится со временем, практика постепенно поймется и тонкости работы откроются позже, с течением времени, потому что всё это приходит с годами работы так или иначе; рано или поздно. А ответственность может и не навестить тебя даже в окончание своей работы, после десятилетий, потому что она единственный важный ресурс, который выгрызается с юности, будучи зеленым новичком. И стоит переживать если у новобранца нет её, а не знаний или опыта — они же придут с годами.             — Вы пытаетесь мне продать идею, что энтузиазм заменяет квалификацию?        Харрис удивленно и недобро хмыкнул, расплывшись в напряжной улыбке, слегка наклоняясь к подлокотнику в сторону напарника. Джона неимоверно задевало то, что ради хотя бы легчайшего полевого дела ему пришлось сидеть год с копейками в архивах, а случайному новичку, без знаний и навыков, дают экстренно-счастливый билет в компанию, который он сорвал только благодаря немысленной удачи. Несправедливость разливалась по венам, словно дешевый наркотик, заставляя заплывать мир странными красками не ощущаемых ранее чувств.             — Реальность, как ни странно, насколько мне известно, строится на часах познания работы, на которую поступил, чтобы выбиться в люди и компании. Очень легко, наверное, рассуждать такими категориями высшей материи, когда за плечами нет ни одной бессонной ночи за протоколами. Допустим, я соглашусь со словами про ответственность, но статус — тоже вещь не покупаемая, которую добывают на износ. Не верить же компании на слова, пока новички будут бить на живых людях шишки своей страстью к «самопознанию»? Прямая производная от энтузиазма без базы — глупые и необдуманные действия, совершенные под призмой неизученной теории. Я полагаю, что это называется воровством, когда новички с самомнением, соизмеримым со зданием, получают места, а дисциплинированных сотрудников тактично пропускают из-за мелких воришек.       Легко, однако, называть чужой успех украденным, когда меряешь мир только своими часами бодрствования в архивах. Харрис, презирая Лололошку за везение, не подозревал, что он платил ту же цену отчаянием и ожиданием звонка, который не шел за одиннадцать месяцев безнадеги. В конце концов, Джон выбрал ненавидеть Дейвисона за отсутствие мозолей, не догадываясь, что кожа юнца содрана совсем другим способом. В любом случае, слова Джона — обоюдоострый клинок, который легко поворачивается против него же, ибо насколько этично рассуждать о дисциплине и заслуженном месте, когда за твоей спиной нет одиннадцатимесячной неуверенности в следующем дне, когда борьба заключается далеко не с бумагой, а со своей же ненужностью?             — Хотите сказать, что я — вор? Я… Это не воровство! — Слово ударило так сильно, что Лололошка заерзал на месте. Ножки стула заскрипели; интересно, можно ли их считать копчиками мебели, которые продавились под грузом страшных слов? — Послушайте, я не крал ничего, я просто дождался своей очереди дышать! Я уже выразил словами, что готов схватывать на лету, разве вор пытается смастерить украденную вещь заново? Я буду стараться и, как бы-…             — Хм, давать дело человеку, который считает, что опыт — дело наживное и подпись — формальность, вполне истинная безответственность. — Горько выносит Джон, глядя на Стила. — Вы отдаете то, что другие выкупают годами своей жизни, и считаете это справедливостью?       Харрис решает нанести победный удар под дых, обращаясь к замдиректора, тем самым отнимая у Лололошки последнее скопление кислорода в легких, который начинает выходить с легким свистом из альвеол. Джон, в попытках публично — пускай в кабинете их только и трое — пристыдить Дейвисона за то, что тот якобы по-мародерски воспользовался кризисом компании. Джон выставляет ладонь в сторону новичка, словно указывая на бракованную деталь, которую завезли на завод, хмыкая так громко, что кажется будто его внутренняя антикражная система отреагировала на юнца, поднимая в груди тревогу, которую он, взывая замдиректора обратить внимания, старался усмирить.       В это время конечности Дейвисона обдало кипятком от тошнотворного клейкого ярлыка вора, сводя от него судорогой мочку уха так, что она начала чесаться. Лололошка не понимал, как можно украсть воздух, которым тебе разрешили дышать? Безработица, длившаяся слишком долго, чтобы свести её к не имеющему значения белому шуму, не владела инвентарным номером, а значит — не имела цены. Уильям вскипал изнутри от ложного чувства стыда, выворачиваясь наизнанку и рвя свои легкие при каждом вздохе, которых с каждой секундой становилось всё меньше. Мир в глазах дрожал, подобно животному, кочующему зимой по потемкам.

      Он совершенно не понимал.

      Разве осенний лист виноват, что случайным порывом ветра его занесло в богатый особняк? Грешен ли в том, что, по воле брошенного удачей случая, смог погреться у камина промозглыми вечерами? И заслуживает ли, чтобы его растоптали? Хозяин дома не спросит лист о том, сколько бурь он пережил на ветке, прежде чем сорваться в пустоту, он просто увидит грязь на лакированном дереве, посчитая лист нарушителем порядка.             — Джон, — устало вздыхает Оливер, прерывая внутреннюю рефлексию Ло и ловя пристальный взгляд Харриса. — Прекрасно же знаешь, что город в бездне, штат сокращен, у всех компаний правила заморожены. Когда горит дом, никто не подписывает разрешение на использование огнетушителя, в этом плане всё то же самое, поэтому формальности позже. Сейчас мистер Дейвисон — временно исполняющий обязанности с полным доступом. Полный пакет документов будет подписан после «практики», которая, в силу изменений в игре, поменяла и свои правила. Обстоятельства могут менять провидение регистрации должностного лица. Никто не хочет, чтобы к списку имеющихся проблем добавлялись те, которые можно изменить в пользу себя. Я ценю преданность букве закона, правда, Джон, ты — сталь нашей компании, но без гибкости она ломается. Разве мы боремся не за то, чтобы когда-нибудь работа начиналась с желания помочь, а не с необходимости гнить в подвалах?       Оливер тяжело вздыхает, позволяя осанке слегка сгорбится. В тоне прорезается слишком мягкая для концентрата яда в кабинете нежность, которая ласкает воздух и заставляет слова едва заметно превращаться в облачко пара на губах — в существе, просто от холода помещения. Давно позабытое человеческое понимание из-за работы, потрошащей всё живое, рвётся наружу изорванными глотками кислорода. Кажется, из-за слишком долгой выдержки от простых, до боли людских слов, речь льётся потоком, не проходя фильтрацию в голове. Замдиректора поднимает усталые глаза на двоих.             — Ответственность, о которой вы так горячо спорили, не только умение заполнять бланки, но еще и протянуть руку напарнику, когда у него нет ничего, кроме рвения. Я вижу в мистере Дейвисоне то, что мы с вами, Джон, давно растеряли, — искреннюю веру в то, что мы можем что-то изменить… Мы все здесь просто свечи на ветру и мне бы очень не хотелось, чтобы вы тратили свой огонь на то, чтобы задуть пламя соседа. Просто попробуйте поработать вместе и не перепотрошить друг друга.       Лололошка резко поднимает опущенный ранее взор на Оливера, слегка всё ещё виновато улыбаясь. Который раз замдиректора спасает Ло не столько от Джона, сколько от самого себя, не давая раскиснуть. А в это время Харриса пробило электрошокером: по самым его влажным сценариям замдиректора обязан был встать на его сторону и, потешая эго следователю, хвалить его за огромную выдержку. От осознания, что новичку вновь подсобили, становится до жути колко в груди, — кажется, горе Харриса растет прямо пропорционально счастью Дейвисона.        Джон заполнял каждый бланк в трех экземплярах, а новичку дали карт-бланш просто потому что прижало! Это не мыслимо, просто возмутительно! Год с копейками аскезы, добровольного заточения в мире, состоящем из пыли архивных папок и ядовитого запаха типографской краски. Год и несколько месяцев, в течение которых он с фанатизмом перебирал кипы бумаг, портил осанку, которую так долго восстанавливал, таскаясь по больницам, — а чек ему, между прочим, компания не покрыла за собственную работу! — сгорбившись над отчетами, прожигал ночи под холодным светом настольной лампы, выводя безупречным почерком аналитические справки, и всё ради того, чтобы доказать, что его ум, аналитический дар и педантичная дотошность не просто случайное стечение обстоятельств, а закономерный результат работы интеллекта высшего порядка. Это просто до невозможности бесчинно и непроглядно, позорно! За столько времени монотонной работы Джону дали шанс только после года практики в виде маленького и ничтожного дельца пропажи кошки, которое он, разумеется, расколол как орех, ибо то была не работа, а формальность. Но для Харриса это был шанс и пропуск в мир настоящих дел.        И теперь этот ходячий абсурд; хаос, облеченный в плоть, и человек, чей разум, судя по всему, представлял собой винегрет из никчемных фактов, бесполезных безделушек и инфантильной ветрености. Да просто придурок, которому даже стучать головой о косяк было избыточной интеллектуальной нагрузкой, чертова амфопоморфная опечатка!

И его. ЕГО.

      Без всякого заслуженного хотя бы полгода каторжного труда стажа, без единой победы и без малейшего намека на профессиональную адекватность, ходячую немаркированную часть речи ставят ему в напарники на дело, от которого в подложечной яме сводит судорога, потому что смерть ребенка — не формальность. Мысль ошпаривает углями стенки черепной коробки и заставляет стекать вниз белым калением ярости. Дело об убийстве дитя — грань, переступая которую, ты обязан отдавать всего себя, когда цена ошибки измеряется непрожитыми жизнями с детскими голосами, умолкшими навсегда. Конечно, для Джона Дейви Харриса профессия — религия. И любому верующему не понравится, если в качестве жреца подсунут шута, удостоившегося на первой же недели чести, которую Джон выгрызал зубами, выстаивая бессонными ночами и вымаливая безупречностью в отчетах.             — Прошу прощения, сэр, я, кажется, ослышался. Вы имеете в виду, что мистер Дейвисон будет… Сопровождать меня в качестве стажера для ознакомления?       Харрис специально избирает вопрос как бы «невзначай», показывая через преднамеренное поведения глухого дурачка тонко прослеживающееся возмущение. В этом весь Джон — говорить кроткой и ироничной подноготной, что, несомненно, бьет намного больнее в душу, чем прямое признание. Потому что когда говорят непосредственно — это честный бой. Ты видишь замах, чувствуешь направление удара и можешь успеть выставить щит или лезвие, ибо прямое признание, каким бы жестоким оно ни было, оставляет тебе право на ответную ярость или четкое горе. Да, может быть больно, но понятно, где граница между живым и мертвым. А скрытая атака — вещь непредсказуемая, которая оставляет в сомнениях глубокими ночами и делает безоружным. Против смиренной иронии нет правильного и обтекаемого оружия. Как можно злиться на того, кто говорит мягко? Как можно улыбаться тому, кто вложил унижающий смысл в слова? Подноготная не наносит удара явно, но дурманит голову своим сладким запахом металла, заставляя самому вонзить себе в грудь рукоять по локоть. Отрава заключается в том, что ты не можешь понять, являлись ли слова нападением или безобидным фамильярством, что заставляет вариться в непонимании, — как можно недоумевать по поводу чистой воды насмешки, но и как можно принимать ласковые слова за предсмертный резец?        Замдиректора смеряет Джона тяжелым и не терпящим возражений взглядом, пускай в глубине мертвого моря глаз плавала утонувшая в пепле нежность напополам с усталостью.             — Ты не ослышался, Джон, я же только что уже всё сказал. Всё верно. Вы вдвоем отныне — лицо компании в этом деле. — Он обвел обоих взглядом, в котором внезапно вспыхнула сталь, отличавшаяся от минутной слабости, что от усталого человека остаётся лишь пепел на ветру. — И я настоятельно рекомендую вам не испортить репутацию «Искры» никакими способами. Ясно?       Харрису не остаётся ничего, кроме как кивнуть. Вопрос «почему?» стал единственным смыслом жизни в эту секунду, ради которого хотелось рвать и метать, и не терпелось вырвать себе хрящи гортани, чтобы весь мир услышал крик несправедливости так же четко, как он отбивался в голове. Желание изъять надгортанник и заставить оглохнуть людей от внутреннего крика разгоралось ежесекундно, словно кто-то нарочно подливал топливо в языки пламени. От несправедливости хотелось рычать, ибо вопрос висел в сознании раскаленным и безответным куском нервов. Это была пытка глумлением над интеллектом и трудолюбием. Огромное и, как выяснилось, хрустально-уязвимое самолюбие Харриса было растоптано и смешано с грязью. Эгоизм вместе со здоровой и гордой уверенностью в своем превосходстве выли унисонно, единодушно крича от боли и унижения. Харрис был вопиюще возмущен до потери пульса, до тошноты без всяких деликатностей. Следователь сглотнул ком бессильной ярости, стоявший в горле, горько понимая, что должен был сохранить маску и дышать ровно, сидеть прямо, смотреть прямо, держать осанку прямо, но внутри рушилось само строение справедливости, которое вводили внутривенно с самого начала работы. Джону будто меняли кожу, снимая с хрустом мясо, просто потому что это стало неудобно, — гроза не просит прощения у колосьев, прежде чем вбить их в грязь. Новая кожа, которую пытались припаять Харрису в кабинете, отнюдь не была удобной: разве может оболочка быть комфортной, когда главное её правило — прилежание и гений значат меньше, чем случайная улыбка дурака?             — Ступайте. Повторюсь для особо глухих, что автомобиль вскоре прибудет, так что, следователи, будьте готовы.       Лололошка едва заметно кивает, тяжко поднимаясь со стула и мысленно сравнивая скрипение ножек мебели с хрустом своего позвоночника под новой, отнюдь желанной ношей работы. К сожалению, соизмеримым со зданием компании, Харрису приходится последовать примеру новичка, точа взор о его удаляющуюся в сторону выхода спину. Фыркая, Джон бросает взор через плечо на Оливера, разворачиваясь к столу, протягивает руку к папке с делом, чувствуя, как зрачки начальника ощутимо метнулись к нему. Замдиректора и следователь, неведомо каким инстинктам, вдруг сталкиваются очами и прожигают друг друга взглядом с полминуты, но, ожидаемо, Стил сдаётся первым и отводит глаза к дверной раме, за которой исчез новичок.       Вылавливая подходящий момент промежутка, в котором джоновское сознание мечется между «уже пора» и «ещё не поздно», Оливер резко тянет на себя до неприличного тонюсенькую папку с делом на столе, за противоположный край которой держался Харрис. Через пластик проходит разряд тока, заставляющий следователя встрепенуться и, хватаясь за щепки разума, заземлиться. Джон не сразу понял, что произошло — секунду хлопал глазами, пытаясь понять, откуда возникло внезапное натяжение папки, пока не послышался усталый вздох:             — Джон, послушай, — Оливер озирается в сторону прохода, проверяя наличие лишних ушей, сникая. — Пожалуйста, прими это как данность. Я понимаю, что ты не в восторге от нового напарника, поверь, нам бы тоже хотелось более… Серьезного работника, но, учитывая нынешнюю ситуацию в городе, Дейвисон — единственный, кто под рукой. Знаю, что его методы, которые он показывал ранее на собеседовании, идут вразрез с нашими, но они имеют тоже место быть, пускай и такие. Ты прекрасно знаешь о ситуации по поводу конкуренции: сейчас в городе дарвиновская битва за выживание, потому что людей увольняют, денег не хватает и мы тонем в отпусках работников, в кризисе, в сокращение штата, в конце концов, в утечке кадров в перспективные конторы! Взять только новый оклад в шарашкиной конторе, коммерческой компании «Скинт» — они, паразиты, отнимают у нас всё, лгут сотрудником, а люди верят и уходят туда! В стране рушится всё, к чему мы привыкли, денег нет ни у кого, особенно у нас. У нас физически не осталось людей, Джон… Я не прошу, я умоляю, Джон. Мы берем Дейвисона не потому что доверяем и не потому что он прекрасный претендент, а потому что никого другого нет. Прими мальчишку как неизбежное зло, сквозь которое надо пройти, и реши это дело. Докажи всем, что «Искра» ещё дышит и горит, что мы — сила… Премия, повышение — всё, что захочешь, всё, только реши это дело. Одного человека на дело такой тяжести против правил и самоубийство для репутации, мы не можем так.       Харрис нервно хихикнул, отпуская из рук папку и наклоняя голову. Ему хотелось верить, что это лишь дурной сон или затянувшаяся проверка на стрессоустойчивость, ведь невозможно доверить репутацию «Искры» в руки человека, который, кажется, даже галстука завязать не может, не придушив себя. У Джона Дейви Харриса всё всегда было по линеечке, у его нового напарника же, по ощущениям, — семь нелепостей на квадратный метр. Как приказать им работать вдвоем? Это ведь то же самое, как пытаться запихнуть в швейцарские часы кусок пластилина под предлогом экономии на материалах или улучшения работы — безбожно портит вещь! Бунт внутри Джона против унизительной сделки вспыхнул мгновенно, подогреваемый ярость от того, что его гений ставят в зависимость от каприза судьбы в лице нелепого юнца.

