Maktub

Ясир стоит и глазам своим не верит — перед ним разложены костюмы для танцев: невозможной красоты бедлех с драгоценными камнями, жемчугом, бисером, золотыми и серебряными монетами, шёлковые, атласные, бархатные… Омега проводит руками по изумрудному атласу, расшитому золотистым бисером, прикладывает к лицу чёрный шёлк восхитительного, роскошного жилета, расшитого косыми линиями золотых нитей. Их так много, что глаза юноши разбегаются, и все их подарил ему его муж. И не только костюмы для танцев — рядом в бархатных футлярах ожерелья, цепочки на талию, на щиколотки, браслеты на предплечья и запястья — просто в огромном количестве! Ясир смотрит на всё это, дышит через раз, всё так же прижимая к себе чёрный шёлк и не верит, что его муж столь щедр и внимателен. — Тебе нравится, сынок? — тихий голос Зухры раздаётся за спиной, и пухлые руки ложатся на плечи юноши. — Очень, — буквально выдыхает юноша — Их так много, и все они восхитительные, я не знаю, что сказать, Зухра! — А если я скажу, что каждое украшение для тебя выбирал сам Ниджати? — хитро улыбается женщина. Моментально краснеющие щёки юноши и изумлённо распахнутые глаза, говорят о том, что он польщён и смущён. — Он разрешил мне танцевать для вас, омег нашего дома! — радостно говорит Ясир, но застывает, услышав громкий смех Зухры. — Он разрешил тебе танцевать для него! — хохочет женщина, чуть ли не согнувшись пополам — Думаешь, твой муж будет покупать такие роскошные бедлех, чтобы тобой омеги дома любовались? Каков хитрец! Да он как под дудочку крысолова будет приходить к проёму на омежью сторону, едва услышит мелодии танцев, чтобы любоваться тобой, мой прекрасный мальчик! Твоими танцами, твоей красотой… вот увидишь. Ясир ни разу не думал о таком, и все слова пожилой женщины стали для него открытием — приятным открытием! Снова сердце забилось в странном ритме и желание порадовать мужа чем-то, отблагодарить его за подарки, охватывает юношу. Зухра, словно прочитав мысли Ясира, зовёт его на кухню: — Идём, мой мальчик. Приготовишь для мужа вкусный ужин: овощное рагу с соусом. Ниджати очень любит его. Уже у плиты, женщина рассказывает и показывает всё по-порядку, закладывая ингредиенты в казан и переходит к приготовлению соуса. — Особенностью этого соуса является морская соль, — важно заявляет главная омега. — Подай мне ее, Ясири. Вот, понюхай… аромат моря, он придаёт свежие нотки соусу, делает его лёгким, — продолжает женщина, не замечая, как застыл юноша с солью в руках. Аромат моря… Его аромат. Альфы, что когда-то был самым родным и любимым. Альфы, чьи голубые глаза, словно море, затопили юношу пылкими чувствами, чей голос был нежнее шума прибоя — Азиз! Ясир ловит себя на мысли, что всё это время, он ни разу не вспонил о нём, лишь ощутив аромат соли, подумал о голубых глазах и аромате моря. Они расстались лишь месяц назад, а чувство, будто всё это было в прошлой жизни. Азиз! Как же он любил его, как он сам был любим им! И всё прошло? Так быстро, словно ничего и не было? Впервые Ясир позволяет себе думать о нём, о другом альфе, будучи замужним омегой, но тут же горько ухмыляется — замужним разведённым омегой! Что было бы не выйди он за господина Гулама? Что ожидало бы их? Счастье и безграничная любовь? И почему-то юноша уверен, что — да… счастье и любовь. Азиз не стал бы говорить и делать то, от чего Ясиру стало бы больно и горько, а Ясир не узнал бы никогда, каков на самом деле Азиз — мстительный и алчный. Весь вечер Ясир задумчив и тих, а вернувшийся домой Ниджат смотрит с волнением в глазах, и сам сидит приунывший, едва притронувшись к еде. Снова юноша запирается в ванной, не выходя до глубокой ночи, а когда возвращается в спальню, Ниджат ждёт его, так и не заснув. — Тебе понравились подарки? — тихо спрашивает альфа, смотря на бледного омегу, что снова ложится на самый край кровати. — Да. Спасибо. Они все… очень красивые. Но не нужно было, господин, — юноша сильнее кутается в покрывало, закрываясь от мужа. — Если не понравились — скажи, тебе принесут другие, какие сам выберешь, — шепчет альфа и смотрит нежно, опаляя огнём глаз. — Мне всё понравилось, господин. Но, пожалуйста, не нужно мне больше ничего дарить и покупать. — Ты мой супруг. И моей обязанностью, как мужа, является забота о тебе. Я должен радовать и баловать тебя подарками. Ясир поворачивается к альфе и смотрит в его глаза, что сияют в темноте чёрными звёздами. — Мы уже разведены с Вами, господин… — совсем тихо шепчет омега — Так что… не нужно, — он снова отворачивается, но испуганно охает, когда альфа обхватывает его руку, чуть склонившись над ним. — Нет! Пока ты сам не захочешь… пока сам не уйдёшь от меня — ты мой супруг! И пока это так, моя защита, моя забота и внимание будут для тебя всегда! — Но документы… — Это не имеет значения! — чуть повышает голос альфа, чувствуя как сжимается юноша. — Для меня не имеет значения! Ты мой супруг ещё одиннадцать месяцев, и я обещаю — всё это время я буду самым внимательным и заботливым мужем, — Ниджат затихает, смотря в глаза омеге, и медленно подносит его руку к губам, касаясь нежной кожи невесомо. — Ясир? Скажи мне, что тебя так волнует, что ты весь вечер глаз не поднимаешь и грустишь? Скажи, я землю переверну, но достану для тебя, что хочешь! Теперь Ясир не дышит, смотрит на губы мужчины у своей ладони и говорит то, от чего сам приходит в изумление: — Я… я мало пахну Вами, господин. Это плохо… — но Ясир не успевает договорить, как его тянут рывком, загребая в объятия и прижимают так крепко к широкой груди, что юноша выдыхает судорожно: — Ниджат. Его слегка укачивают сильные руки, но так нежно и бережно проводят по телу, словно он самое хрупкое, что есть на земле. Запястья мужчины блуждают на его шее, груди, предплечью. Пальцы зарываются в золотистые, густые волосы, пропуская их по всей длине. Голос такой глубокий, хриплый, пускает мурашки по коже: — Ясир, моя дивная роза! Мой самый прекрасный цветок! Не бойся меня. Никогда… слышишь, никогда не обижу тебя, и пальцем не трону, пока сам не позовёшь! Юноша чуть расслабляется и дышит медленно, постепенно успокаиваясь от нежных прикосновений и убаюкивающего голоса. Он растекается по широкой груди мужа, откидывая голову на его плечо, и сам оплетает бока мужчины руками. — Спи, мой прекрасный цветок. Никогда и ни о чём не волнуйся. Ты будешь пахнуть мной, в моих объятиях, а я тобой… только тобой! О, благословенная ночь, когда впервые влюблённый мужчина, прижал к своему сердцу возлюбленного! Когда впервые позволил чувствам овладеть собой. Пусть он не сказал заветного слова, но разве это главное — сказать словами «люблю»? Важнее дать понять — с ним безопасно, с ним ничего не