чуть-чуть правдивые сплетни

      Государственная Академия славилась на всю Снежную тем, что выпускала из своих дверей только самые образцовые и подготовленные кадры. Возможно, к настоящему времени ситуация была чуточку приукрашенной и подъеденной молью коррупции и скандалов, но по большей части подобное высказывание сохраняло свою правдивость.       Венцом творения, зенитом профессорского состава являлась, несомненно, военная кафедра, которая до последнего держалась непоколебимых наставлений еще первого ректора, давно почившего товарища, который завещал потомкам держать нос по ветру, учить лекции наизусть и никогда не прогуливать.       Даже с температурой в тридцать семь градусов.       Алексей Короленко последнего слова ректора придерживался, поэтому притащился на пары за десять минут до звонка, выслушал оправдания Миши Маяковского, которого за массово распространенные по всей академке шпаргалки едва не сослали на исправительные работы — подметать весь двор и мыть полы на всех шести этажах Академии, — за поведение товарища Короленко пришлось безмятежно в течение недолгих двух часов выслушивать нравоучительные лекции от сударыни Лобачевской, проводившей спец-курс по крио-реакторам.       Почему Виталина Ивановна решила зачитывать лекции именно старосте группы, по совместительству председателю Студсоюза и хронически не высыпающемуся младшему лейтенанту Короленко, было не совсем ясно. Возможно, потому что он послушно кивал раз в три предложения и старался делать очень бодрый и покаянный вид.              Возможно, потому что Алексею было несложно присесть на уши.       Он толком не разбирался: времени на подобное не хватало. В расписании Короленко не было не единой свободной графы: даже те десятиминутные перерывы, что мелькали между расчерченными в ежедневнике блоками, пестрели заметками на «взять с собой воды», «выйти на остановку, вовремя!» и «душевную истерику для успокоения нервов». Нужно было проследить за подготовкой сестры к госэкзаменам, пока она то и дело отлынивала от истории Снежной в пользу прогулок по столице; нужно было съездить к матери в лечебницу и получить от медсестер очередную порцию «зайдите позже, у нас обед»; нужно было подготовить реферат к «Артефакторике древних подземелий», которая была интересна абсолютно никому, включая профессора Ушинского, которому всучили этот курс вместе с кураторством над группой задолбанных студентов в обнимку, нужно было три дня в неделю проводить на военном полигоне, проходя стажировку — обычно у кадетов она начиналась на пятом курсе и называлась практикой, но Алексей стал тем особенным случаем, становиться которым у него не было никакого желания.       У Алексея было желание попытаться все-таки пожить эту жизнь хотя бы до тридцати, но это число все больше и больше напоминало количество часов сна в неделю, за исключением субботы.       В субботу можно было начинать дышать, что Короленко делал усиленно и отважно.       К вечеру воскресенья кислород заканчивался.       Поэтому в понедельник, в том числе и в этот конкретный понедельник, восседая на первой парте, как вороны сидят на кладбище — уныло взирая на группу восставших из мертвых однокурсников, которые медленно затаскивали свои тела в аудиторию, — Алексей Короленко думал о том, что Царица, небеса и начальство оказались благосклонны к тщедушным студентикам, поставив первой парой «Этику экспериментов над живыми существами».       То ли для согласования с количеством часов сумерийской однофамилицы, то ли для личной отдушины каких-то морально одухотворенных преподавателей, будущие Фатуи выслушивали то, что ставить медицинские опыты разрешено только с согласия испытуемого, а если испытуемым выступает существо, не владеющее доступом к известным людям Тейвата языкам, следует проявлять осторожность и гуманность.       На втором курсе им наглядно показывали разделанных вдоль и поперек снежных кабанов, замороженных кристальных бабочек и что-то, на что Короленко не очень хотел смотреть — поэтому нудные лекции воспринимались большинством умудренных опытом слушателей вяло и без особого энтузиазма.       Когда он поступил на военный факультет, его предупредили, что война не знает правил и забыла, как выглядит человечность, ровно в момент своего зарождения, поэтому всем неженкам и моралистам указали рукой на дверь.       