Впрочем, даже мысль о работе с Лололошкой была ещё той утопической проверкой на стрессоустойчивость.

            — Превосходно. Значит, отныне асимметричный дуэт и клоунада под аплодисменты конкурентов — это и есть новый фирменный стиль «Искры»? — Джон свёл губы в тонкую полоску, пытаясь подавить желание высказать своё недовольство в полной мере, рискуя размазать свою репутацию непреступного в липкий блин. — Хах, теперь репутация зависит от моих умений быть нянькой. Знаете, вы только что чудесно доказали, что отчаяние — худший советчик в управлении. Я думал, что только «Скинт» ужасно распоряжается своими приказами, а оно вот как… Надеюсь, ваша ставка на клоуна и вымученную лояльность окупится хотя бы в финансовом отчете. Торговать детскими трупами ради репутации поистине достойно светлой компании.       Харрис резко выхватывает папку с силой, что Оливер на мгновение пугается, уставившись на недоброй оскал Джона, словно изо лба у него вот-вот вырастут два рога. Тем не менее, жест означал, что следователь примет «сделку». Выбора у него не оставалось: лишиться работы, которой требовал изголодавшийся по делу организм, было равносильно тому, чтобы пересечь высокий частокол, увенчанный егозой, и шагнуть в безднастый овраг. По существу, профессиональный голод в данном вопросе был важнее, чем неприязнь. Лучше делить воздух с идиотом, чем перестать дышать совсем, потому выбор был очевиден — следователь станет нянькой для Лололошки, но кто мешает ему делать это на своих условиях?             — Что ж, будьте уверены, сэр, мы устроим представление, которое запомнится надолго. Уж я не подведу, в отличие от вашего кадрового отдела.             — Харрис! — Пытается окликнуть замдиректора следователя в растерянности, понимая, что слова Джона не предвещают ничего хорошего, но поздно.       Джон демонстративно выходит, захлопывая дверь. Металлический щелчок, поглощённый гулким безмолвием коридора, отзывается эхом, прежде чем смолкнуть под аккомпанемент накрапывающего дождя. Вдруг в тишине послышались торопливые шаги, словно кто-то, затаив дыхание, только что отпрянул от замочной скважины, унося с собой обрывки только что подслушанного унизительного диалога. Джон тотчас поворачивается в сторону темного коридора, где уловил шуршания лакированных ботинок о ковер, взглядом метаясь по серой штукатурки стены и пытаясь обнаружить нарушителя порядка, но вновь и вновь натыкается на пепельную отделку. Шаги растворились так же внезапно, как и возникли, приколов к одежде, точно брошь, сосущее чувство наблюдения, которое почему-то кажется непристойно пошлым, когда ничего пошлого, в сущности, еще не произошло. В помещении слышен только безнравственно громкий стук сердца Джона. Кровь Харисса бешено бегает под кожей то ли от каления ярости, предстающим причиной слуховых галлюцинаций, то ли от спада адреналина и попыток организма сохранить тепло тела.             — Харрис…       Джон мямлит свою фамилия отрывисто, перекатывая на языке, аки острую косточку, и в ушах она отдается пустотой.              — Харрис?       Повторяет он, пытаясь найти смысл собственной фамилии, который вкладывал замдиректора в умоляющем памфлете. Величественная фамилия, олицетворявшая наследственный и неоспоримый авторитет, обращается невинным, детским вопросом на губах исконного носителя, который сам старается всеми силами понять, кем его выставляет начальник и кто он есть на самом деле.             — Хах… Харрис! — Джон нервно смеется, сводя челюсть. — Мистер Джон Дейви Харрис, чёрт возьми!       Вырвалось у него в третий раз с таким инфантильным и ядреным раздражением, с каким капризный ребенок требует назад отобранную игрушку. Фамилия, бывшая величественным символом, как щитом из отполированной латыни и родового серебра, внезапно представилась ему чем-то маленьким и раздражающим, как заноза, вонзившаяся в самый кончик языка — такой же жалкой, испачканной разменной монетой. Она оставляет после себя вкус тонкой кислинки и горечи испорченного вина, ибо его фамилию только что истоптали: ныне она лежала где-то внизу, в подъезде бездушного здания, что взирало на улицу слепыми окнами. Структуру слова «Харрис» изломали и стоптали умоляющим предложением принять какую-то мелкую бестолочь, чтобы стать для неё нянькой.       Отвратительно мерзко было не только от всей тлетворной в своей нелепости ситуации и, уж подавно, не только от Лололошки, но и от мерзкого звука собственной фамилии, что клоками отрешенности располовинила верхушка компании. И как теперь прикажите понимать их?

Ну уж нет, выблядки.

      Харрис не позволит так топтать свою фамилию и обращаться с собой. Хотите, чтобы он был нянькой для шута? Прекрасно, так и будет, но ведь четкие правила никто не установил: родители не объяснили, как, когда и чем кормить младенца, поэтому нянька сама решит, какой смесью кормить ребенка и сколько по времени заставить его голодать. Опекуны ушли, оставив юнца на попечение, значит, в доме теперь главенствует няня.       Впрочем, куда деваться? Придётся брать Лололошку. Даже на своих условиях это звучало для Джон вопиющим оскорблением. План и сама мысль о том, что Джон может диктовать свои условия, существовали в голове лишь тонким контуром, а значит, ближайшее время стоит подумать, как реализовать идею и какие требования вменять в обязанности новичка. Что придумать, чтобы непременно заставить мальчишку платить? Никто не имеет права на триумф, не купив его за звонкую монету своей боли, потому что таков был налог на право. Если судьба, аки несправедливая девка, подбросила Лололошку на вершину авансом, то он, Харрис, станет коллектором, который выбьет из него долг с процентами. В мире Джона ничего не даётся даром — всё покупается голимым трудом.       Следователь взглянул в панорамное окно, за которым лил сплошной дождь, отмечая, что самое время для полевых работы в такую слякоть. Идеально! Бессильное рычание свернулось в глотке тугим свяслом из колючей проволоки, мешая протолкнуть внутрь даже глоток отравленного обидой воздухом. Он ещё раз с болезненной тщательностью прошёлся глазами по папке, которую просмотрел за последние пять минут неприлично большое количество раз и снова ничего. Дело и впрямь было запутанным, как клубок слепого червя, а учитывая, что в подобное тяжкое расследования вовлекают новичка, становилось ещё горше. Во-первых, убийство ребёнка — не неформальность, на которую можно было бы поставить каждого практиканта, а в корне серьезное дело, где решается судьба детских голосов. Во-вторых, несмотря на внешнюю мораль первого пункта, которая должна превосходить все остальные помыслы, лидирующий эгоизм брал своё: становилось безотрадно скорее от понимания, что новичку навязывают сложнейшее дело с первого же дня работы, называя это практикой, пока Джону после года бумажной практики впаривали плёвые дела, сродни пропаже кошек или пьяных перепалок. Горестно было от несправедливости во всех её первозданных проявлениях.       Джон раздраженно цокнул, но звук утонул в дробном рокоте дождя. Стоять на одном месте не хотелось что в ментальном плане, что в физическом, а то, глядишь, забьешь себя в тоску сторицей, глядя на экспрессивный пейзаж за окном. Харрис сложил руки за спиной в своём привычном жесте, развернувшись от не приносившей экстаза погоды на улице. Бредя по двадцатишестиэтажному зданию компании, он, в попытках придумать, какой «ценник» выставить новичку за его удачу, мельком взирал на редко проходивших коллег, которые остались преданными «Искре», несмотря на финансовую эпидемию.       Тем прочем, прошло немало времени бездумных хождений по зданию, не приводивших к плодовитым и думным результатам. Разве что если не считать разумным итогом идею заставить Дейвисона выучить политику компании на латынь к завтрашнему утру слово в слово, то в остальном Джон так и не смог выжать из своего гения ничего путного. План по превращению работы новичка в кошмар, чтобы заставить заплатить за его ранний аванс в виде трудоустройства в компанию, упорно буксовал на деталях: Харрису хотелось чего-то грандиозного и перманентного, а в голову лезла лишь всякая мелочная чепуха вроде уборки в его, джоновском, кабинете. Креативность дала заднюю в самый неподходящий момент.       Умываясь у раковины в пустой уборной, Джон глянул на своё отражения, пытаясь хотя бы его заставить воззвать обратно фантазию. Харрис уже почти смирился с неизбежным ярмом Лололошки, как вдруг неведомо откуда на него снизошло вдохновение: ум метнулся в сторону и выхватил из хаоса мыслей единственно верную нить. Лицо озарила улыбка, но отнюдь не радостная, а хитрая.

Молодец, Харрис!

       В словах была гордость мастера, нашедшего изящный выход из безвыходного положения: формальное присутствие Лололошки необходимо по правилам и документам, да… Но кто сказал, что физическое? Как правило, такие придурки, как Дейвисон, не особо сильны в чтении между строк и стоит просто найти к нему правильный подход, надавив на нужные рычаги и сыграть на его, без сомнения, имеющихся слабостях: лени, нежелании трудиться или простой трусости, потому что обычно подобные балбесы сами не прочь сбежать с поля боя, стоит лишь дать им понять, что битва будет грязной и опасной.        План созрел сам, заставляя криво улыбнуться.

Оставалось только дождаться нужного момента, чтобы ласково и вежливо предложить Лололошке шагнуть прямиком в петлю.

***

            Лололошка гулял по зданию, присвистывая. Настроение подскочило до отметки «полный хаос», потому новичок почти летел, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься вприпрыжку по натертому линолеуму. Весь показной траур по поводу «сложного дела» казался ему нелепой декорацией, которую хотелось разворотить одним широким жестом. Он шел напропалую на чистом азартном веселье, не заботясь о маршруте и уж тем более о том, насколько следовательски выглядит его расхлябанная походка. Дейвисону было плевать на косые взгляды клерков, потому что в голове уже вовсю крутился вихрь из новых возможностей, а зуд в руках требовал немедленного действия. Почему-то казалось, словно за каждой дверью с табличкой «вход запрещен» скрывалось самое интересное.       Прогулка обещала быть вопиюще продуктивной, по крайней мере, в плане нарушения покоя накрахмаленной конторы. Лололошка, вопреки своим желаниям не препятствовать чужому покою, в своей энергичности был подобен смертельному вихрю, который не осознает, что рушит города одним взмахом воздушных масс.       Рассматривая портреты здешних «небожителей», Дейвисон свернул к выходу на лестницу, остановившись на площадке. Лестничный пролет зиял голыми штырями вырванных перил; балюстрада отсутствовала, вероятно, оставленная на ремонт, потому что вместо неё на площадке свисали предупреждающие ленты, которые, изодранные, сиротливо цеплялись за окраины ступенек, теряя концы в низине пропасти. Иными словами, там, где должна была быть перегородка, она просто отсутствовала, оставляя пролет полностью голым. Соблазнение прыгнуть в его пустоту росло параллельно высоте этажей.       Лололошка подошел ближе к краю, аккуратно заглядывая в темное низовье пролета, которое терялось в густой, непроглядной мгле. Откуда-то снизу доносятся равнодушные голоса, отражающиеся эхом от целых и невредимых оградок, и рокот потертого чайника, отслужившего свои годы в далеких 90-х; скрип потертых половиц в чердаке и завывание ветра за окном. Стоит прислушаться к безмолвию тьмы — и ты услышишь её чересчур навязчивый шепот, которого достойны немногие. В нём можно уловить ответы на тайны мироздания и найти решение личных дилемм, мучающих простой люд с младых ногтей. В перешептывание мглы можно раствориться, бесследно исчезнув за пределами этого мира. Кажется, словно из другой вселенной, — на деле же с нижних этажей, — звучат гулкие шаги каблуков, лихо хлюпающих в неизвестности. Интересно, свист падения в бездну будет звучать как спокойная мелодия или громкий рок? Стоит только подойти ближе на шаг и…       Дейвисон отдергивает себя, делая с полшага назад, пытаясь собрать крупицы сознания с пола. Горячка мыслей стекает вниз, уступая разуму, стоит только переместить взгляд на чуть облупившуюся стену. Неужели зов бездны сильнее любой воли? Стараясь не думать об этом, Ло мнёт ключицу в попытках привести в чувства тело и разворачивается к выходу, маленькими шажками семеня к нему. Однако противный стук каблуков, услышанный в пролете, всё ещё отчетливо громоздил в голове, не давая покоя. Остановившись в дверной рамке между коридором и лестничной площадкой, Лололошка конвульсионно вздыхает, пытаясь смыть дородный шум…

БУМ!