страшно, рядом с ним надёжно, а дальше будет сладко! — Ясир… — всё так же шепчет имя, и губами по волосам проводит, и молится… молится, чтобы утро не наступало, чтобы солнце их не разлучило, чтобы ночь однажды подарила им огонь в крови! Но утро наступило… и принесло альфе боль и гнев. Утренний отчёт Хэсана заставил побледнеть Ниджата от неожиданности и покраснеть от стыда — фото его младшего брата на страницах соцсетей в окружении огромных, накачанных альф, а рядом обнажённый по пояс, в одних спортивних боксёрах, окровавленный чемпион. Немедленный приказ привести омегу домой, заставил главу его охраны вылететь в Абу-Даби. Телефон Анхара был выключен, так же, как и аппарат Сабира. Гнев застилает глаза, Ниджат вне себя от злости, и весь день проводит в офисе компании, скрывая свою несдержанность. Но вечером, сразу после доклада, что самолёт сел в аэропорту, едет домой, скрываясь в кабинете. Ясир чувствует что что-то не так, но понимает — это не связано с ними, с их отношениями. Сердце омеги неспокойно. Он ходит близко около кабинета, не решается зайти, но всё же, дрожащими пальчиками стучит в дверь. — Господин? Как Вы? Я сделал для Вас кофе, — и робко ставит фарфоровую чашку на край стола, не смея подойти ближе. Он видит бледность альфы, напряжённую спину, что натягивает тонкую ткань рубашки — альфа зол, на что-то или на кого-то? — Спасибо, Ясир, — голос спокоен, но в глаза не смотрит. Юноша окутывает его своим ароматом, почему-то хочет показать, что он здесь, рядом с ним, и что бы ни случилось — всё будет хорошо. — Иди ко мне, Ясир, — Ниджат оборачивается, протягивая руку, которую тут же обхватывает юноша. Альфа обнимает его так, словно ищет утешения, и Ясир даёт ему это. — Что случилось, мой господин? — мягко трогает его щёку омега, и замирает видя, как ластится к его ладони альфа. — Анхар… немного огорчил меня, но ты не волнуйся, я всё улажу. — С ним всё хорошо? Не лучше ли поехать за ним? — волнение за юношу неподдельно, и глаза Ясира блестят тревогой. — Он уже едет домой. Я поговорю с ним. Надо было сделать это давно. Хоть альфа и говорит спокойно, и, прикрыв глаза, вдыхает его аромат, Ясир чувствует — внутри мужчины клокочет гнев, что выплеснется на его бедного деверя. Успокоить бы его, показать, что гнев не лучший советчик, что потом будет хуже, и Анхару, и ему. — Что бы не случилось, может стоит подождать… Думаю, Анхар сможет всё объяснить. — А здесь и объяснять нечего! — голос альфы вновь повышается, пугая юношу — Он позорит себя, позорит меня! — но затем, Ниджат сникает, опуская голову, и голос становится тише. — Я виноват. Избаловал его, позволял ему многое. Дядя Алим прав — я всегда потакал его желаниям. Я пожинаю плоды, которые же и посеял. — Уверен, Вы лучший брат, которого можно только пожелать. А поведению Анхара найдётся объяснение. Прошу, не гневайтесь сильно. Приглушённый голос старшей женщины разносится по гостинной, что приветствует Анхара с возвращением домой, и Ясир чувствует, как напрягся его муж, как застыли руки мужчины на его талии. — Ниджат? — невольно шепчет он, сам сильнее сжимаясь от тревоги — Прошу! — хоть сам не знает о чём просит. Но альфа его не слышит, выпрямляется во весь свой рост, возвышаясь над ним, и смотрит на дверь стальным взглядом. — Приведи его сюда, — голос мужчины не сулит ничего хорошего, но Ясир подчиняется. С дрожащими коленками, он выходит к прекрасному юноше, вокруг которого суетится Зухра, причитая и обнимая. Улыбка получается какой-то натянутой и объятия нервными. Он смотрит на Анхара, бледного, с тёмными кругами под глазами, что стоит так прямо, будто палку проглотил. Скомканные приветствия и вопросы о самочувствии, заданные тревожным голосом, но Анхар прячет глаза. — Тебя… брат ждёт в кабинете, — тихо шепчет Ясир, видя как напряглась Зухра. Анхар прямо идёт к альфе, всё также держа голову высоко поднятой, за ним следом семенит Ясир, пробираясь в кабинет. — Ясир, оставь нас! — гремит голос альфы. — Позвольте остаться, — нерешительно мнётся у двери омега. — Ясир? — Пусть останется, — тихо говорит Анхар — Пусть знает, какой у него дурной деверь. — Анхари, не надо так… — обнимает его за плечи юноша. — Ты прав, Анхар — пусть знает, что ты позор нашей семьи! — Господин, пожалуйста… — Ясир сильнее сжимает плечи гордо стоящего юноши. — Не вмешивайся, Ясир! Ты… был на альфих боях, среди толпы мужчин, фотографировался рядом с голым альфой, на весь мир выставил себя легкомысленным омегой! И ты будешь наказан! — голос Ниджата снова гремит так, что Ясир съёживается, но Анхар всё также стоит прямо, смотря в сторону. — Ты не выйдешь из дома ближайший месяц. Я лишаю тебя телефона и забираю твой ноутбук. Твои счета заморожены. Никаких поездок за границу, только со мной! Хэсан подчистит в Интернете все фото. И никаких встреч с Сабиром! Анхар смотрит прямо в глаза брату: — И всё? Это твоё наказание? Теперь Ниджат смотрит непонимающе, а Ясир притих, чуть отодвинувшись от юноши. — Тебе не всё доложили, мой дорогой брат. Видимо, Салман приказал, — Анхар подходит чуть ближе, и говорит не прячась, не опуская глаз. Он не гордится тем, что говорит, в нём нет бравады, он кается, признаёт свои ошибки, свою вину. — Я был не только на боях без правил, и не только фотографировался с обнажённым альфой. Я был на самых крутых вечеринках города… вместе с Сабиром: танцевал, пил алкоголь, обнимался с ним. Он возил меня в разные места, знакомил со своими друзьями… Анхар рассказывает и видит, как стремительно бледнеет его брат, как глаза его увлажняются подступающими слезами, а брови изламываются от боли. Он всё рассказывает, не останавливается, не щадит ни себя, ни брата — он должен всё это выговорить, чтобы избавиться… от того, что так лелеял, от того, чего так хотел — быть с любимым альфой! Он признаётся в том, что ради этого готов был на многое, позволил бы многое… — Я поехал с ним на гонки. Просил пометить меня… и признал его своим альфой. Вскрик Ясира, что сам же заглушил своими ладонями, прижав их к губам, раздался в повисшей гнетущей тишине. Он стоит между ними, чуть в стороне, смотрит на двух братьев с тревогой. — Он отверг меня. Сказал, что такого как я своим омегой не назовёт. — Анхар?! — Ясир кидается к нему, но застывает, увидев яростный взгляд мужа. — Задушу… тебя собственными руками, — хрипит альфа, надвигаясь на юношу — Ты… — Это ещё не всё! — как гром гремит голос Анхара, заставляя застыть Ниджата, как вкопанного. — На гонках меня попытался похитить один альфа, друг Сабира. Затащил меня в свою машину, придушил, сделал укол раствором феромонов. Хотел провести со мной свой гон, метку поставить, а потом сватов к тебе прислать. — И юноша начинает хохотать, вздрагивая и сотрясаясь от смеха, прикрыв глаза. Звук пощёчины разносится по комнате, как и крик Ясира: — Ниджат, нет!.. Удар был такой силы, что Анхар падает на пол, держась за половину лица, но когда видит, как брат вытягивает ремень на поясе брюк, встаёт медленно, расправляя плечи — он примет наказание, он заслужил! Ниджат замахивается, вкладывая всю силу, что есть в его руках. — Нет, нет… умоляю, Ниджат! Нет! Не бей его! — Ясир бросается под ноги альфы, обхватывая его колени, не даёт сделать и шагу, и рыдает, заливаясь слезами. — Умоляю… Ниджат! Альфа медленно смотрит вниз, на дрожащего и плачущего супруга, что сидит у его ног, и сердце падает вниз, когда он поднимает заплаканное лицо — Прошу… не бей его! Он опускает ремень, затем бросает его на пол, одной рукой заставляет подняться Ясира на ноги, обхватывает ладонями его лицо: — Больше никогда… не смей вставать у меня на пути. Помни своё место, омега. Медленно альфа переводит взгляд на брата, что теперь стоит опустив плечи и отвернув взгляд. — Не показывайся мне на глаза, потому что тебя теперь никто не спасёт, — хрипит мужчина, разворачиваясь и стремительно покидая кабинет, чуть не сшибая Зухру, что всё это время стояла за дверью. — Анхари! — Ясир кидается к юноше, обнимая, и прижимая к себе крепко. — Мой бедный Анхари! Что же ты пережил, мой родной. Как ты всё это пережил? — и теперь Анхар тоже плачет, обнимая юношу. — Ах ты ж, паршивец маленький, что ты натворил опять? — старая женщина заливается слезами, прижимая обоих юношей к своей груди. — Жизнь свою погубил, Зухра! — сильнее рыдает Анхар. *** Ночь опускается мягко, темнотой своей закрывает всё ненужное, оставляя тебя наедине с тем, чего хотел бы не видеть, не слышать, спрятать — наедине со своей совестью. Что сказать самому себе, как ответить на вопросы, что диктует тебе мерило души твоей? Что он сделал не так? Где он ошибся? Когда пропустил тот момент, не замечая, как меняется его младший брат? И сегодня, когда Анхар обнажил свою душу перед ним, когда признал свои ошибки, он стоял и ждал, когда его брат попросит прощения, а сейчас понимает — не Анхар должен просить прощения, а он… он должен молить о прощении, стоя на коленях перед ним, потому что он, и только он, виноват в том, что произошло с ним. Он воспитал его таким, он привил ему и добродетели и пороки, он в ответе за него! Анхар «ребёнок», впитавший в себя всё, что привил ему «родитель», и за каждый его проступок, в ответе только он! Нежный и столь любимый аромат белой розы, даёт знать, что он не один в комнате. Его прекрасный супруг стоит у него за спиной, не смея подойти ближе. Ниджат вдыхает глубоко, оборачиваясь к нему, и протягивает руки: — Иди ко мне, Ясир. Юноша идёт к нему медленно, с заплаканным лицом и опухшими глазами, чуть вздрагивая, от только что отступивших рыданий. Ниджат не просто обнимает его, а подхватывает на руки, прижимая к груди. Ясир так устал и вымотан, что и не думает сопротивляться, сам обвивает шею альфы, укладывая голову на его плечо. — Я напугал тебя, моя дивная роза, — шепчет мужчина тихо, и сам весь сжимается, крепче прижимая любимого к себе. — Нет. Я больше испугался за Вашего брата. Спасибо, что пощадили его, мой господин. — Это я должен говорить спасибо, мой прекрасный. Ведь ты не только Анхара спас — ты меня спас… от гибели души моей. Ударь я его этим проклятым ремнём хоть раз — не простил бы себе этого никогда! Не смог бы потом себе в глаза смотреть! Ясир, ты послан мне небесами, только сам не знаю за какие награды, чем я тебя заслужил? — Всё хорошо. Он попросит у Вас прощения, он раскаивается. — Ясир, я во всём виноват… и мне просить прощения. Он отнёс супруга к постели, укладывая прямо в одежде, всё также прижимая к себе. — Ниджат? — тихо шепчет в темноте юноша. — Что, моя дивная роза? — Я… прошу, отпустите меня сегодня ночью к Анхари. Он один, и плачет. Я побуду с ним и ему станет легче. Альфа замирает, молчит несколько долгих секунд, но потом всё же отпускает его: — Иди. Можешь побыть с ним до утра. Ясир выскальзывает из его объятий, спрыгивает с постели и уходит быстро, оставляя мужчину. Одиночество вмиг накатывает на альфу, что лишился тепла любимого, заставляя скукожиться на широкой кровати. Он лежит, так и не шелохнувшись несколько длинных часов, пока сознание не начинает блуждать между сном и явью. Казалось, даже сердце не бьётся и воздух не проникает в лёгкие, так скрутило отчаяние этого сильного альфу. И в этот момент Ниджат осознаёт, насколько стал зависим от прекрасного омеги, как сильно он вошёл в его сердце, как любит его. Густая темнота ночи сменилась серой дымкой, и скоро первые, бледные отголоски розовой зари, появятся в воздухе. Ниджат не спит, когда чувствует тихие шаги омеги, слышит шум падающей одежды, ощущает скольжение тела на постели, и Ясир ныряет прямо в его объятия, вмиг окутывая нежным ароматом, согревая теплом, прижимаясь трепетно, мягко проводя по волосам мужа. Словно жизнь вернулась в сердце альфы, и кислород разносит в крови сладость розы, когда губы шепчут: — «Я люблю тебя!»

***

Хэсан, волнуясь, зачёсывает свои густые волосы назад, пропуская их меж длинных, тонких пальцев. Снова ёрзает на стуле и отстукивает по стеклу столешницы ногтями нервный ритм. Взгляд его окидывает интерьер ресторана «La Sqala» - одного из лучших ресторанов Касабланки, отмечая, что здесь очень даже мило… наверное, ибо альфа посещал такого рода заведения до неприличного мало, а уж в качестве мужчины, ожидающего своего возлюбленного, так вообще в первый раз. Он сам до сих пор не верит в происходящее — его омега согласился прийти на свидание! Альфа смотрит на цветы, что скромно лежат на соседнем стуле, словно прячась.