      Ложный покой тотчас оседает на пол, заставляя новичка поскользнуться на этом иле, словно на мокрой плитке. Мир кренится немыслимым углом, увлекая тело в непонятном направление. Солнечное сплетение воспылает холодным жаром, отдаваясь стаккато в позвоночник, и валит набекрень вместе с внезапно появившимся грузом в груди. Звучит истошный девичий вскрик, который заставляет Дейвисона шарахнуться в угол, где он натыкается поясницей на торчащую невесть почему арматуру, и от нечеловеческой боли его глаза открываются, пытаясь обнаружить угрозу. Однако вместо чудовища, вспыхнувшего белым калениям адреналина в фантазии, появляется очертание женской фигуры. На горизонте мокрых от агонии глаз девушка искажается и плывет, а её надсадный крик сечет барабанные перепонки наотлет. В долю секунду от её петушиного ора или от исключительно просчитанной траектории столкновения — кажется, сам Ло не до конца уясняет причину — юноша осознает, что незнакомка летит именно в сторону лестничного обрыва. Кованый каблук девчонки скользит по бетонному маршу и повергает её в черную пасть пролета, увлекая за собой ворох бумаг, похожих на испуганных птиц. Время перегрызает сознанию хребет, и новоиспеченному следователю приходится на чистых инстинктах, противоестественно вывернув сустав, стремглав схватить блондинку за предплечье, выудив её из бездны. Периферией замечая кипу бумаг, летящую вниз, Лололошка, не теряя секунды, сгребает их в подмышку и прибивает «птиц-суицидников» к стене одной рукой, второй — всё ещё держа незнакомку за плечо.       Оказалось, что стук каблуков изначально не показался ему.       Полные испуга глаза девушки всматриваются в парня, и он отвечает тем же. Рассеяно улыбнувшись, что уголки глаз морщатся, Дейвисон протягивает слегка мятые бумажки обратно незнакомке, максимально прилагая усилия расположить девушку к себе. Блондинка изумленно таращится на Лололошку, через долю секунду обескураженно принимая документы обратно. В её глазах расцветает эфирные блики, и следователь давит улыбку сильнее, чем стоило, силясь создать приятную атмосферу. Девчонка переводит взор на руку Ло у себя на плече, которая чуть сползла ближе к талии, невинно моргая.       Листы хрустят под её французским маникюром, когда блондинка сжимает их до посинения в пальцах.             — Ах ты мелкий извращенец!        Оправившись от шока, незнакомка лихо проходится по лицу Дейвисона разрозненными страницами, и ему остаётся лишь жалобно заскулить, отшатнувшись от несанкционированного нападения, прибирая руки обратно к груди.             — Мало того, что листы мои помял, так ещё и облапать решил?! — Она визгливо вопит, продолжая нападение, беспощадно хлестая юношу по всему, что только приходилось. — Да ты знаешь, сколько этот костюм стоит?! Да я… Да ты… Тебе в жизни не окупиться за то, что тронул его своими грязными руками! Ты кто такой, а?! Это что ещё за уборщики пошли, м? Тебе тряпки с ведрами мало?! Да я тебе это ведро на голову надену!             — Ай!.. Погоди, облапать?! Да где же я те-… Да прекрати, больно же! — Ло попытался перехватить очередную порцию макулатуры, летящую ему в глаз, вновь выхватывая белые листочки и возвышая их над головой блондинки. — Вообще-то спасителей, насколько мне известно, не бьют по голове документами! И я тебя не… — Парень чуть смущается говорить настолько неприличные слова и запинается. — Не трогал. Только за плечо, это не считается! Старших уважать нужно!       Лололошке истерика была совсем непонятна: насколько же всё-таки «Искра» была пропитана снобизмом, если даже в шаге от смерти люди первым делом проверяли ценник одежды на рукаве и обвиняли человека, спасшего их, в том, чего он априори не делал. Ло, обиженный, невольно вспомнил образ Харриса — такая же слепая уверенность в собственной исключительности, приправленная полным отсутствием благодарности.             — Сначала плечо, после руки, а потом что?!       Продолжает на высокой ноте девушка, пытаясь подпрыгнуть, чтобы достать до своих бумаг, но следователь из раза в раз уворачивается от её стройных пальчиков. Однако после последних слов она, смиренно подтянув ручонки к груди, складывает ладони и обиженно прожигает Дейвисона.             — Ах старший он, погляди на него! То, что ты меня выше — совсем не значит ничего. Ты даже не знаешь мой возраст. Мамашу так свою трогать будешь, уяснил?             — Так я стукнулся поясницей… Видимо, местная атмосфера так давит, что позвоночник решил уйти на пенсию раньше меня. В следующий раз повешу на поясницу знак «осторожно, скользкий пол», чтобы в меня так лихо не парковались. — Лололошка пытается отшутиться, чтобы снизить накал обстановки, из-за чего слегка горбится. Девчонка, пользуясь моментом, подпрыгивает, но он лишь отдергивает руку. — Обещай, что не будешь меня бить — тогда отдам.             — Аргх, да ты верни уже бумаги! Ты сейчас еще сильнее их помнешь! Это очень важные отсчёты, там подпись самого Джона Дейви Харриса!       Лололошка резко замолкает и его дыхание застревает поперек слов.