Мужчина и сам смущается, смотря на них — он принёс для своего любимого белые орхидеи — в знак восхищения и преклонения перед его красотой. Услужливый официант предлагал поставить их в воду, но мужчина отказался, решив скрыть их до поры до времени, а теперь сидит и откровенно боится — не запустят ли ему в лицо этим букетом. Ресторан действительно красив — большая открытая веранда, выходящая видом на море, ночное небо, закрытое огромными резными зонтами, лёгкая, практически незаметная драпировка колонн в зале, пышные пальмы в кадках, изящная кованая мебель и традиционные светильники с горящими свечками внутри. Море, что серебрится лунной дорожкой, мягко шумит и обвевает прохладой. В зале сидят довольно много людей, все отдыхают: кто тихо, кто шумно и весело, но все вокруг застывают вмиг, когда в зал входит омега — невообразимой красоты омега! Иса идёт гибкой, грациозной кошкой, мягко ступая золотыми сандалиями с открытым носком, из которых выглядывают покрытые чёрным лаком ногти. Светлые брюки широкого кроя, нежного кремового оттенка, колышутся при каждом шаге, переливаясь мягким перламутром. Приталенный костюм с жемчужными пуговицами подчёркивает узкую талию, охваченную туго широким поясом. Распахнутый на груди пиджак, открывает великолепное, переливающееся ожерелье. На запястье — объёмный жемчужный браслет, а в руках маленький белый клатч. Омега идёт прямо к изумлённому альфе, что встаёт медленно, слепо шаря по соседнему стулу, в поисках букета, а когда находит, прижимает к своей груди и застывает, как школьник, впервые дарящий цветы возлюбленному. Да что альфа, весь зал не дышит от увиденной красоты, официанты замерли как статуи с подносами, и смотрят вслед прекрасному омеге. — Это мне? — мягко улыбается омега с насмешливой искоркой в нежных ореховых глазах, и кивает на цветы в руках альфы. — Тебе… — выдыхает мужчина, делая шаг к нему, а чувство словно во Вселенную шагнул, в космос его глаз, его губ, его аромата… Оба чувствуют, как чуть подрагивают их пальцы, когда один протягивает, а другой принимает, мужчина словно сердце своё отдаёт. Мимолётное касание пальцев, и молнии разрядами, как над небом Венеры проходят по телу омеги — больше нельзя: прижаться, коснуться щеки, губами по коже провести… нельзя. — Иса!.. — имя сладостью растекается по губам альфы. — Ты невозможно прекрасен! Улыбка делает лицо омеги ещё восхитительнее: пухлые алые губы обнажают белоснежные зубы, карие глаза сжимаются в щёлочки, и длинные чёрные ресницы прячут их смущённо. Кожа, что белый мрамор, на высоких скулах покрывается румянцем. Это не первый и не самый изысканный комплимент, который слышит омега в своей жизни, но именно из уст этого альфы оно звучит желаннее и слаще. — Спасибо, — тихо шепчет Иса, но смотрит так же насмешливо. — Ты тоже ничего, — а у самого сердце заходится, смотря в сияющие серые глаза, и чёрная шёлковая рубашка, распахнутая на две верхние пуговицы, что струится по крепкой груди альфы, никак не замедляет бешеного пульса. Они сидят напротив друг друга, больше смотрят в глаза, чем в тарелки, хоть блюда, ароматные и вкусные, стоят перед ними, а слюна скапливается от сладости лимона, что испускает альфа, обволакивая омегу. Вечер протекает плавно, полный нежного томления и остроты ожидания ночи, а то, что оба этого хотят, они и не скрывают. — Я отвезу тебя домой? — осторожно спрашивает Хэсан, пытаясь пальцем коснуться руки любимого. — Лучше к себе отвези, — нежно улыбается Иса. — Я что-то помню про шёлковые простыни, о которых ты мне шептал, — и омега видит, как расширяются зрачки альфы, и взгляд его прожигает до самой глубины трепещущего сердца, до сумасшедших завихрений внизу живота. — Идём. Думаю достаточно на нас пялились посетители, дадим им возможность поесть, — откровенно смеётся мужчина. Кожаный салон чёрной Toyota Highlander весь пропах альфой, и омега снова как в дурмане, но держался до последнего, хоть и хотелось прижаться, уткнуться в изгиб шеи и скулить от наслаждения. Они ехали молча, даже не смотрели друг на друга, лишь их переплетённые пальцы лежали на бедре омеги, словно срослись меж собой. Тишину прихожей пронизывают вздохи двух мужчин, что дошли до предела своей выдержки, лишь переступив через порог. И первый поцелуй, что детонатором взрывает чувства, не кончается до самой постели, до самых чёрных шёлковых простыней. Но прежде они раздевают друг друга: медленно, мягко, бережно спуская одежду с плеч, губами проводя вслед горячим ладоням, сжимая друг друга так сильно и целуясь… целуясь до головокружения. Гладкий шёлк холодит кожу, а губы альфы прожигают огнём, что исследуют восхитительное тело омеги. Они любят друг друга в свете луны, что льётся серебряным светом через огромные окна, и лёгкие занавеси органзы колышутся от ночной прохлады. Им не нужны ни свет лампы, ни мерцание свечей, ибо глаза их сияют огнём нежности и страсти. — Хэсан… — имя мужчины стоном улетает в высоту, когда погружение друг в друга, током проходит по их напряжённым телам. Альфа не срывается, не спешит, хоть до скрежета сжимает зубы, сдерживая страсть, поцелуем топит огонь, и движется так медленно-сладко, что сердце падает в бездну от трепета чувства между ними. Пальцы снова крепко переплетены над головой омеги, бёдра напряжены в толчках, а воздуха так мало между ними, что омеге приходится просить, хныча, дать глотнуть, выпустить губы из плена поцелуя. Ему дают секунды, пока выцеловывают ключицы, шею, лицо, а потом снова нежно душат. Тела горят от близости эйфории, и теперь задыхается и альфа, что нависает над любимым с таким взглядом, будто проглотит его всего прямо сейчас. Рык мужчины, что рвётся из груди, словно утверждение — омега только его — навсегда! А стон омеги, как признание — да, его… и только его! Жар страсти сменяется теплотой нежности, когда оба прижимаются друг к другу, разделяя сладость послеоргазменной неги, и объятия так трепетны, словно любили в первый раз. И оба знают, что действительно любили в первый раз. — Останься со мной, — тихо шепчет альфа, смотря в глаза любимому, и сжимая его ладонь на своей груди. — Останусь. До утра меня заменят, — мягко улыбается омега, также смотря нежным взглядом. — Нет. Останься навсегда, со мной. — Хэсан затаил дыхание, и всё также смотря сияющими глазами. Иса тоже почти не дышит — он не хочет говорить того, что должен сказать своему мужчине, поэтому молчит. — Давай не будем сейчас об этом, прошу. Мне так хорошо с тобой… здесь. Никогда не было так хорошо, как в твоих объятиях. Ненужная, некрасивая ревность накатывает на альфу, и слова сами собой слетают с губ: — А где было ещё хорошо? Иса всё понимает, но также улыбается тепло: и губами, и глазами. — В Швейцарии. Где я родился, и жил до пятнадцати лет. Всё моё детство прошло там с моими родителями. — Ну, теперь я знаю куда надо засылать сватов, — альфа тоже теперь улыбается, самим сердцем. — Не получится, — затихает омега, смотря глубоким карим взглядом. — Они погибли в день, когда мне исполнилось пятнадцать. — Я сожалею, прости. — Не нужно извиняться. Ты ведь не мог знать, — и сам пожимает нежно в ответ ладонь мужчины. — Так что, присылай сватов сразу к шейху Саиди, — тихо смеётся омега. — Выходи за меня! — голос Хэсана полон решимости и чувства. — Будь моим, будь со мной, ибо я уже не смогу без тебя! — Хэсан, прошу… не нужно. Я не смогу быть тебе полноценным супругом. И семьи у нас не получится. — Почему ты так думаешь? У нас могут быть дети и семья. Мы будем вместе до конца наших дней. — Не будет. Не заставляй меня вспоминать, и говорить о том, что приносит мне боль. Я не могу иметь детей. — Мы можем усыновить… — Нет. Ни один альфа не будет воспитывать чужого ребёнка. Я не хочу так. И я знаю о чём говорю, потому что сам был чужим! — Иса… — Моё настоящее имя Искандер. А Иса Реза я стал, когда мой дядя забрал меня после смерти родителей. Я рос в семье генерала ВВС США, и меня воспитывали так, будто готовили к войне за мировое господство. Дядя не жалел меня: учил, муштровал, вбивал кулаками, если была надобность, и выучил таки — до отличника военной подготовки. А потом десять лет возил меня по всем горячим точкам мира: Ближний Восток, Средняя Азия, Латинская Америка… И то, что я — омега, не имело никакого значения. Иса рассказывает о своей жизни тихо, словно это исповедь перед своим альфой, но боль в голосе явная, и Хэсан притягивает к себе омегу, сжимая в нежных объятиях, молча, давая любимому высказать всё, что он хочет. — Три года назад, в Ливии, я познакомился с Джибейдом, — омега прячет взгляд, не хочет показывать, что упомянутое имя немного волнует его, но и этого достаточно, чтобы ревность по-новой окатила Хэсана — он знает этого альфу, главу безопасности султана Саиди. — Он… забрал меня с собой. Я ушёл из департамента миротворческих сил и стал работать в охране султана. Потом меня назначили главой безопасности старшего шейха. Прости, — чуть смеётся омега, — наверное это не то, что нужно рассказывать, лёжа рядом со своим альфой, — а у Хэсана сердце у горла стучит оттого, что его назвали «своим альфой». — Я готов слушать тебя вечно, и ты можешь говорить про всё, что хочешь… рядом со мной, — тихо шепчет альфа, смотря горящим взглядом на своего омегу. — Не хочу… — выдыхает мужчина, обнимая крепче, и перекатывается на спину, увлекая за собой альфу. — Хочу чтобы ты любил меня! — и снова смотрит взглядом полным нежности. — Люблю!.. Я люблю тебя! — ни во взгляде, ни в голосе альфы нет ни тени сомнения в правдивости слов — он любит, с первой секунды, с первого мгновения, что увидел его, почувствовал его, и так будет всегда. — Люблю!.. Губы накрывают поцелуем раскрытые в выдохе алые губы, и сердца, что замерли в миг, бьются в унисон… Навсегда. *** Звуки музыки и шумные разговоры, вперемежку с весёлым смехом, не покидают дом Хади вот уже второй месяц — подготовка к свадьбе близится к концу. Всё дорогое приданое упаковано в великолепные сундуки и шкатулки: шёлковые кафтаны и платки, вышитые золотом сандалии, жилеты из тончайшей кожи, атласные шаровары и огромное количество разной одежды и обуви, и всё только самое лучшее, самое дорогое. Омега Хади постарался, чтобы всё было на высшем уровне. Белоснежный свадебный кафтан, белые туфли, белые цветы и жених-омега… тоже белый. Ясмин так волновался, что бледность покрывала его красивое лицо даже ночью, когда омега дрожал и задыхался, думая о предстоящей свадьбе. Жених-альфа внимателен и тактичен, и в отличие от Ниджата, не пренебрегает встречами с будущим супругом. После помолвки он приглашает его в рестораны, сам приезжает к ним в дом с визитом, и даже вывозит на шикарном катере в море на морскую прогулку. Естественно, они не могли находиться одни рядом друг с другом, поэтому на все их встречи Ясмина сопровождает Ясир. Тот изначально побаивался Зейнала, и на встречах больше молчал и нервничал, но со временем он понимает, какой умный и внимательный этот альфа, а после проникается к будущему зятю симпатией. Ясир видит, как брат смотрит на него — с нежностью и обожанием, как затаив дыхание принимает его внимание и красивые подарки. И тут альфа делает кое-что немного странное — он дарит подарки и Ясиру, совсем маленькие, ничего незначащие: хрустальный флакончик с шафрановым маслом, крохотную резную шкатулку с сушёными цветками ароматной специи, серебряную цепочку на щиколотки в ажуре синих цветков шафрана. Он объясняет эти подарки вниманием к будущему родственнику, но сам альфа понимает — его зверь пытается сделать так, чтобы омега хоть немного пах его ароматом. — А это Вам… со всем почтением, — Зейнал протягивает обёрнутую тонкой шёлковой лентой коробочку Ясиру, и сердце альфы замирает, когда юноша смотрит ему прямо в глаза. Он специально упаковал подарок, чтобы омега открыл его когда будет один, зная, что природная застенчивость не позволит сделать ему этого при всех. — Благодарю, господин Ирфан. Не стоит делать мне подарки, но всё равно спасибо, — смущённо улыбается юноша, и смотрит на счастливого брата, что перебирает меж пальцев невероятно красивый золотой браслет с розовыми аметистами. Они сидят в самом дорогом ресторане Касабланки «NKOA», где сияющие три звёзды Мишлен говорят о его высоком статусе, а сам альфа выглядит, как модель с обложки. И Ясмин боится глубоко вздохнуть, чтобы не задохнуться от густого аромата шафрана, что обволакивал омег. Сегодня с Зейналом пришёл младший шейх Саиди, и альфа с улыбкой представил младшего. — Благодаря Сабиру я впервые увидел тебя на свадьбе, а ведь мог и не заметить, пропустить в огромной толпе гостей. — Не пропустил бы, Зейнал-саби. Такую красоту пропустить трудно! Твой жених очень красив, как и его брат. Вам с Ниджати-саби повезло, — широко улыбается Сабир, тепло смотря на всех. — Когда возвращается Ниджат? — тихо спрашивает Зейнал у старшего омеги, пытаясь заглянуть ему в глаза, но тот смущённо опускает взгляд. — З-завтра… Господин возвращается завтра, — Ясир чуть задыхается, когда говорит об этом, и по сердцу непонятное тепло разливается, заставляя смущённо улыбнуться. Зейнал прекрасно знает, когда возвращается Ниджат, сам будет встречать его в аэропорту, но всё равно спрашивает, сам себе делает больно, смотря на нежный румянец на щеках омеги. В последнее время он только и делает, что полосует своё сердце, вспоминая образ прекрасного омеги ночами, дрожа от эфемерного, остаточного аромата белой розы. И сейчас сидит перед ним, с замирающим сердцем, жадно вдыхая столь любимый аромат. Что он делает? Что он делает с собой? Идёт против воли Всевышнего, снова нарушая свои же клятвы и обещания. Но самое страшное — он бессовестно пользуется отсутствием друга, что месяц назад уехал в Мексику проследить за продвижением работ и выполнением условий контракта, и вернётся только к его свадьбе. Зейнал пытался, действительно пытался забыть, забыться в другом омеге, выбросить все мысли о нём и думать о Ясмине. Но напрасно… безнадёжно. Да что ж это за любовь такая, что от собственной боли так хорошо, что каждый раз, как больной ищешь повод новой встречи, ищешь глаза, что золото меж чёрных ресниц, губы, что сам грех во плоти, и замираешь от мысли, что всё это не твоё! — Ниджати вернётся к вашей свадьбе, — улыбается младший шейх. — Снова погуляем на весёлом торжестве, и теперь для Салмана найдём жениха! — звонко смеётся альфа, заставляя