Харрис, Харрис, Харрис…

      Кровоточащая язва на совести, как осколок хрусталя под веком, — вездесущ и неотвратим, словно неправильно сросшийся перелом. Пытаясь миновать мысли о нём, Дейвисон каждый раз натыкался на Джона ещё больше. Словно ему было мало обывать в каждом углу «Искры», — от картин в позолоченных рамках «лучший сотрудник» до шершавых листов с отсчетами, — так он решил являться Лололошке в диалогах с незнакомыми людьми. Складывалось впечатление, будто здесь без Харриса воздух терял свойство обогащения клеток кислородом. Куда не плюнь — везде он один, словно первая буква его фамилии входила в химический состав атома кислорода «Искры».             — Ладно, извини, что потревожил…       Выдохнув, Лололошка протянул незнакомке листы. Жажда любого контакта со здешними снобами выцвела и обратилась в прах, едва он обнаружил, что за лощеным фасадом скрываются лишь тиражированные слепки личности Джона. Девушка ухватилась ноготками за документы и выцепила их из рук новичка. Кичливо фыркнув, она надменно мазнула Ло взглядом, последний раз хлестанув по его руке бумагой, и скрылась вниз по лестнице. Глаза его потухли, потупившись о плитку: он спас девушку, а она обвинила его в том, что её бумажки помялись! Новичку вдруг вспомнилось, что бумага режет больнее стали, ибо её раны неглубоки, но заживают мучительно долго.       Только Дейвисон хотел уйти в тихую печаль, как услышал с нижнего этажа раскатистый грохот, режущий перепонки наотмашь, и характерно последующий поросячий визг, который он только что прочувствовал на себе.             — Да чтоб тебя… — Эхом отдаётся достающий до верхний октавы девичий голосок. — Ты специально под ноги бросился?! Оглох, что ли, ветошь?       Лололошка неволей, ведомый обостренным интересом, подбежал к краю лестницы, но из-за выступающего верхнего лестничного марша не смог увидеть произошедшего снизу. Он жадно всматривался в темноту, но, не утолив нестерпимый голод из-за ограниченного обзора, сжал губы. Чертыхнувшись, парень порывисто перемахнул через перила (там, где они были на лестнице), едва не задевая плечом холодную кладку стены, и подался в неизвестность. Глупо и иррационально: она ведь только что смешала его с грязью, а он, точно верный пес, снова несся на звук её надломленного крика. Но какой смысл в обидах и оскорбленном достоинстве, если платой за них станет чей-то сломанный хребет на кафеле?             — Ну нельзя же быть настолько неосторожной… — прошептал Дейвисон себе под нос, щурясь в полумрак нижнего пролета.       Его вела причудливая смесь ответственности и жалящего сочувствия, которое постоянно мешало ему быть по-настоящему равнодушным. Девушка могла быть сколько угодно невыносимой копией Харриса или оскорблять незнакомцев, однако это не отменяло её хрупкости перед лицом бетонных ступеней. В конце концов, какая разница, насколько острым был её язык, если сейчас мог хрустнуть её позвоночник? Ло не мог позволить своим мелким обидам стать весомее, чем чья-то костная ткань, превращенная в крошево каменной площадки.       Оказавшись на лестничном пяточке, Лололошка затормозил, взирая на открывшуюся перед ним картину — она была далека от трагедии, но вполне преисполнена бытового беспорядка. Незнакомка стояла цела и невредима, лишь слегка потирая зудевший локоть, где расплывалось небольшое красное пятно. Под её шоколадными каблучками разлегся первичный хаос: одно из первых его порождений, зацепивших взгляд Дейвисона, было иссиня-черное ведро, которое, катясь по наклонной, исторгало серую, мыльную жижу. Она, струйкой стекая по ступеням, дошла до девчонки, по-брезгливому нелепо подогнувшей ногу, чтобы грязная вода, не дай бог, не притронулась к её опрятной одежке. Уже вторичным образом Ло обратил внимание на разбросанные по полу швабру, тряпки, какие-то моющие средства, но самое ужасающие было в том, что личные вещи бедолаги (какого-то старика, стоящего у стены, в которого, по догадкам, вписалась девушка) — ключи, газеты, литровый термос — точно так же валялись в грязной луже. А листы блондинки, девственно белея на фоне серой массы, в крепости её рук остались нетронутыми, пускай и некоторые края документов слегка исходились в помятости и потертости от прошлого столкновения. Девчушка, резко попятившись назад, наступила несколько раз на бумагу, чем издала хлюпающий и булькающий звук из-под каблуков, и задавила в месиво некоторые газетные сводки старика, наблюдавшего около.        Упоминая его, стоит сказать, что мужчина, — кажется, уборщик, — был в годах; не то чтобы старик, но и отнюдь не молодой юноша, схватившийся за сердце, напугано взирая на девушку. Его силуэт определял поношенный синий комбинезон со значком и фиолетовая рабочая кепка, аки типичный облик уборщика, завершённый строгими чёрными перчатками.             — Ты что, ослеп, старик?! Да что б вас, что сегодня за осенние обострение — налетать на элегантно и прилично одетую девушку каким-то грязным уборщикам? Смотри, куда прешь со своим хламом! Ты чуть не погубил мои отчеты!.. Своего, небось, ищешь, который меня наверху сбил? Еще один идиот на мою голову. Мало мне было того недотепы сверху, так теперь и ты под ногами путаешься!       Уборщик, нелепо опустившись на колени, пытался собрать свои вещи, но всякий раз вздрагивал, стоило блондинке топнуть ножкой после каждого своего слова, из-за чего старик, только подбирая газеты, которые в его ладонях обращались мокрой и мерзкой кашицей, вновь ронял обесформленную массу на пол.             — И-извините, мэм… То есть мисс!.. Я не понимаю, о каком… «Своём» идёт речь, я всего лишь…       Мужчина запинался, пытаясь справиться не столько с разгромом под ногами, сколько для начала со своим речевым аппаратом, который из раза в раз вздрагивал, ломался на неприличной ноте, точно глас дитя, и от волнения хлебал винегрет из своих невпопад сказанных слов.             — Ах не знает он! — Перебивает женщина, гадливо отбивая острым носком лакированных туфель ведро. — Ты мне больше лапши на уши вешай!       Блондинка, продолжая цепко прижимать к груди отсчеты, подошла ближе к уборщику и, не удовлетворившись криком, деспотично выставила туфельку.             — Живо собрал этот мусор! И вытри мне обувь. Живо! Из-за твоей неповоротливости я чуть не испортила отчет, ты хоть представляешь, сколько стоит моё время? Вытирай, я сказала!       Она властно качнула ногой, ожидая, что старик применит свою ветошь по назначению, прожигая начальственным взглядом лоб уборщика, на котором выступила еле заметная испарина. Мужчина глянул на каблуки девушки, замыкаясь в раздумьях — стоит ли высокомерная снисходительно того, чтобы собственноручно до конца втоптать остатки эго, уже валявшегося где-то между линолеумом и первой ступенькой?             — Достаточно. — Чеканит Ло.       Уборщик вдруг вздрогнул, а девушка удивленно моргнула, но, узнав голос, раздражительно свела бровки к переносице и прикрыла глаза в напускной ярости. Сжав коготки в кулак, блондинка повернулась в сторону лестницы, громко дыша.             — Я тебе разве неясно дала понять, что…       Но стоило девушке поднять взгляд к фигуре, стоящей на площадке, как слова испарились, едва сформировавшись в связный комок мыслей. Она испугано озирнулась на того, кто предстоял перед ней, и он отнюдь не был похож на юношу, которого ей довелось встретить несколько минут назад.       Парень стоял на краю площадки, погруженный по пояс в холодный свет за его спиной от панорамного окна. Свет словно разбивался о фигуру. Мягкий и чуть рассеянный взгляд новичка, который девушка видела сверху, исчез, оставив после себя два льда. Это было немыслимо описать, но казалось, будто глаза юноши чуть вытянулись, стали хищнее и авторитетнее, подавляя титул «уборщика», который ему навешали ранее. Ледяное сияние за спиной Ло очерчивало плечи слишком четко, навивая мысль о карикатурной природе этой ситуации: словно парня вырезали из какого-то комикса и приклеили поверх картинки. Глаза его не бегали и не выдавали волнения — да и всецело не передавали ничего, шифруя данные об эмоциях.        Поймав этот взгляд, блондинка ощутила, как холодный воздух лизнул ей спину, однако он не имел ничего общего с температурой в здании. Она не могла ничего из себя выжить с полминуты, так и оставшись осеченной на полуслове, пока не нашла себе в силы управиться с языком.             — А ты чего тут забыл? Авось пришел своего дружка защищать? — Блондинка с горем пополам и яростью, отдававшейся в коленях, (впрочем, легко спутать понятия страха и злости, когда находишься на взводе) шикнула тише, чем начинала ранее, застывшая лицом к Дейвисону.             — Оставь в покое мужчину. — Продолжал он без эмоций, игнорируя вопрос про дружка. Парень шагнул на ступеньку, из-за чего незнакомка отступила чуть дальше. — Этот человек пострадал от твоей спешки больше, чем твои бумаги или туфли. Высокомерие не заменяет зрения, но явно лишает тебя слуха, потому повторю один раз: извинись перед ним и иди своей дорогой, а то я, гляжу, твое драгоценное время утекает окончательно вместе с водой.       Лололошка спустился ещё ниже, практически подходя к двоим персонам. Стервозно прыснув, девушка не рискнула и дальше изводить уборщика — то ли из соображений картонной морали, которая «внезапно» снизошла на девчонку после слов Ло, то ли из четкого понимания, что действительно теряет время на априори никчемные переживания по поводу априори никчемных людей, — и безотлагательно покинула места боя.             — Вы пожалеете об этом!        Кидает бесполезную угрозу девушка скорее из чувства долга в срочном порядке припугнуть мужчин, как обязывает всякая сцена в фильмах, когда злодей, побежденный, в след кричит герою о скором отмщении. Впрочем, вполне целесообразно обсуждать подобную тему, не видя алеющего, точно закат, личика девушки, чуть ли не спотыкающуюся о свои каблуки.       Лололошка безразлично провожает спину девчушки, натыкаясь взглядом на перепуганную физиономию уборщика, таращащегося на него выпученными глазными яблоками. В голове что-то переключается ввиду удалившейся угрозы и встревоженного лица мужчины, и Ло по-глупому улыбается, прикрыв глаза в самообезоруживающим жесте, невинно чешет затылок.             — Ой, извините, я… — Дейвисон чуть наклоняет голову набок, обводя взглядом весь бардак, в том числе и полувысохшую лужу воды, выпадающую грязным осадком на плитке. — Вам помочь?       Уборщик, силясь найти в беспорочном и чистом предложении подноготную, старается сплести мысли в речь, — конечно, от помощи бы он не отказался, только слишком долго работает в «Искре», чтобы думать, что всё даётся даром. Здесь даже доброту продают.       Тем временем Ло, не дожидаясь ответа, наклоняется и поднимает опрокинутую тележку, складывая на неё пластиковые баночки от средств с пола.             — Слушай, парень, спасибо… — Выдыхает уборщик, не осмеливаясь встретиться взглядом с Дейвисоном. — Мне действительно помощь не помешает, только это самое… Давай недорого с меня возьмешь? А-то денег совсем нет, думаю, понимаешь…       Лололошка вдруг остановился, выгибаясь во весь рост, и с нескрываемым непониманием глядит на уборщика, — разве нужно брать плату за то, что ты просто человек?             — Нет-нет, вы чего? — Он замахал руками в привычном хиленьком жесте, стараясь максимально быстро стереть то пугающее впечатление, которое мог оставить минутой ранее. — Какие деньги? Мне просто… ну, совесть не позволила бы пройти мимо. Пожалуйста, не говорите так, я предлагаю помощь бесплатно и безвозмездно.       Дейвисон вмешался в диалог, не дал унижать мужчину и, уж тем более, начал ему помогать не ради денег, а из-за странного и изматывающего зуда в груди, который люди привыкли называть совестью. Душа парня была устроена слишком просто и слишком сложно одновременно: он не умел проходить мимо поломанных вещей и поломанных людей, не попытавшись собрать их заново бесплатно, потому что иначе дышать становилось слишком тяжело. Внутренняя потребность чинить чужое равновесие граничила с самоотречением, ибо у него была странная привычка — подставлять щеку под удар самому, но перехватывать руку, занесенную над другим, что делало его никем перед ядом, отравленном в своём стакане, и всем, стоило капли грязи попасть в чужую чашу. Юноше было совсем не жаль своей гордости и он легко отдавал ее сполна, не опасаясь то, насколько нелепо он сам выглядит со стороны, даже позволяя окружающим убивать себя. Но он никогда не позволял им безнаказанно касаться тех, кто не умел давать сдачи.       Уборщик озабоченно свёл брови к глазам, выражая верх сатирического скептицизма. Такое отсутствие уверенности в правдивость слов парня было обусловлено скверным характером этого места. В «Искре» бескорыстность считалась либо первичным признаком слабоумия, либо зверской формой насилия. Старик слишком часто наблюдал, как за доброй улыбкой следовала подножка, а за желание подсобить — донос. В его понимании, если такой сотрудник, как Лололошка, опускается до уровня грязной работы, значит, вследствие попросит непомерно высокую цену сродни шпионажа за коллегами или взятию ответственности за чужой крупный проступок на себя.             — Парень, ты эдак не шути… Тебе зачем руки о хлам мой марать? Сразу скажу: взимать с меня ничегошнего не надо, я, это самое… Уборщик простой, посодействовать тебе мало чем смогу. Коли стребовать чагой хочет — огорчу, сынок.       Дейвисон, продолжая упираться и долбиться, как в стену: наотрез не хотел оставлять мужчину в своих попытках объяснить на пальцах дважды два четыре.             — Слушайте, дядь, ну вы чего, в самом деле? Разве я похож на человека, который хочет на вас поживиться?       Уборщик осмотрел по-глупому улыбнувшегося парня с сажей на лице, которую, видимо, подцепил в результате упорной работы над собиранием бутыльков моющих средств, и потёр глаза, чтобы через секунду вновь вцепиться в мальчишку взглядом пуще прежнего, задерживая своё навязчивое внимание на каждой детали. Впрочем, как и полагалось, особой разницы мужчина не нашёл: всё такой же странно одетый для следователя паренёк с дурацкой улыбкой и кленовым листом в волосах — кажется, тяпнул где-то на улице, пробегая между очередными лужами. Только на этот раз глаза назойливо стягивало от яростного трения, а на заднем фоне мерно стали проплывать разноцветные кружки, то появляющиеся в поле зрения, то бесследно пропадающие, пока передний фон на мгновение размылся.             — Ну… Нет?..       Однако в голосе мужчины скользило докучливое желание добраться до скрытых мотивов парня, которых, в сущности, и не было. Простой отрицательный ответ звучал так, словно одиннадцатиклассника на экзамене спрашивали, сколько будет пять плюс пять, а он, не веря, старался найти подвох в легчайшем задании, вместо того, чтобы радоваться внезапно оказавшейся рядом в стрессовой ситуации удаче.       Ло ещё шире улыбается, пытаясь разбавить неловкую обстановку, совсем не замечая, что от изогнутого рта новичка уборщик настораживается ещё сильнее. Из уст Дейвисона выходит ломанный смешок и уголок рта дёргается, из-за чего мужчина щурится и оттягивает голову назад. Тут же Лололошка кашляет, беря швабру «в зубы», начинает тереть пол.             — Вот именно! Два плюс два ровно четыре, а помощь — это помощь. Здесь все так заняты, чтобы не получить нож в спину, что дышать перестанут скоро бесплатно. Можете считать, что хобби у меня такое, — руки марать. От меня не убудет, а вам лишний раз гнуться не нужно будет. — Ло старательно пытался оттирать пятно, вдруг остановившись, пытаясь понять, что не так и почему эффективность швабры молниеносно стремилась к нулю. Задумался. — Но если вам проще, то можете думать, что я карму так чищу. Говорят, помогает от головной боли.             — У тебя воды нет, ты пятно не оттираешь, а ток отшкрябываешь.       Вздыхает мужчина, подбирая последнюю бутылку моющего средства и утирая пот со лба. Тем не менее, делать было нечего — пылкая страсть новичка цеплялась за лодыжки уборщика, точно репейник, вилась по ногам и отвязываться явно не собиралась. Проще было удовлетворить странную потребность новичка в желании повозиться с грязью, чем окончательно отстегнуть энергичную тушку от себя: больше сил истратишь, нежели результата добьёшься. То-то и читалось на лице Лололошки, что уходить он не собирался, а на одну претензию или вопрос найдет десять отговорок.             — Ишь, решил в праведники набиться. Бесплатно птички поют токмо… У нас не заповедник, а коль кусать меня не собираешься, то зубы ещё не отрастил, иль сокрыл их глубоко от очей чужих. — Уборщик забрал у Ло швабру и покатил тележку к выходу. — Ты, парень, либо святой, либо дурак набитый. Так и быть, ежели душа твоя помоев хочет, то пойдём, но, имей в виду, что я тебя не просил помогать!             — И в мыслях не было, дядь! Считайте, я сам напросился. — Ло бодро зашагал следом за дребезжащей тележкой, на ходу поправляя очки. — А насчёт дурака… Ну, в этом месте это, пожалуй, самый безопасный камуфляж. К дуракам вопросов меньше, верно?       Старик лишь неопределённо хмыкнул, не оборачиваясь, но шаг чуть замедлил, позволяя парню поравняться с собой. Сутулый, прожжённый жизнью уборщик и сияющий энтузиазмом парень с кленовым листом, застрявшим в волосах, — парочка вполне интересная для стен следственной компании.       Лололошка чуть подается вправо, к мужчине, осторожно взяв края тележки и аккуратно вытесняя уборщика, чтобы помочь тащить тележку. Мужчина вполне быстро привык к желанию новичка помочь и без труда уступает ему место. Однако делает это с подчеркнутой осторожностью, не до конца доверяя парню.             — Ты это… Зубы-то не скаль особо, — буркнул мужчина, сворачивая в сторону подсобных помещений, — Меньше знаешь — крепче спишь, а в нашем деле — дольше топчешь.             — Понял, принял! — Лололошка шутливо приставил два пальца к козырьку воображаемой кепки.       Уборщик остановился у металлической двери, лязгнул ключами и, бросив на парня последний, всё ещё немного подозрительный взгляд, кивнул внутрь:             — Вон там ведро. — Заходит мужчина в помещение. — Набирай воду.       Дейвисон лишь шире улыбнулся и первым нырнул в тёмный зев каморки, взяв ведро, подошёл к раковине и открыл кран, чтобы налить воды.                                Через несколько минут парень и мужчина оказываются в том же месте, около лестницы, где произошло столкновение с уборщиком. Лололошка, кренясь, шваброй пытался оттереть злополучное пятно, получая каждый раз словесные подзатыльники от второго, который старательно руководил ходячим бардаком в виде новичка.       Между тем у них развязалась светская беседа — быстро смогли найти общий язык, и преувеличенная недоверчивость уборщика растворилась в перекидываемых ими фразах.             — Да куда ж ты так берешь швабру, эх! — Не сдерживает легкий смешок мужчина, глядя как Дейвисон скользит по воде, которую сам распластал по площадке. — Я же говорю, надо тщательно вымывать, а не просто воды выливать. Ты весь пролет мне загадить хочешь сильнее? Мне потоп, уж уволь, не нужен! Эх, молодежь, не уж-то терь на уборщика образование высшие надобно? В своих компухтерах сидите, глазища по полкопейки, а руками работать не могут, ну на тебе, приехали! Всё-то у вас через пень-колоду, да и мордой в воду. В буквальном смысле.                    Лололошка хихикает, оправдывая свои действия, что «уж очень хочется создать атмосферу как на море, особенно в дождливом августе». Мужчина, со смехом качая головой, в гротескном движении забирает у новичка из рук швабру и сам наглядно начинает показывать, как стоит делать, а как — нет.       Дейвисон следит за поучением с напускной, картонной обидой в духе «я знаю, что неправильно делал, но мне обидно, что вы это уличили», облокотившись на стену и скрестив руки на груди. Мужчина же, закончив свой урок, встаёт со шваброй в руке, опираясь на неё, словно парадируя картины исторических личностей, которые величественно красуются с флагами в руках, и оглядывает с ног до головы новичка. Взгляд преисполнен какой-то несвойственной для непосредственно уютной атмосферы внимательности, как будто увидел в первый раз, и резко спрашивает:             — А ты, сынок, через забор перелез или по блату просочился? Больно уж рожа не местная. Из каких краев нарядный такой, а? Я чагой-то в голове покопался, да и не припоминаю тебя. Звать как?             — А… — Лололошка пожимает плечами, дескать, не особо важно. — Да я новенький, сегодня только оформили, вроде, официально, но там тоже заковырки свои… Я анкету на трудоустройство ещё в начале лета подавал, собеседование прошёл. Не особо гладким оно, конечно, было, но, видимо, что-то стоящее нашли, раз тут оказался. Лололошка Уильям Дейвисон. А вас звать как?             — Да Пит я, сынок, Пит Де Орас. А я-то думаю, простит меня Господь за выражения, что ж ты глупый-то такой на голову мне? А ты новичок, глянь-ка… Слышь, милок… — Старик опасливо оглянулся на пустую лестницу, словно стены могли подслушать его сомнения. — Ты ж за равенство и всё такое? Ты брось это. Тут за такие идеи выставляют на мороз быстрее, чем за воровство. Коли со мной увидят — репутация под снос, а она тут всё решает. Не выживешь без неё, как пить дать, не выживешь. В таких местах ты либо падаль, аки мясо для причастия, либо хищник со стальными зубцами. Ни дать, ни взять — только матом крыть, если чин свой потеряешь. А он младой у тебя, ты же новичок, тебе ещё верстать и верстать. Ежели сейчас себя с худшей стороны покажешь — пиши пропало, не ототрешь себя, каким бы мылом не пользовался. Нам с тобой лучше разойтись, пока не увидели вместе, я же для тебя, милок, лучше сделать хочу. Ты мне один живым в этом здании показался впервой за несколько лет, не хочу карьеру твою губить.       Дейвисон хмыкает, доказательно хватая небольшую тряпку с пластиковой бутылкой, и, забравшись по лестнице, пшикает средством для мытья окон на стекло, чтобы после старательно начать его протирать. Как бы закрепляя вещественно свою решимость и глупую, геройственную смелость. Во взгляде мелькает сталь, которую Пит, вздыхая, видел много у кого по первости — да только где они сейчас? Плюют на него с верхушки карьерной лестницы, когда в начале своего пути приветливо общались с уборщиком.