улыбнутся всех за столом. Зейнал чуть наклоняется в сторону Ясира и шепчет тихо, чтобы не было слышно другим: — Ясир, я просил Вас кое о чём, помните? У Вас получилось? Он придёт? — Да. Я сказал, что буду ждать его здесь. Он придёт, — согласно кивает юноша. Не проходит и десяти минут, как предмет их короткого разговора входит в зал, и тут же застывает как вкопанный, увидев Сабира. Тот тоже замирает, и встаёт медленно, смотря на Анхара. Омега вздёргивает голову и твёрдой походкой направляется к ним. Он неотразим в брючном костюме от Gucci, матового зелёного цвета с красной рубашкой, и цветастым шёлковым платком на шее. Золотые серьги сияют в мочках ушей, а браслеты обвивают тонкие запястья. Образ завершают лакированный чёрный клатч и туфли на высоком каблуке, что отстукивают методичный подиумный ритм по мрамору пола. А Сабиру кажется, что шпильки каблуков вонзаются в его сердце, и сознание душит чувство вины. — Анхар? — изумлённо шепчет альфа. — Здравствуй, Сабир, — спокойно садится омега, присоединяясь к остальным, и так же приветствуя их. Он мягко расцеловывает щёки улыбающегося зятя, что смотрит виновато, но он уверен, что так будет лучше. Неспешный разговор о разном, в основном о подготовке к свадьбе, о нарядах и цветовой гамме праздника, в течение которого Сабир не произносит ни слова, и сидит, весь сжавшись, сверкая глазами на Зейнала за такую подставу. — Сабир? На веранде ресторана я видел те фонари, которые Ясмин хотел поставить в день церемонии. Не покажешь Анхари их? Ему, как одному из организаторов, это важно. — Да, — после паузы отвечает младший шейх. — Идём, Анхари. Юноша тоже молчит, опустив взгляд. Тут хоть отпирайся, хоть нет, но по-видимому, время для разговора пришло. И сердиться на Зейнала и Ясира не за что, а может даже стоит их и поблагодарить. Они не виделись и не разговаривали все эти два месяца, так же, как и Ниджат не разговаривал с Анхаром. И если в первое время в сердце бедного юноши всё ещё была искра надежды, что Сабир опомнится, одумается, поймёт, что ошибался и приедет к его брату поговорить, то сейчас — глухо и пусто. Хоть минутами ранее сердце Анхара прострелило восторгом и болью, увидев глаза альфы, но эта мимолётная слабость потонула в нахлынувших воспоминаниях. — «Ты не мой омега!» — «Такого как ты, я не назову своим омегой!» — «Своего омегу я не стал бы водить по тусовкам и бойцовским клубам!» И всё снова встало на свои места, хотя теперь они даже не друзья — чужие, и былой дружбы Анхару не жаль. Значит так и надо было… Мактуб! — Анхар? — осторожно начинает альфа — Я… я не знал, что ты придёшь. — А что? Не пришёл бы? — насмешливо кидает в сторону шейха омега. — Успокойся, Сабир. Второй раз просить метить меня и признать своим омегой не буду. — Я хочу попросить прощения… — За что? Ты не обманывал меня, не давал ложных надежд, даже не бросал, — смеётся омега, но в глазах всё та же боль. — Я не защитил тебя. Ты мог пострадать от чужого альфы… — О-о, так шейх Хайма теперь для тебя чужой, значит? Помнится было наоборот, — Анхар дерзок и насмешлив, хотя сам понимает, что это лишь защитная реакция, чтобы больше не допустить повторения ошибок. — Я ему и руки не подал с того вечера. И вообще, многое изменилось с тех пор, — тихо заканчивает Сабир. — Оу, ты неожиданно понял, что любишь меня? — снова смеётся юноша. — Нет, — не подумав выпаливает альфа, и замирает, прикусив язык, а юноша резко затихает. Теперь оба молчат, не смотрят в глаза друг другу, и неловкость висит меж них, но снова Анхар смелее альфы. — Что ты хочешь, Сабири? — смотрит прямо в лицо омега. — Забыть всё! — говорит альфа, а у Анхара сердце разрывается вмиг — так ошибиться в своей первой любви, так горько разочароваться в любимом альфе, что пожелал не шанса, не времени, а забыть! — Так ведь ничего и не было. Не о чём помнить, Сабир. Разве что о веселье и небольшом приключении. — Ты прав, конечно. Но… всё же, что-то не даёт мне покоя и тревожит мою совесть, словно я виноват перед тобой в чём-то. Наверное, в том, что не оправдал твоих надежд, оказался не тем, кто нужен тебе. В общем, прости меня, Анхари, и давай забудем всё это, снова станем друзьями… Как раньше. Анхар стоит прямо, с гордо вздёрнутым подбородком, вполоборота к альфе, а столь желанный аромат гвоздики душит, щиплет глаза так, что влага выступает в уголках. Юноше сейчас бы снова разреветься, как и положено омегам, в надежде вызвать в сердце альфы сострадание, да только Анхару жалость не нужна, а ничего другого Сабир ему дать не может. — Нет, Сабир, вряд ли мы сможем быть друзьями как прежде, но приятельские отношения мы можем сохранить, если это тебе действительно нужно, и ты не говоришь это из-за угрызений совести. Так что, действительно… давай забудем всё, — и омега видит облегчение в глазах альфы, и робкую улыбку. И пусть в этот миг сердце юноши вновь кровоточит, а горло сжимается от боли подступающих слёз, он улыбается самой широкой и красивой своей улыбкой, которую снимет, только оказавшись в своей комнате… наедине с собой. * — Я оставлю вас наедине, буквально на минуточку, — улыбается Ясмин, пожимая ладонь брата, и встаёт из-за стола, направляясь в сторону уборной. У Зейнала сердце падает и дыхание перехватывает — он впервые наедине с Ясиром, и этот момент навсегда застревает в его сознании, когда только их феромоны смешиваются в воздухе. Альфа впервые ощущает, как звучит букет их ароматов, и находит его самым сладким и изысканным, что есть на земле. Видимо омега тоже осознаёт это, поскольку удивлённо поднимает глаза, с улыбкой смотря на него. — Почему мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь, — Зейнал глаз не спускает с юноши, что скромно опустил взгляд. В этот момент, в сгущающихся сумерках вечера, зажигаются свечи и огни мерцающих ламп небольшой сцены. По вечерам здесь звучит живая музыка, и музыкант заиграл на гитаре нежную мелодию, а певец глубоким, мелодичным голосом поёт песню о любви, чей текст — признание влюблённого мужчины. Зейнал сходит с ума от невероятного момента, он не контролирует себя, с горящими глазами встаёт и подходит к юноше, протягивая руку, а изумлённый Ясир, как под дурманом, вкладывает свою ладонь в руку альфы. Они одни, вокруг них никого: ни души, ни мира, ни Вселенной… лишь сердце альфы, что сошло с ума от красоты и любви. А мелодия обволакивает, дурманит, и слова словно из самого сердца звучат. О, миг счастья, миг волнительного трепета, миг нежности, каким окутывает альфа омегу! Миг признания, пусть чужими устами, пусть песней, что не он сочинил, но самого искреннего. Омега притих покорно в его объятиях, послушно следует за альфой в танце. Юноша сам чувствует этот