В «Искре» каждый начинает с белых перчаток, но заканчивает тем, что ими же душит ближнего

            — Неужели они настолько боятся, что их карикатурному поведению может посоперничать в своей живости обычный уборщик? — Дейвисон оскорблённо проводит по стеклу, оставляя развод. Он не умел мыть окна и, в частности, никогда не любил прибираться, но он старательно пытался помочь тому, кто в этой помощи нуждался. Даже если человек не осознаёт этого, Лололошка считал себя обязанным доказать, что каждому необходима хоть толика доброты. — Если репутация запрещает быть человеком, то грош ей цена. Неужели люди не поймут, что когда они прилежно соблюдают роль хищников, то начинают охотиться даже на собственную тень и представляют собой больше не человека, а формальную должность? Они теряют свою свободу, а это — одна из приоритетных ценностей! Я совершенно не пойму, как можно собственноручно променять всего себя на роспись в бумажке? В чём смысл всего этого, если перестаёшь быть собой?       Пит снимает свою кепку и прикладывает к груди, с неподдельным сочувствием глядя на остервеневшего юношу, который, казалось, был готов просверлить стекло тряпкой, вбивавшую в хрусталь окна. Лололошка вдруг кидает тряпку, резко зажмурившись, начинает чесать шею сзади, над воротником.             — Черт, Пит, у вас крапива где-то в горшках? Аж кожа горит.        Бормочет он, дергая плечом и глядя на свои костяшки пальцев, которые яростно зудели. Красные, будто оббил. Значит, началась аллергия. Лололошка поспешно прячет ладонь в рукав, отходя от окна и отводя взгляд. Аллергическая реакция чуть присмирила пыл новичка, навевая отнюдь не из приятных воспоминаний.             — Крапива? Кто ж крапиву будет держать в зда-…             — Неважно. — Перебивает Дейвисон, устремляя взор на уборщика. — Просто аллергия, ничего критичного.       Лололошка сглатывает и отворачивает голову, всеми силами показывая, что не хочет говорить на этому тему — она настолько личная, что иногда Ло, даже находясь один на один с собой, гнал мысли про аллергию прочь.       Две минуты молчания.             — Ты стекло бы не тер так, лопнет. — Пит хотел добавить «как и ты», но не решился, боясь большего накала ситуации. — Красиво ты, милок, поёшь, поэтично так, с юношеским максимализмом. Да только следовательские компании от мало до велика глухи к песня — какая лирика, когда люди погибают, грабят, изливаются горем и спать по ночам не могут? При таком раскладе, разумеется, только к хрусту костей твои уши и будут восприимчивы. Это ты сейчас на свободу молишься, погляди, через месяц-другой сам её в ломбард отнесёшь за право пожить ещё денёк в тепле. Все мы так, как ты, начинали… — Мужчина резко озаряется идеей сменить тему, чтобы дать пищу для размышления новичку и не грузить с первого дня работы насущным для других пеплом. — А ты как, в архивы работать сейчас, ежели новичок?             — Нет, — утирает Дейвисон нос с затаенной на мир обидой, от которой в груди разгорается жжение. — Я не особо вдавался в подробности, но меня, по-моему, как временно обязующего или что-то подобное поставили. Говорят, проблемы в компании, вот и проходится практику в полевых условиях проводить. Мне куратора в напарники дали, Джона Дейви Харриса, который сотрудник лучший, мол, будет мне помогать хватать теорию на лету.       Уборщик, открывавший бутылку воды и делая из неё глоток, чуть ли не давится, торопливо утирая подбородок в неистовом удивлении, которое, кажется, не несёт за собой ничего хорошо.             — Харриса?! — Чуть ли не выкрикивает Пит, не веря своим ушам, резко прикрывая рот, чтобы быть тише. — Да они с ума все там посходили, что-ли? Вот тебе тютелька в тютельку — и все в петлю, не иначе! Ой, Лололошка, не повезло тебе… Верхушка совсем белены объелась, так ещё и кого-то кирпичом приложило!       Лололошка удивляется столь бурной реакции, выставляя руки вперёд, словно это не Джону кости обсасывали, а на него, Ло, нападать вздумали. От ретивого выпада старика даже обида, ранее взведенная на курок уязвления, встрепенулась и засела глубоко внутри, не высовываясь.             — Ну, зачем вы так сразу?.. — Ло неловко повел плечами, стараясь придать голосу уверенности, которой сам не до конца обладал. — Да, он… специфический. Мы сегодня виделись, и, скажем так, радушным приемом это назвать было сложно. Но это было обусловлено ситуацией одной, где я тоже палку перегнул и наговорил лишнего на эмоциях. Возможно, он циничный, это да. А ещё злопамятный, кажется, до мозга костей. Но он же не нелюдь в конце концов? Просто очень сложный человек с очень плохим характером. Наверняка у него есть свои причины быть таким колючим, в сёрьезных компаниях по-другому, наверное, и не выжить на его месте. Не может же быть, чтобы лучший сотрудник состоял из одного только яда и амбиций? Или такой статус выдают только за поедание младенцев на завтрак?       Лололошка пытался доказать, что всякий гнилой фрукт имеет цельное зерно внутри, скорее даже для себя, чем для Пита. Потому что, на удивление, Харрис любопытно быстро смог попасть занозой в его нерв, где хранились жизненные принципы, и посеять зерно неуверенности. А семя сомнения, как оказалось, слишком стремительно претворяется в осязаемый плод. Дейвисон с некой безутешной отчаянностью старался внушить миру вокруг, что гнилая еда остаётся едой, просто ей нужно время или правильные условия, чтобы перестать горчить.             — Я ведь тоже не подарок, ему тогда наговорил… В общем, палку мы оба перегнули. Может, если я покажу, что не претендую на его корону, он перестанет видеть во мне личного врага?             — Ты, сынок, гниль с породой путаешь.        Пит берёт в руки ведро и начинает подниматься выше, на другой лестничный пятак. Лололошка следует за ним хвостиком, с отвлеченным интересом глядя на спину уборщика и пытаясь разгадать, с чего возникли такие выводы.       Оказавшись на площадке, Пит начал мыть пол, всё ещё выдерживая мучительную паузу, в которой Дейвисону хотелось выкрикнуть «так почему же?», но из соображений приличия молчит до победного. Старик, кажется, хочет заставить запомнить свои последующие слова, поэтому поднимает голову, встречаясь с чужими глазами.             — Бритва тоже красивая, блестящая такая, пока погладить её не решишь. Думаешь, что разглядел в нём искру, а на деле подставляешь шею под лезвие. — Мужчина внезапно возвращается к мытью полов, находя работу более занимательной, нежели переглядки с новичком. — У нас тут раз-два — и голова пуста, а у Харриса она полна таких вещей, что у нормальных людей кровь в жилах стынет. Он не нелюдь, а хуже: человек, который понял, что быть им слишком невыгодно. Напрасно думаешь, что толикой своей доброты смягчишь его. Он-то ей же тебя и придушит, лишь бы проверить, каким цветом тыковка у тебя станет. Ты не палку перегнул, а тигру усы накрутил и думаешь, что он тебе за это мурчать станет. Ежели взбесился на тебя рьяно, значит, ты в душу ему глянуть попытался, а Харрис за это не прощает. Для него человечность проявлять — что слабым казаться, да ток он таковым не бывает. Ни дать, ни взять — только в гробу лежать, если решил, что сможешь его отогреть. Его вон, даже верхушка ледяным кличет, тебе-то куда проблемы на голову? Я тебе совет дам: по-добру да по-здоровому не трогай его лишний раз, а если возможность есть — вообще не связывайся! Думаешь, с ним сработаешься? Да у него ноль-ноль — и хрен вдоль, вместо совести пустое место! Ему что ты, что тряпка — всё едино, расходный материал.       Лололошка молчит и тупит взгляд в пол, непокорно качая головой и запрыгивая на подоконник. Как правило, Ло несвойственно вставлять копейки поперек чужих слов, да только внутри разрывается невиданных масштабов зуд, требующий немедленного чесания языком. Он не мог так легко смириться, что весь мир — конвейер по превращению людей в запчасти, потому и бился, точно птица в окно, не видя стекло.             — А пусть! Пусть я буду дураком набитым! — Дейвисон хмыкает как человек, который собирается на битву с медведем голыми руками под предлогом «зато не как все». — Знаете, у дураков есть преимущество: они не знают, что стена непробиваема, и поэтому всё равно продолжают в неё стучать. Если я начну бояться Харриса ещё до того, как мы сработались, то я уже проиграл… Да лучше получу по рукам, чем буду всю жизнь прятать их в карманы!       Новичок вдруг четко понимает, что диалог, начинающийся с руководства по уборке, принял неожиданный поворот: вновь из неоткуда всплывает имя Джона Дейви Харриса, что заставляет в окончательном порядке убедиться — мир = матрица, решившая глумиться над Ло, пока у него не отсохнут уши от имени напарника. Абсурд был настолько силён, что хотелось истерично рассмеяться — кажется, если один раз встретиться взглядом с Джоном, то он него отнюдь не отвяжешься.             — Просто физически невозможно, что в человеке столько яда. Не может же сосуд состоять из одного компонента — всегда присутствуют вторичные материалы. — Лололошка болтает ногами в воздухе, упираясь макушкой в сводчатое окно. — Да даже воздух состоит из смеси газов, что уж говорить про человека. Личность — это в первую очередь совокупность характеристик, и она не может состоять из меньшего концентрата яда и большего. Просто мягкие компоненты в душе Харриса спрятаны глубже, как у многих людей, и чтобы их заметить или сделать явными, нужно найти требуемую температуру, при которой внешняя оболочка сможет мягко оттаять… Понимаете, психология — она же как химия, только более многогранна. В ней элементы столь же ядовиты и колючи, порой тягучи и ранимы, но при должных условиях каждый из них имеет свойство распадаться, замерзать, воспламеняться и таить.       Пит ставит ведро на пол с безудержным хохотом, рвущимся наружу от безнадежности идеалов новичка, и опускает чуть ниже козырек кепки. Громогласный ропот металла о бетонную крошку резво приведет Лололошку в чувства, заставив от неожиданности стукнуться макушкой, чтобы последующие пять минут натирать до боли в суставах место ушиба.             — Ты определись уже: либо крестик сними, либо штаны надень. Эх, юношеский максимализм… Только, парень, давай без громких философских речей, когда тебя самого на противоречия поймать, как за лодыжку, — проще паренной репы? — Уборщик гнёт спину с едва слышимым «ой», когда позвоночник отзывается нутряным хрустом. — Пару минут назад костерил местных за то, что они по собственному желанию в бумажки превращаются, а ныне так громко Харриса защищаешь. Да твой Джон — главный в этой иерархии… То кричишь, что репутации цена грош, если за ней пустота, а сам пустоту отогревать и лезешь. Нет у напарничка твоего вторичных материалов, он ж их в шредер и пустил. Глядишь, как бы зубы об его холодность не сломал.       Пит вздыхает, глядя на глубоко задумавшегося Лололошку, который, однако, по-прежнему внимательно слушает мужчину, не пропуская ни одно его слова мимо ушей.             — Ты определись: либо ты функции презираешь, либо в каждой из них человечинку выискиваешь. Нельзя одной рукой клеймить систему, а другой — пытаться погладить её самого цепного пса. У Джона оболочка не оттаивает, сынок, только острее становится, когда её греть пытаются. Сначала со своими убеждениями разберись: то ли ты против машин, то ли ты за то, чтобы в каждой шестерёнке душу видеть. А пока ты мечешься — ты самая лёгкая добыча.       Слова — точнее, их жестокий смысл — режут ухо с размаху, не давая шанса на реабилитацию. Дейвисон вдруг чётко осознаёт, что защищал отнюдь не Харриса, а свои принципы, в которые напарник за короткий промежуток времени успел вживить мучительное сомнение. Но ранит совсем не джоновский нож, всунутый в сплетение моральных узлов, а колющее уразумение — Лололошка позволил этому случиться. Он предал себя и свои принципы от жалких точечных попыток Харриса сделать больно.

И у него этого получилось.

      Более того, он сделал это с изящным садизмом: не своими руками, а заставил самого Дейвисона отринуться и предать медленно протекающему забвению собственные идеалы. Ибо никто не может причинить вред без личностного на то согласия — обида и ущерб нашему «я» живут только внутри нас, а не в чужих поступках. А значит, Ло дал Джону отраду взять вверх над своим существом, проникнуть в голову и думствовать над тем, что для новичка ранее не требовало доказательств, как аксиома.       Смешнее всего было, что Лололошка не мог винить в этом напарника, потому что знал, что Харрис даже не пытался его сломать и просто был собой. Джон не выстраивал сложных психологических ловушек, не читал нотаций и не умолял Ло сменить точку зрения; лишь прошелся по его убеждениям высокомерным равнодушием, как наждаком по тонкой позолоте, и та осыпалась сама собой, обнажив неуверенность и страх. И самое унизительное заключалось в том, что Джон, вероятно, даже не заметил битвы за душу своего напарника. Для Харриса это был обычный вторник, очередная чашка кофе и пара едких замечаний в сторону бестолкового стажера, а Ло уже успел выстроить внутри целую трагедию, возвел напарника в абсолютное зло и тут же бросился зло оправдывать, лишь бы не признавать очевидного: внутренний стержень оказался на поверку гибкой ивовой веткой.       Пит, заметив, как побледнел парень, лишь тяжко вздохнул и похлопал его по колену заскорузлой ладонью.             — Ну, чего затих, парниша? — Голос старика смягчился. Пит встал во весь рост, кряхтя и потирая поясницу. — Ты не на Харриса злись, а на себя, что позволил ему в своей голове мебель переставлять. Тут либо ты сам себе хозяин, либо очередная строчка в отчёте, которую завтра сотрут и не вспомнят. Да ты только не расстраивайся, пять-шесть — а совесть-то не съесть, если её изначально не было. А у тебя она есть… Вот и мучайся теперь.       Пауза.             — Слушай, ты, милок, не подумай, что я с неба предвзятость к Харрису взял. Я не первый год тут работаю, у Джона был перед тобой первый и последний, не считая тебя, напарник, после которого его ни к кому в рабочем плане куратором не ставили. Говорят, у них такой конфликт произошел, там дело очень громкое.       Да только легче парню не стало. Ло совсем не горел желанием слышать ни о каком Джоне. Но ради приличия попытался криво улыбнуться, чувствуя себя оголенным, потому что его проблемы пытались рассмотреть под микроскопом. Жутко начинает зудеть кадык, который Лололошка заскребло пытался чесать. Между тем, как Дейвисон проходился изогнутыми ногтями по яремной ямки, засвербели и запястья, требуя такого же ласкового в своей жесткости внимания.        Ло неловко сглатывает, чувствуя, как глаза уборщика проходится по нему и, начиная редеть от накатываемого сочувствия, размокают, как мох под дождем. Приходиться применить грязный прием перевода темы под ликом услужливо интересующегося собеседника.             — Так как, говорите, называется это блюдо, которое вам так понравилось?