момент, хоть не понимает и не осознаёт того, что происходит между ними сейчас. Он смотрит в чёрные глаза Зейнала, в которых такая пронизывающая нежность, что сердце замирает — разве такое возможно? Возможно ли, чтобы чужой человек, незнакомый альфа, так смотрел… прямо в душу? Но омега позволяет это: сжигать себя огнём чёрных глаз, душить ароматом шафрана, пылать от жара ладоней на талии. — Ясир! — впервые альфа произносит его имя, смотря прямо в нежные глаза. — Одно твоё слово заставит меня перевернуть этот мир! — и юноша вздрагивает, словно очнулся от сна, резко убирая ладони с плеч альфы, а после вырывается из его объятия. Юноша бледнеет стремительно и удушливо краснеет, прикрывая ладонями пылающие щёки. Он возвращается к столику на ватных ногах, дыша судорожно и глубоко осознавая, что лёгкие полностью наполнены ароматом альфы. Зейнал идёт за ним медленно, видит как подрагивают плечи омеги. Он садится напротив него, снова зовёт по имени: — Ясир? Прошу, не бойся меня. Я не способен обидеть тебя, сделать тебе плохо. И не сделаю никогда, — но юноша молчит в ответ, лишь раз вскинул испуганный взгляд, и пальцы нервно скручивает меж собой. — Скажи мне что-нибудь, — взглядом умоляет альфа. — Больше никогда… не делайте так! — у юноши руки дрожат и взгляд увлажняется от волнения. Ясмин подходит неслышно, мягко касаясь плеча брата: — Надеюсь вы не скучали без меня? — улыбается омега двум любимым людям, а Ясир снова вздрагивает. — Такая красивая мелодия, я не знал, что здесь играют в живую. Взгляд омеги ласкает лицо альфы, и тихий вздох с нежных губ говорит о том, что и он проникся песней и этим моментом. * Уже в машине Ясир осознаёт, что произошло в ресторане — он танцевал в объятиях чужого альфы, и не просто чужого, а будущего зятя, мужа своего родного брата. Стыд накрывает юношу и он дрожит, пряча взгляд от рядом сидящего Анхара, что сам молчалив и бледен. Ясир скрывается в комнате, прячась ото всех, боясь, что каждый в доме заметит его позор, и молит Всевышнего, чтобы образ и аромат альфы покинул его. Уже лёжа на большой и холодной постели, он вспоминает о подарке от Зейнала, и дрожащими руками развязывает ленту, открывая бархат коробочки. В глубине алого шёлка лежит брошь в виде розы, с бутоном из мелких речных жемчужинок, с золотыми стеблем и листиками. Но Ясир испуганно отбрасывает от себя украшение — роза обвита стеблем шафрана, чьи сапфировые цветы и золотые тычинки изящно обнимают белый цветок. Омега дышит судорожно, и глазами полными страха, смотрит на несомненно очень красивую брошь. Он понимает, что она выполнена на заказ: такую вещь просто так в ювелирном магазине не найдёшь. И что хотел сказать альфа этим подарком, догадаться не трудно — альфа желает обладать омегой! Перед глазами юноши бледное лицо альфы, и чёрные глаза в хищном разрезе, чёрные пряди волос над лбом и розовые губы, раскрытые в выдохе. И кажется, аромат шафрана снова плывёт в воздухе так, что дышать становится трудно. Ясир беспомощно откидывается на подушки, тянет ладонь на пустующую сторону, словно ищет там силы, поддержки… нежности, утыкается носом в подушку альфы, что всё ещё хранит аромат сандала — и сердце успокаивается, ритм пульса затихает, мысли о чужом альфе улетучиваются, как и призрачный аромат шафрана, и он засыпает безмятежным сном. Ясир спит, и не знает, как в другом крыле дома заливается слезами синеглазый омега, что видит сотый пропущенный звонок от Салмана, и ни одного от того, кого хочет слышать, видеть, чувствовать всем своим влюблённым сердцем. И его жестокие слова: — «Нет… Забыть… Как прежде, друзья…» вновь рвут душу на части, и ничего он поделать с собой не может. Ясир спит, и хорошо, что не знает, как в своём доме Зейнал дрожит от счастья, от разрывающего сердце счастья — он обнимал любимого, он смотрел в его нежные глаза и шептал ему своё признание. Руки помнят теплоту восхитительного тела, глаза помнят совершенную красоту лица, сознание плывёт от дивного аромата омеги, и ни одной мысли о том, что через неделю у него свадьба… с другим. *** — Добро пожаловать домой, мой мальчик! Дом был пустым без тебя, — мягкий голос Зухры обволакивает альфу, что в нетерпении переступает порог родного дома. — Здравствуй, Зухра! С благословения Всевышнего, я дома! — прижимает её пухлую ладонь ко лбу Ниджат, и сердце его бьётся сладким ритмом, когда глаза смотрят на прекрасного супруга. — Добро пожаловать домой, господин, — тихо шепчет Ясир, пряча глаза. — Хвала Всевышнему, Вы дома! — Здравствуй, Ясир, — голос альфы, глубокий и низкий, пускает мурашки по коже, а ставший уже родным аромат сандала заставляет вдыхать глубже. — Анхар? — впервые за столь долгое время, Ниджат заговорил с братом, что бледной, но горделивой тенью стоит рядом. — Добро пожаловать домой, брат, — юноша склоняет голову перед ним, но альфа мягко притягивает брата к груди, обнимая крепко. — Я скучал, Анхари. Очень. — И руки омеги цепляются за широкие плечи брата, обнимая в ответ. — Я тоже очень скучал, — широко улыбается юноша. — Мы потом поговорим, — тихо шепчет альфа, смотря в глаза брату. — Где дядя Алим? Он здоров? — Н-не совсем… — Зухра заметно волнуется. — Приболел немного, с сердцем стало плохо. Но, хвала Всевышнему, уже лучше. — Я поднимусь к нему, — альфа вновь кидает взгляд на своего супруга, что всё так же тих и не поднимает глаз. Ниджат скучал по своему омеге, тосковал и выл волком ночами, лишённый тепла и аромата любимого. Но тосковал ли по нему сам Ясир, альфа в этом не уверен. И то, что его встретили довольно прохладно, подтверждало его мысли. — Дядюшка, салам алейкум! Как Вы? — альфа видит обессиленного пожилого мужчину, что лежит на мягкой перине, окружённый подушками. В комнате душно от запаха лекарств, что в пугающе большом количестве стоят на низком столике перед кроватью. — Ассалам, мой мальчик! Добро пожаловать домой, — слабый, чуть скрипучий голос пожилого альфы заставляет сжиматься сердце от волнения. Таким беспомощно-болезненным Алим Гулам ещё не выглядел, и рука его, обтянутая тонкой бледной кожей, тянется к родному человеку. — Столько лекарств? Неужели такой сильный альфа, как мой дядя, сдался докторам и болезням? — улыбается Ниджат, присаживаясь рядом на постели. — Моё лучшее лекарство — это твой аромат, мой дорогой. Вот посмотрю на тебя, наполню лёгкие сандаловым запахом, и буду как новенький. Ты только посиди со мной, Ниджати, — обхватывает ладонь мужчины и слабо сжимает. — Посижу, — тихо говорит альфа, и смотрит глазами полными теплоты. — Я скучал, дядя. — Ну, понятное дело, что скучал, — скрипуче смеётся Алим. — Да вряд ли по мне. Не смущайся, сынок, это же естественно. — По всем вам, дядя. Скучал