***

                  Джон Дейвисон Харрис едва ли не стекал по кожаному креслу, закинув ноги на полированный край стола. В руках он вертел ручку, тяжело вздыхая, когда та совершала кульбиты, словно некое прирученное животное. Он стрельнул глазами к окну, где в окно обреченно билась муха. Ей хотя бы было куда стремиться, а стремление Джона закончилось в душном кабинете. Скука для следователя была хуже смерти.             —… И тогда я сказала им, что это абсолютно недопустимо!.. Джонни, ты слушаешь? Эти отчеты по третьему сектору — это же форменное издевательство. Я провела над ними всю ночь, чтобы тебе не пришлось тратить ни секунды своего драгоценного…             — Молли, душа моя, — перебивает Харрис, не меняя позы. Ручка, вздымая в воздух, выстреливает в подставку и с раздражительным дребезжанием попадает в сам стаканчик с поразительной точностью. — Сколько раз я тебе говорил не называть меня «Джонни»? Ты когда мне справку с диагнозом своей деменции предоставишь, я, может, прощать такие пробелы начну, я же, в самом деле, не монстр.             — Джонн-… Джон, но я ведь не…             — Это сарказм, дура. — Харрис с неимоверной озлобленностью трёт переносицу, снимая оправу очков. — Мне теперь носить с собой табличку «сарказм» и каждый раз показывать, когда применяю его в речи? Ты звучишь как заевшая пластинка. И, честно говоря, пластинка была бы полезнее, потому что её хотя бы можно выключить.        Глаза Молли, подернутые влагой, возбужденно искали в лице Джона хоть каплю одобрения. Девушкой она была отнюдь вспыльчивой и не походила на мягких, стеснительных пташек, которые комплексуют даже вдохнуть: могла прикрикнуть без особых на то причин порой с излишним запалом. Рассвирепеть её не составляло труда, стоило только покуситься на её самобытную, с нотками истеричности, личность. Впрочем, понятие посягательства у Молли Мэй Лоуренс было довольно специфичным и неординарным — как правило, даже неправильный выдох в её сторону девушка могла встретить с избыточной прытью. По-настоящему безоружной она была лишь перед Харрисом, когда её пыл неведомым ей самой образом стихал, оставляя от цунами ярости мелкую рябь смущенной взволнованности. Не имея собственного ответа почему, в присутствие парня её возбудимость теряла кости.       Для Джона, однако, подлинность девчушки была не чем иным, как затянувшимся приступом дурновкусия, замешанным на неуклюжей лживости и девичьем бреде. Превращение в кроткую овечку подле ног Харриса не впечатляло, но изводило до белого каления очередной попыткой достучаться до его внимания карикатурным драматизмом. Кликушество Молли впрямь меркло перед взглядом следователя, а он, отрешённо созерцая, рассматривал поведение секретарши как самодеятельный и импровизированный спектакль, актриса которого упоительно надеялась на овации.             — Я просто хотела, чтобы всё было идеально. — Голос щекотливо дрогнул. — Я живу этим, Джон… Этой работой и графиками… Если бы ты только знал, как мне было тяжело сегодня утром, когда я поняла, что у меня заканчивается лекарство, которое помогает мне уснуть, и я всю ночь думала о том, что ты скажешь о сноске на сорок второй странице, потому что я готовила её очень долго, чтобы тебе понравилось.       Джон наконец соизволил поднять на Лоуренс взгляд, цепляясь за покрасневшие веки и нервно подрагивающую губу. Она дерзновенно возлагала надежды, что сентиментальный трепет хоть немного опалит душу Харрису, пока сама находилась в неустойчивой грани между рыданиями. Девушка доверяла свои слёзы тому, кто с натяжкой доверял ей даже отсчёты, тщетно выискивая взаимность от человека, слишком ревностно оберегавшего свои границы.             — Твоя личная аптека интересует меня еще меньше, чем твои сны, дорогая. Ты принесла отчет — положи его на стол и избавь меня от подробностей своего биологического существования. Мне плевать на твои бессонницы, если они не влияют на четкость шрифта в итоговой таблице. Ты здесь не для того, чтобы жить мной, а для того, чтобы цифры сходились. Если ты хочешь драмы, то иди в кружок самодеятельности, а хочешь работать — закрой рот и говори по существу.       Молли коротко, по-птичьи всхлипывает, в какой-то степени для удар под дых слаще любого комплимента, потому что он был нацелен в неё. Боль — единственная знакомая ей отродясь динамика с Харрисом, а если агония мучительно жрала внутренности, значит, связь была живая, в какой бы то форме не было.             — Ты такой прямой всегда. Я знала, что ты ставишь труд и эффективность на первое место, поэтому так неслась к тебе с бумагами, что на лестнице едва не разбилась… Надеялась — оценишь…             — Оценил я только то, что отсчёты полностью помяты и местами порванными. Я тебе на дворовую собаку похож, чтобы мне изодранные клочки давать? Если бы ты тратила на структуру доклада и хотя бы минимальную аккуратность столько же энергии, сколько на свои истеричные причитания, мне не пришлось бы сейчас бороться с желанием вышвырнуть этот мусор в бак вместе с твоим энтузиазмом. В следующий раз, Молли, если решишь разбиться, то делай это после того, как положишь папку на мой стол. Соблюдай приоритеты.       Она попятилась к выходу, светясь неким мученическим светом людей, добровольно приносящих себя в жертву чужому эго.             — Извини, Джон, молю! — Кидает она около двери, уже чуть ли не рыдая, решая переплавить отчаяние в праведный гнев: — Эти бумаги я не хотела мять и в жизни бы так не поступила нарочно! Меня несколько раз сбили на лестнице, а первый… Первый какой-то странный тип, одетый совершенно не подобающе следователю!..       Джон вздохнул, переводя взгляд на блондинку, застрявшую в дверях. Его взгляд отражал максимальную скуку и желание прекратить цирк, устроенный секретаршей.             — Потому что ходить нужно нормально, а не нестись. Нарочно, не нарочно — меня интересует результат, который, как я вижу, заключаются в том, что отсчёт помят. Просто признайте, что запнулись о собственное эго.             — Да нет же! — Молли вытерла глаза кулаком, её голос задрожал от яростной обиды. — Он выглядел как подросток! Огромная голубая клетчатая куртка, в которой можно похоронить двоих, какие-то шорты с дурацкими нашивками… А на ногах — это же просто издевательство!.. Какой-то четырнадцатилетний ребёнок, а не уборщик!       Джон, собиравшийся безучастно обрубить Молли, чтобы не делать её присутствие более обременительным для них двоих, замер с кольцом, которое тёр на пальце. В голове нарисовалась отчетливая картинка, на которой лицо отобразилось в мельчайших подробностях, хотя девчушка ни словом не обмолвилась о лике парня. Скука, секунду назад казавшаяся Джону вечной, осыпалась сухой штукатуркой. Он медленно убрал ноги с края полированного стола без привычного изящества, с какой-то новой и пружинистой скоростью. Лицо очистилось от гримасы брезгливости, став пугающе сосредоточенным.       Молли, тяжело дышащая, застыла в ожидании стандартного желчного комментария, но Харрис молчал, лицо которого, обычно выражавшее лишь разные степени пресыщенности, вдруг стало походить на чистый лист, на котором проступали чернила нового ещё не понятного ей азарта. В нём проснулся интерес, на который Молли уповала в своих девичьих фантазиях, однако, кажется, ошиблась в его векторе: он был обусловлен корыстном интересом игрока, увидевшего на поле фигуру, способную перевернуть скучную партию. Внимание к секретарше на данный момент разрослось сторицей, словно сорняк, однако не такой, какой бы хотела Лоуренс, а чисто функциональный, чтобы выжать из неё больше деталей, как из свидетеля. Молли ведь в каждой пробке затычка, та ещё сплетница, как же Джон раньше не догадался обратиться к этой мушке? Будет полезна хоть чем-то.        Мнимую небрежность сменила собранность, а в глазах вспыхнул алчный огонёк; маска безразличия упала, обнажив охотника, учуявшего след.             — О-о-о? — Голос Харриса стал на полтона мягче, выдавая некую участливость, которую однажды так желала услышать из уст Джона Молли. — Так тебя сбил… Уборщик? — Джон насмешливо фыркает. Ну и кличка для Лололошки, точно подходит. — Позволь выразить сочувствие, Молли. Неприятно, когда портят столь элегантный наряд и отсчёты. Скажи, а этот болван куда направился?       Молли, не ожидая внезапной особой сердечности, смутилась. От неожиданности щёки её залил яркий румянец, и она взяла прядь своих золотистых волн, прикрыла ею рот, пытаясь скрыть зарождающуюся улыбку и дрожь волнения. Сладострастные мечты девчушки годами пылившиеся на задворках сознания, в одно мгновение расцвели ядовито-розовым цветом, застилая взор туманом самообмана. Она не видела, как в зрачках Джона, словно в объективе микроскопа, отражалась лишь жадная жажда информации и «мягкость» была не более чем хорошо смазанным цинизмом.             — Мистер Харрис, вы?.. — в голосе зазвенели нотки подобострастной надежды. — Хотите защитить меня и дать ему отпор?        В её воображении девчушки разворачивалась картина, где блистательный Джон Дейви Харрис вызывал на дуэль неведомого обидчика, чтобы отстоять её честь.       Джон мысленно цокнул. Нет, дорогая, я просто хочу найти этого болвана и надеть на него служебный поводок. Ты слишком самовлюблённа, чтобы понять простейшую мотивацию. Но вслух он произнёс с лёгкой и ободряющей улыбкой:             — Нечто подобное. Не вдавайся в подробности, нет смысла лишний раз напрягать немногочисленные извилины. Будь так добра, покажи, где его видела? Я настаиваю.       Молли, конечно, не услышала ничего, кроме музыки своих фантазий, с пылающим лицом да сияющими глазами кивнула. Капризные измышления угодливо подсовывали сюжеты сопливых романов, от которых девичий мозг стал плавиться в липкую, сладкую жижицу. Грациозно развернувшись, Лоуренс вышла в коридор, ждя Харриса, счастливая быть избранной проводницей для своего кумира. Ослеплённая пламенным, хоть и абсолютно ошибочным, обожанием человека, видевшего в ней инструмент для кровной мести, Молли без задний мысли повела Джона к неотесанному обидчику.             

***

      Лололошка, всё также привалившись к окно, сжимал в руке изрядно помятую булочку с маком, которой поделился Пит. Откусив добротную половину, Дейвисон хихикает, пытаясь не подавиться.             — Да ладно, Пит, — прыскает Лололошка, заходясь хохотом, который проходит по коридору эхом, абсолютно не надлежавшим следователю. — Прям в воду?       Уборщик, корчась от смеха, потирает грязной тряпочкой слёзы, которые выходят из глаз четой. Швабра, на которую опирался Пит, бьётся мопом плашмя о плитку пола, вызывая по коридору прибойный стук, словно волн о камни.             — Клянусь тебе, парень! Летит он, значит-с, важный такой, галстук назад, листками машет… И прямо в мыльную воду рожей — плюх! — Изображает руками масштаб катастрофы, нелепо пародируя лицо и движения «жертвы» обстоятельств. — Ты бы видел его лицо!       Ло хихикает, очередной раз откусив булку, уплетая её с максимально беззаботными видом. Дейвисон, дожевывая последний кусок и слизывая мак с пальца, весело подтолкнул уборщика локтем в бок. Не обремененный чинопочитанием голос рикошетил от стен, заставляя редких прохожих вжимать головы в плечи.             — Всё равно никто не заметит, если кто-то лишний раз шлепнется в лужу. Вот скажи, разве может у нормального человека быть столько пафоса в одной только походке? Это же не следователи, это какие-то…             — …Издержки воспитания и избыток свободного времени?.. Отнюдь.             — Да! — Ло мальчишески хихикает, открывая глаза на Пита. — А знаешь, мне кажется, если у многих здесь за глаза времени обвинять во всех грехах людей, то его стоит потратить более должным и продуктивным образом. Хотя бы, не знаю, новые таланты в себе найти. Как им самим нескучно в одной только работе вязнуть? Я правда не люблю обсуждать и уж тем более осуждать людей, но в этом плане, скорее, выношу своё собственное мнение по поводу того, как ужасно утомительно быть простой функцией.             — Субъективное мнение — хороший катализатор чужой точки зрения в теме, в которой невозможно достичь полной объективности. Полностью согласен, зачем же уличать себя собственноручно в сплетнях за спиной? Намного благоразумнее предвзятость называть детищем вкусовщины. Удобно.       Лололошка хмуриться, пытаясь переварить внезапный поток слов от Пита. За немногочисленное время, которое они отсидели вместе, болтая на разные темы, Дейвисону казалось, что он привык к неожиданным и разительным переменам в поведении старика. Но, как показало нынешнее изречение, следователь достаточно быстро понял, что ошибался.       Переводя с нелепой улыбкой взгляд на уборщика, готовясь сделать резонное замечание, как достаточно быстро замечает бледное лицо уборщика и закрытый рот.             — Действительно, лучше раскрывать в себе новые таланты, чем стать квалифицированным работником со стабильным доходом. Конечно, наши сотрудники должны последовать вашему примеру: я уже наслышан о вашем таланте сбивать с ног моих сотрудников. Думаю, всему отделу непременно стоит взять у вас курсы.       Лололошка, застыв с хлебобулочным изделием во рту, резко переводит взгляд на уборщика, который судорожно сжимал черенок от швабры, надеясь, что он сработает как громоотвод. За спиной Пита вдруг появляется стройная фигура, на лице которой виднеется плутовской оскал в гнусной пародии на улыбку.

Джон Дейви Харрис

      Появляется вдруг стойкое ощущение, что его фигура претворилась в реальность из недавного разговора с уборщиком. По его затылку пробежал холодок             — Продолжайте, — мягко и ласково добавляет Джон, наклоняя чуть голову к плечу уборщика, заставляя мужчину содрогнуться. — Про функции было особенно увлекательно. Мне как раз не хватало свежего взгляда со дна пищевой цепочки нашего управления… Спешу заметить, мистер Лололошка, что подоконники созданы для цветов, а не чтобы на них сидеть дипломированному специалисту. Гравитация — вещь суровая, но мой характер, как вы скоро убедитесь, куда менее милосерден к тем, кто путает рабочую дисциплину с пикником на обочине жизни… Или вам нужна помощь, чтобы обрести почву под ногами? Уверен, Пит с радостью подставит вам свою швабру в качестве опоры.             — Гравитация — вещь предсказуемая, мистер Харрис, в отличие от людей. Вы вот сейчас пытаетесь меня заморозить, но забываете, что лед — это тоже просто вода, только в очень неуютном состоянии.       Лололошка, спрыгивая с подоконника, вздохнул, кинув опасливый взгляд в сторону Джона. Изящно выгнувшись в идеальную линию, Харрис выпорхнул из-за спины Пита и юркнул ближе к Дейвисону. Он, запекшись в улыбке, чуть наклонился вперёд, заставляя Ло выгнуться поясницей назад — следователь часто отдавал предпочтения хищному вмешательству в личные границы, показывая свою власть. Лица оказываются близко к друг другу.       Тишина. Никто из них не вздумает отстраняться.       Воздух сделался калёным, словно предгрозовое марево в вересковой пустоши. Атмосфера напоминала затишье перед бурей, точно стихия ждала своего часа, чтобы сорваться с цепи и пустить свою разрушающую силу в догонку попутному ветру. В голову Харрису ударило пьянящие возбуждение от своей власти, упиваясь вынужденным изломом чужого тела. В рабской покорности позвоночника новичка под воздействием собственной воли было что-то донельзя хмелящие рассудок тёмным величием. Лололошка же, осквёрненный быть прогнутым под посторонним воздействием, свёл брови к переносице, пытаясь разгадать загадку рассеявшегося на алчное удовольствие лицо напарника.       Пожалуй, безропотность агнцов была следствием не столько мягкости, сколько твердости двух характеров — они, подобно безумцам, танцующим над пропастью хрустального моста, смотрели друг другу в глаза чересчур смиренно. Никто не отводил взора, меря оппонента соколиным взглядом. Гляделки стали более утонченными и, будучи необговоренными, в конце концов затронули их двоих, возводя негласное правило: тот, кто первый отвёдет взгляд, сделает чувство собственного достоинства пушечным мясом этого боя, поданным на обед победителю.       Карие глаза Джона были похожи в своей цепкости на жженый сахар, ставший причиной немалых пожаров, — как правило, сладкий и тающий во рту, но, попробовав, понимаешь, что отдаёт горечью, которая сводит челюсть и сшивает своей едкостью обугленный язык с разорванной гортанью. Иссиня-чёрные радужки Лололошки же больше походили на застывшую под зимним небом ртуть — неопасную, если намеренно не прижигать её углём. Уповая на то, что замёрзший металл не может причинить увечья, люди часто забывают, что если пытаться умышленно его воспламенить, ртуть без труда обращается в жидкое состояние, в котором образует высокотоксичные пары, опасные для жизни.       Вопреки всему благоразумию, которое тонуло в дрожащих на глазах бликах, Лололошка и Джон продолжали скверно смотреть друг на друга: один — нетипично серьёзно для своего прикида, второй — излишне гадливо и насмехаючись. Харрис скалился во все тридцать три зуба, сведя бровки в мнимом сочувствии, пока Дейвисон сжимал губы в тонкую полоску, хмуря визуально заостренные глазки.       Так близко находились только пылкие любовники. Так ненавистно сопротивлялись лишь серийный убийца и тщеславный промышленник мрачными дельцами. И каждый из них отнюдь был готов истлеть во взаимоуничтожающем взгляде, нежели отвести глаза и признать себя позорно проигравшим.       Харрис наклоняется ещё ближе, пытаясь доказать свою доминантность. Однако Ло некуда пятиться и остаётся только насупиться сильнее, периферией замечая харрисовскую подрагивающую нижнюю губу от сатанинского хохота, стоящего скрывать Джону немало усилий. Гений, не сводя глаз, меняет траекторию своего подбородка, наклоняясь к уху Лололошки, чтобы обжечь горячим дыханием и…             — Джон, постойте! Он того не стоит! Я уже почти простила ему свои колготки!       Молли, держась за сердце, сияет мнимым самолюбием, следствием которого является по-глупому придуманная собой же история любви. Лоуренс, смыв границы между реальностью и своими бестолковыми измышлениями, крутившимися лишь около розовых сопель и голосистых серенад под окнами, взаправду верит — Джон благородно защищает её честь в поединке с обидчиком.       Дьявольская усмешка тотчас стекает по скуле, обращаясь текучим фаршем нелепости. В глазах вспыхивает яростный огонь, и Джону приходится отлучить свой взор на блондинку, несуразно стоящую вдалеке. Лололошка, едва заметно выдыхает, опустив голову и легально отведя взор. Кажется, проигравшими они остаётся вдвоем из-за невесть почему подскочившего самомнения наштукатуренной Лоуренс.             — Я говорила, — обращается девчушка к Лололошке, расставив руки в боки с максимально напыщенным пафосом, — Что тебе это не сойдет с рук! Но, так уж и быть, прощу тебе, ветошь. Видишь, какая я благородная, Джон? Можешь не марать руки о этого грязного и неотесанного болвана!       Вульгарно вызывающий голос Молли заставляет поднять взгляд Дейвисона, поморщившись от не вкрадчивого ожидания одобрения с чужой стороны, точно собачка на привязи. Однако последующее предложение заставляет Ло вскинуть брови в сдержанном удивлении — неужели Харрис пришёл защищать честь девушки по её первому же зову? Закрадывается мимолётное сомнение, что он, Дейвисон, недоглядел на безымянном пальце напарника кольцо. Но наивное предположение тут же вдребезги, не успев осязаемо отозваться в сознание, разбивают о реальность:              — Ты только что сказали мне «можешь», Молли?       Следователь делает шаг в её сторону. Лололошка в это время оглядывается, не замечая на обозримом горизонте знакомую фигуру Пита, быстро понимая, что он спас себя под шумок.       Слова Молли возымели эффект ведра ледяной воды, вылитого на раскалённую сталь: вместо облегчения последовал удушливый и ядовитый пар. Парень не спеша, скрежеща зубами, подошёл ближе к секретарше.             — Твоя поразительная способность путать государственную службу с дешёвым дамским романом в мягкой обложке перешла все границы допустимого абсурда! — Харрис выпрямился, поправляя манжеты с такой яростью, будто хотел содрать кожу. — Молли, чтобы я начал защищать чью-то честь, для начала нужно убедиться в её наличии, а не в наличии дырок на трикотажных изделиях.       Он вновь перевёл взгляд на Лололошку, который всё ещё стоял рядом, едва сдерживая двусмысленную усмешку, что взбесило Джона окончательно: чувствовать себя в глазах новичка верным псом секретарши — сейчас ему нужно было меньше всего.       Дейвисон же, хмыкая, окончательно решает не удостаивать Джона исключительной серьёзности, чтобы лишний раз некстати не нагнать себе на голову шум. Бесповоротно расклеванный домысел о связи двух персон вне работы заставляет терять интерес к ситуации, предпочитая тому любование в окно. Лололошка не любил наблюдать за унижением других и обычно вполне непринужденно вмешивался, но, кажется, в этой ситуации профессионально даёт заднюю под уважительным предлогом «сама нарвалась». Впрочем, чтобы не ломать себе уши о чужие крики и не быть свидетелем подания эго девушки (конечно, в первую очередь, с целью не смущать её своим присутствием), он надевает на голову наушники, делая искусный вид прослушивания музыки, которая, в существе, не играла.             — Единственное, что я сейчас боюсь замарать — это свой рассудок о твою беспросветную тупость. — Харрис, ослёпленный горькой яростью и чувством собственной униженности из-за лощенной девчушки, не замечает, что новичок демонстративно отворачивается от парочки, которую изначально вполне себе доверчиво принял за голубков. Тем не менее, даже если бы он и заметил нахальную скуки новичка, законные претензии к Лоуренс бы иметь не перестал. — Если я ещё раз услышу из твоих уст этот рыночный лексикон или, упаси бог, намёк на то, что я действую по твоему «дозволению»… Ты будешь искать новую работу так же быстро, как парень бегает по лестницам. С глаз моих! Пока я не решил, что твое присутствие слишком дорогое удовольствие для налогоплательщиков.       Для Молли трагическая неожиданность в лице грубости своего кумира, направленная на неё, определяется как внезапная и ничем необусловленная смена настроения, будто она не работала несколько лет бок о бок с Джоном, чтобы не иметь хотя бы малейшего представления о его характере, который, впрочем, запомнить было слишком легко. Как легко, в самом деле, было заставить забыть секретаршу о подлинном лике следователя — хватает одной двусмысленный фразы, чтобы дать повод расплыться в фантазиях о принце на белом коне, словно всё сделанные ранее попрекания никогда не звучали в её адрес.

Человеческая память обладает пугающей пластичностью: она способна по щелчку пальца забывать рванные рубцы от клинка, несовместимые с жизнью, едва ли стоит умертвившей их руке тут же приняться зализывает раны путём деланных извинений.

            — Простите, мистер Харрис, я просто… Сама не своя после этого утра! Этот… этот юноша меня так напугал, так вывел из равновесия, что я ляпнула первое, что пришло в голову! Я никогда бы не посмела указывать вам, вы же знаете… Вы мой единственный авторитет, я просто хотела быть полезной! Пожалуйста, Джон, не увольняйте меня, я… Я не переживу вашего разочарования!             — Тогда убирайся прочь! Ты меня разочаровываешь и позоришь перед новым коллегой. Разве ты не можешь быть просто нормальной ассистенткой? Мне тебя что, заменить на более компетентного человека, кто может выполнять команды более чем кристально ясно и без ненужного скуления?       Крики, однако, опаляют старательный вид Лололошки занятости счётом капель на окне неприличное количество раз, делая напускное равнодушие невыносимым. Сколь не крути, в груди начанало саднить знатно, карая за невыполненную попытку хотя бы поддержать девчонку. Слушая её сердечные причитания становилось худо на физическом плане, пока Ло не решает вмешаться, но делает это слишком поздно.       Было видно, как Молли досадно, и она, точно загнанный зверь в клетке, не хотела разочаровывать своего кумира. И хотя следователь даже пальцем до неё не дотронулся, она, видимо прекрасно зная, что праведные слова Джона не были просто угрозой, — а может, и не предполагал вовсе их серьезность, просто боясь самого окончательного слова «уволю» — тотчас забормотав извинения, побежала с глаз долой на невесть какой крестовой поход.             — Боже, — выдыхает Харрис, наконец скинув первый ненужный балласт, потирает переносицу и шепчет тише, еле слышно даже для себя: — До чего же утомительно быть чьим-то богом…       Вновь поворачиваясь к новичку и улыбаясь так лучезарно, что, казалось, от искусственного света в коридоре должно было стать теплее, однако воздух становится разряженнее. Джон даже слегка жмурился, отчасти чтобы этот свет не резал ему глаза, отчасти — чтобы не встречаться взглядом с тем, кто стоял перед ним. И всё же, сквозь узкую щель ресниц он улавливал каждую деталь, отчего веко едва заметно дёргается, стоило только сфокусироваться на неказистую фигуру.             — Понимаешь ли, иногда побрякушки бывают такими навязчивыми: шумят, путаются под ногами. Лучше убрать их подальше, чтобы не мешали серьёзному разговору.       Ло ощущает физическую боль в поперечных отростках поясницы, как ножом по мясу. Всё ещё придерживаясь своей до безобразия шаткой и неуверенной теории по поводу наличия у гения сердца, поворачивается и, стараясь обуздать боль безучастия, ловчиться поймать напарника на скупой эмпатии:             — Зачем же вы всё-таки с ней так? Выкрикнула не подумав, не конец же света? Можно было спокойно всё обсудить, а не кричать так сильно, что даже я через наушники слышал… Она, вроде, тянется к вам, — и я вполне понимаю её стремление к авторитетной и харизматичной личности, — но нельзя же человека так словами убивать? Они же больнее ранят: убить — это окончательно, а сказать — это навечно.       Вспыхивает вдруг неодолимое желание размазать новичка по стенке за беззастенчивую лесть и засунуть ему же в глотку свои нравоучительные, философские речи, но Харрис насильственно по отношению к себе его душит. Хотя бы из соображений, что прелюдия к светской и располагающей беседе не составляют желанный для самого следователя кровный бой, а манипуляция скрытым воздействием сама себя не заставить действовать в харрисовских интересах. Джон до последнего не хотел переходить на эту часть плана, но суровая реальность заставляет.             — Лололошка, кажется, так?       Лололошка коротко и безучастно кивает, уповая на хоть толику сочувствия к девушке. Но всё, о чем думает Джон — имя вызывает нелепое дежавю из детство, будто подобное недоразумение Харрис когда-то, ещё не умея выговаривать чётко звуки, повторял из-за детской адаптации речевого аппарата в попытках сказать хоть что-то. Впрочем, даже тогда случайные звуки младенца звучали более благородно, чем вопиющая бессмыслица имени (только подумать: чуть ли не лица репутации!).       Спокойствие, Харрис.       Вдох-выдох       Вдох       Выдох.       В конце концов, человек с двумя учеными степенями и образцовой репутацией способен вынести кратковременное соседство с… Этим. Имя казалось фонетическим недоразумением, но он утешал себя мыслью, что это ненадолго: в его планах не было места ни для повторного произнесения этого набора звуков, ни для какого-либо контакта с его обладателем. Сама мысль о совместной работе вызывала досаду, граничащей с физическое отторжение.       Харрис коротко кашляет в кулак, окончательно выравнивая внутренние весы. Бесполезный балласт нужно было сбросить как можно скорее, пока следователь сам не начнёт запинаться в собственном имени, вспоминая несуразную брехню о напарнике.             — Послушай, Лололошка, — проступили паточные и отеческие нотки, от которых за версту несло фальшью. Но Харрис и не собирался их шлифовать — для придурка и такая приманка вполне весома. Он сокращает дистанцию, и хотя новичок инстинктивно подобрался, лицо сохраняет вызывающую невпечатлительность. — Мы ведь оба понимаем, что в этом тандеме один из нас неизбежно станет балластом. Ты здесь без году неделя, опыта у тебя — кот наплакал, да и, — Харрис позволил себе снисходительный смешок, — Судя по экзотичному виду, искреннего желания вязнуть в этой рутине не больше, чем у меня — желания носить полосатые гетры. А я же — профессионал.       Джон с балетной грацией вытягивает руку для рукопожатия, в котором читалось не партнерство, а милостивое предложение капитулировать. Лололошка опасливо наблюдает за ним, точно за гадюкой, уже вещая о недоверии.       В памяти Харриса всплыли обрывки офисных сплетен после летнего собеседования Ло, аки мусор, на который он обычно не тратил и секунды своего драгоценного времени. Говорили, что этот мальчишка, исходя из опыта работы в прошлой конторе, бросается на самую грязную работу, за которую не взялся бы даже последний стажер. И делает это… Просто так? Бесплатно? Подобный уровень дефицита самоуважения вызывал у Джона лишь брезгливое недоумение. Для человека, чье время и лояльность имели четкий прайс-лист с длинным рядом нулей, такая святость отдавала либо патологией, либо крайне хитрым расчетом. Наверняка альтруизм был лишь инвестицией в будущие одолжения, ибо такая логика была Харрису куда ближе и понятнее.       — Поверь, для общего блага будет лучше, если ты доверяешь это дело мне. А ты сможешь продолжить… Искать себя, к примеру. Как желал всем в этой компании. Желательно где-нибудь подальше от моего кабинета.       Лололошка глядел на протянутую ладонь долгие несколько секунд. Харрис, зная по опыту, тишина для болванов — пытка похлеще каленого железа, поэтому замер в выжидательной позе. В пустой голове новичка, где мыслям, судя по всему, было слишком просторно и одиноко, должно было заскрежетать сомнение. Джон запечатывает губы в едва заметную линию, решив молчать до победного: побеждал тот, кто меньше всего нуждался в чужом одобрении. Люди, не выдерживая молчание, начинают подыскивать слова, чтобы заполнить пустоту и, по всем законам жанра, позорно капитулировать. Шестеренки в голове Харриса одобрительно пощелкивают, предвкушая скорую победу.       Вдруг Дейвисон с детской медлительностью протягивает руку в ответ, касаясь ладони следователя в мягком, лишенном всякой агрессии жесте. Это заставило Джона с плохо скрываемой брезгливостью поморщиться шершавости рук новичка. Соблазн тотчас сорваться с места и помчаться вдогонку к раковине с мылом, лишь бы искоренить липкое касание, тяготило и без того обременяющее присутствие в душном коридоре. Сил, растраченных на напускную вежливость, едва ли хватило, чтобы утешить себя мыслью о согласие новичка выкинуть свою страсть в мусорку и добровольно уйти с дела.             — О-о-о, мистер Харрис, вы такой проницательный! — Лололошка вдруг просиял, принимая выражение блаженного идиотизма, которое обычно выводит интеллектуалов из себя, и затряс руку напарнику с энтузиазмом деревенского родственника. — Вы правы, опыта у меня — всего ничего, и гетры действительно на любителя, тут я с вами согласен.       Харрис открывает рот, чтобы произнести финальное «свободен», но Лололошка не разжимает руку, заставляя захлебываться Харриса в асфиксии от долгого контакта. Но ладонь убрать себе не позволяет: чужие пальцы сцепились на его кисти с бульдожьей хваткой, диссонирующей со вздорным видом парня. Джон исступленно смотрит на соединенные руки, и по позвоночнику пробегает волна парализующего ужаса, из-за игол которых рука дергаётся.       Глаза Лололошки остервенело свернули что совершенно не вязалось с образом наивной ветоши.             — Как хорошо, что вы — такой маститый профессионал. Это же просто подарок судьбы! Значит, под вашим чутким руководством я научусь всему в десять раз быстрее. Чтобы я перестал быть балластом, мне нужно… ну, поработать с лучшими!       Дейвисон убирает ладонь, заставляя Джона незамедлительно скрыть свою руку за спину, где брезгливо потирает её об одежду. Ладонь, даже в перчатке, ноет от не по-детски сильного и варварского рукопожатия, будто Лололошка горел желанием сломать ему ладьевидную кость. Вслед за ней заходится в предсмертной судороге и его естество. Отчасти саднящая агония собственного эго изнемогает от безобразного поведения Ло, который бестактно продолжает млеть в клиническом идиотизме, отчасти — от истины: вступая в игру с кем-то вроде Лололошки, полагаться на благосклонность фортуны было актом высшего безрассудства; затея изначально обреченная, едва не сказать — граничащая с добровольным безумием.             — Так что я с радостью принимаю ваше предложение… о сотрудничестве! — Ло выделил последнее слово с особой, соприкасающейся с издевательской, нежностью. — Раз уж вы такой добряк, что решили взять всё сложное на себя, я буду на подхвате! Принесу, подам, в архивах покопаюсь. Вы же сами видели, я с Питом на короткой ноге, мне это только в радость. Знаете, мне кажется, я прямо сейчас себя нашел именно здесь. Рядом с вами. Спасибо за рукопожатие, это было очень вдохновляюще. Я теперь чувствую, что мы с вами — настоящая команда.       Ласковый тон, поданный напускным любезничеством, встаёт поперек горла колючей желчью. Он использовал его же снисходительность, чтобы намертво приклеиться к делу, обернув манипуляцию Джона против него самого. Кроме того, это было сделано с такой искусностью дипломата, что Харрис, дважды образованный человек с немалыми престижами младых ногтей, не смог изъяснить себе — на деле ли Лололошка был таким доверчивым дураком, отличающимся дюжиной горсток оптимизма, или насмешливо, как некое Божество, решил считаться с его, джоновской, умелой манипуляцией, дескать, «я вижу её и мне всё равно»? Было вопиюще абсурдно осознавать, что Харрис, в существе, ничего не осознал вовсе и одновременно понял абсолютно всё, до каждой мелочи в стратегии новичка. Следователь не мог прийти к взвешенному решению: то ли Дейвисон был белой розой с едва заметными шипами, то ли — костяными шипами с еле видимой майской розой.