очень, — смущённо выдыхает Ниджат, опуская взгляд. — И он по тебе тосковал, Ниджати. Вон какой бледный и тихий. Ждал тебя очень. Бывало сделает сладкий кофе и стоит, не знает, что с ним делать — для тебя делал, мальчик мой. У альфы ямочки сияют на щеках от улыбки, и взгляд его, смущенно-счастливый, смотрит в пол. О, если бы это было правдой — что он ждал его, что тосковал. — Я хочу попросить тебя, Ниджати, кое о чем, — тихо шепчет Алим. — Конечно дядя, выполню, что скажете. — Не оставляй его больше одного. Нельзя так. Он твой супруг, твоя опора, твоё счастье. Негоже быть вам врозь. Замужний омега на то так и называется, потому что за мужем — куда муж, туда и супруг. А тем более, твой несравненный цветок краше некуда. Поэтому прошу, в следующие свои поездки возьми Ясира с собой. — Я сам об этом думал, дядя. И ты как всегда прав. Со следующего месяца у Анхари учёба. Я повезу их в Париж и в Милан, где будет показ работ выпускников академии Шомьер, и наш маленький омега будет там работать, — улыбается альфа. — Это хорошо, — слабо улыбается Алим — Но… потом отвези его на Санторини, — и старый альфа смотрит таким искрящимся лукавым взглядом, а Ниджат удивлённо поднимает взгляд. — Да! Конечно, обязательно повезу. Я сам так давно не был там, не видел дедушку и своих братьев. И Анхар будет рад. — Вот и славно. Всевышний да благословит замыслы твои, и всё сложится благополучно. — Аминь. Они ещё немного говорили о делах, о доме, о здоровье альфы, и Алим оживает на глазах, смеясь громко с сияющими глазами, сжимая крепко руку родного племянника. А стоящий за порогом синеглазый омега, плачет от счастья, слушая тихий разговор двух родных людей. * Ясир стоит на террасе, что выходит в сад, прячась за синим бархатом штор. Он смотрит на братьев, что сидят у небольшого бассейна, в окружении пышной зелени и розовых цветов королевских пионов. Эти прекрасные цветы выращивают в память о покойном супруге дяди Алима, что благоухал как эти дивные цветы. Даже отсюда юноша ощущает цветочную сладость, а так хочется вдохнуть аромат сандала. Он смотрит на широкую спину мужа, что своей сильной рукой обнимает младшего, а Анхар затихает в рыданиях у него на плече. Ясир рад, он просто счастлив, что они помирились, поговорили, и что сейчас сидят рядышком в саду, но… Какая-то обида сидит в сердце омеги — Ниджат виделся со всеми, говорил со всеми, даже с прислугой, а с ним нет: не пришёл, не взглянул, слова ни сказал. Он вздыхает тихо и уходит в комнату. Все вещи альфы разложены по местам, в гардеробной полный порядок, горячая ванна наполнена, кровать разобрана, да только в мыслях омеги полный беспорядок, и в сердце холод. Взгляд омеги, скользящий по комнате бесцельно, натыкается на неубранное украшение, подаренное другим альфой. Ясир в испуге кидает его в прикроватную тумбу с твёрдым намерением вернуть его Зейналу, и убегает на кухню к Зухре, за приготовлением праздничного ужина. Вечер снова проходит шумно и весело — впервые за долгое время Анхар улыбается радостно и шутит, особенно над Ясиром, подмигивая и толкая локтем в бок. Ниджат ужинает с дядей в его комнате, так что и за ужином юноша не видит мужа. Обида переростает в лёгкое раздражение, и даже шутки Анхара злят порой. На омегу нашло странное упрямство — раз муж так старательно избегает его весь день, то и он будет делать также. До поздней ночи юноша пробыл на кухне, в омежьей гостиной, в саду, пока не погасли фонари, и только потом возвращается в спальню. Он надеялся, что муж уснул к этому времени, но Ниджат ждёт его в гостиной… с подарком в руках. — Ясир! — альфа вскакивает с кресла, едва завидел юношу, и застывает перед ним в нерешительности. — Господин, Вам нужно отдохнуть. Прошу Вас, ложитесь спать, — и проходит мимо, исчезая за дверью ванной, а мужчина так и стоит посреди комнаты, как истукан. Снова юноша сидит в ванной целый час. Уже за полночь, а его половина постели пуста, и альфа убеждается в своих горьких раздумьях — его не ждали, он не нужен. Неслышной тенью юноша ложится на край постели, поворачиваясь спиной к мужу, и затихает, кутаясь в тонкое покрывало. — Ясир, мой прекрасный супруг, моя дивная роза, я так тосковал по тебе, так хотел увидеть твой светлый лик, твою нежную улыбку, — шёпот альфы отдаёт хрипотцой, и в тишине ночи пускает мурашки по коже. — Так тосковали, что прекрасно выдержали не только весь месяц, но и этот день, мой господин, — тихий шёпот юноши раздаётся после нескольких секунд тишины. Ниджат чувствует укор в нежном голосе, обиду в замершей позе юноши, что всё так же лежит отвернувшись. Он медленно движется к нему, льнёт к столь желанному телу любимого, прижимает одной рукой охающего омегу к своей груди, а вторую руку подкладывает под голову юноши вместо подушки и сжимает нежно его всего. — Так тосковал по тебе, моя прекрасная, нежная роза, что не выдерживал ни этот месяц, умирая без тебя, ни этот день, моля небеса о наступлении ночи, чтобы быстрее заключить тебя в свои объятия, — альфа прижимается щекой к волосам, вдыхая аромат, и шепчет нежные слова. Он чувствует, как улыбается омега, что его слова для него приятны. — Я тосковал по тебе, как никто и никогда на этой земле. Вдали от тебя солнце не греет, луна не светит, мир лишён красоты. Больше не хочу расставаться с тобой, моя дивная роза, — а юноша улыбается ещё шире, и сердце трепещет от признаний мужа. — Я хочу попросить тебя, Ясир, — и омега замирает в руках мужчины. — О чём, мой господин? — Прошу поехать со мной в мою следующую поездку, сопровождать меня, как мой супруг. Ясир в недоумении — его муж просит! А ведь может просто сказать, и омега должен будет подчиниться, но он просит. — Конечно, господин. Я поеду с Вами, куда скажете, — тихо шепчет юноша, и неосознанно накрывает обнимающую его руку мужа. — Ясир? — Что, мой господин? — Ты помнишь, что я тебе сказал тогда… той ночью? — Помню… — Я хочу сказать это ещё раз. — Скажите… — Я люблю тебя, Ясир! И пусть тишина в ответ, пусть не обернулся даже к нему, но альфа чувствует, как сильно забилось сердце прекрасного юноши и аромат розы стал гуще, а руку, что обнимала его, сжали непроизвольно. И даже этого оказалось достаточно, чтобы Ниджат почувствовал себя самым счастливым мужчиной на земле. Ясир весь пылает смущённо от признания мужа и невольно трепещет в его объятиях. Руки мужчины дарят тепло, аромат обволакивает, а губы, что целуют его волосы, волнуют. Но взгляд юноши в темноте ночи падает на резной комод у стены, где в ящике отдела лежат подписанные документы, и сердце снова сжимается — что окажется сильнее: слова любви или подписанная бумага? И нет у юноши ответа, как нет и понимания, что ждёт его через девять месяцев.