Стратегию Харриса используют против него.

На удивление, мастер не разбирает почерка новичка и его цель.

      Приходя в себя от по-юношески курьезного взгляда новичка, Харрис презрительно фыркает, не находя в себе ни силы, ни желания расхлёбывать по ложке отяготительный цирк, устроенный напарником. Тактика угрюмого молчания избирается на уровне рефлекса, доведённого до автоматизма, — если сделаешь вид, что не замечаешь шума, он сам плавно сведётся на нет.       План «А» провалился — что ж, есть план «Б».       Бесцеремонно Джон достаёт пачку купюр из кармана, небрежно считая бумажки наспех (профессионально делая вид, как в фильмах). Лололошка открывает рот для изречений, но ему его гордо закрывают, всучивая солидную пачку в руку.             — Назови цену. Сколько ты хочешь за то, чтобы уйти с этого дела? Не беспокойся, твоего формального присутствия в отчётах будет достаточно. Физическое же, полагаю, излишне.       Дейвисон невнятно кивает, сбитый с толку жжением, бьющим омертвленной болью в ладонь, от, казалось бы, простых купюр. Однако Джон уже перекладывает пачку из руки в руку, прижимая их к чужой ладони своей. Губы гения снова тронула та же мёртвенная улыбка, от которой терялось вера в истинное человечество, даже когда озабоченность вынужденным физическим контактом вновь бьёт ключом, разливаясь агонией по точке соприкосновения.             — Знаешь, мне нравится в современном рынке товаров то, что любую игрушку можно приобрести за определённую сумму. Но это так, к слову… Просто делюсь впечатлением.       Харрису вполне быстро надоедает играть в праведного и благовоспитанного священника, избирая тому быстрейшее решения проблемы в лице заядло утомившего новичка — взятка.       Дейвисон, однако, ведомый животным импульсом, отдергивает от очага возгорания руку, заставляя Харриса нещадно удивиться тому, как по-испуганному Ло отшатывается от денег. Для новичка деньги, полученные в данной ситуации, сродни карательному отростку, который цепляется за сплетение и волочит свои истертые в кровь края, чтобы замарать девственную душу; унизить и беспардонно осквернить незапятнанную честь. Будто это не деньги, а остывающий труп, который Джон хотел переложить на его плечи.       Пальцы судорожно скрючились, точно пытаясь стряхнуть с себя невидимую копоть. Дейвисон смотрел на свою руку, словно на копошащихся в гнили червей, по ошибке заглянув под сорванную половицу. Воздух, и без того пропитанный дождевой сыростью даже в помещение вместе с харрисовским цинизмом, окончательно скис.             — Вы… — Голос прозвучал хрипло и надломленно, будто слова с трудом пробивались сквозь вставший в горле затор. Однако вполне быстро принял более четкий обертон: — Вы действительно думаете, что всё в этом мире имеет инвентарный номер и ценник? А если игрушка оказалась сломанной ещё до покупки? Или, может, у кошелька недостаточно раздутое эго, чтобы вместить цену, которую я на самом деле запрашиваю? И это цена — нематериальное. Оставьте свои бумажки себе и купите на них новый пластырь для своей совести — боюсь, старый уже совсем прогнил. А с дела я не уйду не потому, что хочу вам мешать, а потому что верю: вы гораздо лучше, чем та маска, которую вы сейчас так судорожно натягиваете.       Харрис застыл сродни оцепенению механизма, в который швырнули горсть песка. Финальное «свободен» так и осталось невысказанным, умерев где-то в районе нёба и растворившись в горле. На место слов пришло нечто едкое, заставляющее кровь в жилах превратиться в битое стекло. Речь бесцеремонно вскрыла его грудную клетку тупым клинком, копаясь в жжении, которое тщательно заливали ядом.             — Вы поразительно самонадеянны в своем невежестве, Лололошка. — Голос — звук сломанного крыла, не иначе. — Верить в чью-то добродетель — клинический диагноз. Моя совесть, как вы изволили выразиться, не нуждается в дешевых пластырях. Она давно ампутирована за ненадобностью, чтобы не мешать раскрывать дела.       Взгляд визуально тяготила отнюдь не гадливости, но чистая ненависть за то, что его посмели пожалеть. Улыбка, давшая глубокую трещину, от которой, по идеи, она должна была рухнуть в ту же секунду, всё ещё капризно держится за уязвленное естество и скребёт колкими краями об эго. Но давать отрады видеть, в какую жалкую кашицу претворился оскал, совсем не хотелось — напротив, казалось, показав смывающуюся жгучей болью и желанием мелкой мести улыбку, авторитет Джона Дейви Харриса, побитый ещё при первой встрече, окончательно рассыплется в труху.             — Да у нас прямо маскарад — вы так считаете, мистер Дейвисон, говоря про маски? Я уже достиг того потолка, где необходимость в маскировке отпадает сама собой. Мне не нужна защитная плёнка, чтобы сохранить свою ценность, потому что гениальность вшита в мою подкладку и течёт по моим венам. Вы привыкли, что редкие экземпляры прячутся за дешевым пластиком из страха быть оскверненными, но это лишь потому, что вы никогда не держали в руках нечто по-настоящему совершенное. Я существую вне категорий подвоха и искренности. Я таков, какой есть, и если ваш разум не способен вместить этот факт без поиска двойного дна — это исключительно ваша когнитивная недостаточность. — Джон протягивает деньги второй раз, мысленно браня себя за то, что повторяет ещё раз. — Я даю вам единственный шанс пересмотреть фатальный поход в альтруизм. Либо эти деньги становятся вашим билетом в спокойную жизнь, либо вы выбираете путь функции, которую я сотру в порошок при первом же удобном случае. Решайте сейчас же. Всё в этом мире возможно купить за деньги: все продаются, стоит лишь положить купюры им в рот.       Лололошка качает головой и неуверенно принимает половину купюр, скручивая их.             — Вы вдвое уменьшили цену собственного достоинства. — Харрис победно хохочет. — Брали бы всё, Лололошка. Поверьте, ваша истина не стоит и четверти того, что сейчас лежит в кармане.             — Я добьюсь того, чтобы вы осознали простую истину, мистер Харрис…       Джон хмыкает и, едко улыбаясь и уже смакуя на языке вкус грядущего торжества, открывает рот, чтобы окончательно сплюнуть скопившуюся внутреннюю желчь на новичка, облекая своё превосходство в уничтожающую тираду. Атмосфера уже пылает снобизмом, как вдруг под ложечкой сладко и опасно ёкает инстинкт, опоздавший на долю секунды.       Лололошка сокращает дистанцию в одно смазанное и противоестественно быстрое движение. Харрис даже не успевает возмущённо вскинуть брови, как вместо слов в гортань Джона врывается нечто сухое и омерзительно безвкусное. Джон давится, судорожно дёргая кадыком, в то время как чужие пальцы заботливым жестом проталкивают инородное тело глубже, заставляя челюсть замереть в унизительном оскале. В ушах звенит от прилившей к лицу крови, и Харрис смотрит перед собой широко распахнутыми, остекленевшими от шока глазами, не в силах издать ни звука. Сквозь пелену подступающей асфиксии он видит, как Лололошка, не отводя застывшего взгляда, медленно убирает руку, оставляя Джона захлёбываться собственной жадностью, воплощённой в бумаге.             — …У иных рот для того, чтобы говорить правду, а не чтобы затыкать его сомнительным капиталом.        Голос до абсурдности бесстрастный. Джон ощущает, как глаза горят более не от влажных слёз, полученных вследствие пробки из денег, а от каленой ярости — как может человек, только что всунувший пачку купюр в горло предполагаемому напарнику, так спокойно рассуждать, будто ничего не произошло?       Джон вытаскивает купюры, чувствуя, как унижение липким слоем мажется к эпидермису, и хочет прямо сейчас разорвать беспощадно равнодушного новичка. Несмотря на извлечение инородного предмета, типографская краска жжёт слизистую, а кляп из сотенных бумажек, которые он так пафосно предлагал в качестве билета, даже будучи вне горла, теперь надёжно хранят его молчание. Харрис пытается заговорить, но лишь издаёт глухой утробный хрип, пока Ло, поправив рубашку, делает шаг назад, любуясь делом своих рук с некой печалью.       Священный трепет перед гением во плоти был растоптан. Ныне в коридоре стоял лишь задыхающийся человек в дорогом пальто, чей рот был набит единственным, во что он искренне верил, — следователь это ощущал даже после извлечения денег.             — Вы сами сказали, мистер Харрис, что все продаются, стоит лишь положить купюры им в рот. — Ло вздыхает. — Зачем вы это делаете? Зачем так старательно пытаетесь… Убить в себе человека?       Лололошка разворачивается и начинает уходить.

Если человек состоит только из своей цены, то деньги для него — самая естественная пища, не так ли?

      Харрис застывает, согнувшись, прижимая ладонь к саднящему горлу. Купюры, мокрые от слюны, безвольно выпали из пальцев, усеивая пол позорными обносками его естества. В груди клокотал крик и разверзся настоящий вулкан, извергающий раскаленную добела ярость. Хотелось броситься вперед, вцепиться в клетчатую рубашку и стереть сострадательную мину с лица мальчишки, размозжить его ртутные глазки о кафель.

«Чтоб ты сдох! Чтоб ты оступился на этой проклятой лестнице и пересчитал каждым позвонком все ступени до самого подвала!»

      Мысли Джона претворились в ядовитый и бессвязный поток проклятий. Руки тряслись так сильно, что он был вынужден спрятать их в карманы, сжимая кулаки до хруста в суставах. Его, Джона Дейви Харриса, гения во плоти, накормили его же собственной гордостью, как бродячего пса — дешевыми объедками. Он одной рукой опирается о холодную стену, а другой судорожно комкает пропитанные деньги. В груди клокочет первобытный и черный гнев, переходящий в ультразвуковую ярость. Мысли бьются в черепной коробке, как обезумевшие птицы, но горло всё еще сводит спазмом. Краска на слизистой горчит, напоминая о том, что его оружие было обращено против него с отягощающей точностью. Джон Дейви Харрис, чье лицо всегда было главной валютой, ощущает, как маска плавиться, обнажая сырое, кровоточащее мясо уязвленного эго. Следователь делает рваный выпад вперед, намереваясь если не ударить, то хотя бы испепелить новичка, ушедшего на несколько метров, словами, которые наконец начали прорываться сквозь хрип.       Лололошка внезапно разворачивается без резкости и без страха, смотря на захлебывающегося яростью гения с гулкой пустотой, от которой у Харриса холодеют пальцы.             — Ты ведь уже всё за меня решил. — Внезапное «ты» бьет Джона под дых, заставляя замереть. — Купил декорации, купил финал, расставил нас на доске и уже заранее вписал мою капитуляцию в свой сценарий… Так чего ты ждешь?       Дейвисон делает шаг навстречу, прямо под прицел расширенных от ненависти зрачков Харриса.       — Подскажи, что я должен сейчас чувствовать?       Продолжение следует…

!!Говорят, лайки не лечат аллергию на жизнь, но они помогают мне верить, что этот текст — не просто крик в пустоту. Отразитесь в этой главе, если она отозвалась в вас. Мне будет приятно получить лайк или приятный отзыв!!