Все было бы прекрасно, если бы Короленко вообще хотел поступать на военное дело, но жизнь — жизнь часто не спрашивала о его желаниях. — У войны не женское лицо, — сказала на вводной лекции Валя Клинаева, длинноногая рыжеволосая умница-красавица, мечтавшая работать под началом Пьеро. — Курсант Клинаева, — ответил ей профессор Суворов. — У войны нет лица. У войны — зияющая дыра, в которую вам не захочется заглядывать.       Он не соврал.       Пока лекторша, Анна Константиновна Победоносцева, зачитывала им очередную строчку морали монотонным голосом, способным усыпить даже самого непоседливого младенца, его ткнули ручкой в спину и ботинком по голени.       Две такие вещи сразу мог проделать только один человек в их группе — максимально неусидчивая Инга Невинская, егоза, которую видели в очереди за лимитированным набором рулета со сгущенкой в одну минуту, а в другую — уже бесцеремонно облокотившейся на подоконник прямо напротив кабинета зама по воспитательной работе.       — Дай списать психдав, — прошептала ему Инга, и Короленко, тихо вздохнув, протянул ей тетрадь, не разворачиваясь.       Психдавом назывались курсы «Психологии давления на цель», сопровождавшиеся практическими занятиями, на которых он чаще всего получал весьма натянутую пятёрку, поставленную за усердие и великолепную стойкость на противоположной стороне баррикад.       Инга же получала свое блистательное «отлично» за умение выкорчевывать из людей мозги, информацию и последние крохи воли к жизни. Уж кто-кто, а Невинская точно росла первоклассным супер-солдатом, который за Родину, двор и повышение в звании готов был идти на любые крайности, не чураясь самых неблагородных методов.       Но во всем остальном Инга была человеком позитивным: собирала тусовки, дружила с половиной Академии, постоянно влезала в какие-то неприятности и выходила из них победительницей, да такой, что ещё следующие две недели все обсуждали её неординарную личность и выдающиеся лидерские способности.       Сама Инга лидером быть не хотела, поэтому где-то в очередном урагане своих попыток собрать весь университет (и впридачу соседний) у себя дома и разыграть там самые масштабные гуси-лебеди во всей стране зацепила Алексея под локоть, нацепила на него бейджик старосты, и вся преданная ей компания послушно подписала бланки, забыв при этом спросить мнение самого Алексея.       Алексей с этим смирился.       В должности старосты были свои плюсы — она способствовала расширению его географических познаний и повышению квалификации «ориентировка на местности», потому что приходилось шататься по всей столице, заезжая в те районы, куда ни один добропорядочный гражданин носа не сунет — только для того, чтобы всучить почти что трижды исключенному Ваньке Лебедю последнее снежнайское предупреждение прямо в руки; она значительно улучшала глубину его контактов с преподавательским составом, потому что именно на него сыпались все предъявы и претензии, которые в девяти из десяти случаев были организованны именно Ингой, но в тех же девяти из десяти случаев за них отдувался кто-то другой — то Миша, который в самом преступном предложении был способен разглядеть чуть ли не святой замысел, то Ирка Архипова, прилежная ученица, которая слишком сильно пыталась влиться в коллектив и порой забывала про собственное мнение, заглушенное вкрадчивым голосом Инги; он запомнил имена всех своих одногруппников, их родителей, родителей их родителей…       В общем, в должности старосты были сплошные плюсы — поэтому Инга решила пойти ещё дальше и всучить ему ещё один бейдж — председателя Студенческого союза.       Несмотря на всю авторитарность военной кафедры, о своих подопечных они не забывали и даже предоставляли им долю автономии: например, в вопросе выбора размера выпускной фотографии или места проведения очередного спортивного соревнования — внутри или снаружи помещения. Компетенции Студенческого союза простирались, как было заметно, далеко и надолго, но зато за входящие в его состав должности выплачивалась повышенная стипендия, что, признаться, Алексея немного соблазняло. К тому же, в последнее время в результате возрастающего напряжения на границах и в социуме студентам дали небольшую вольницу — тут и там, как хиличурлы у границ поселков, возникали новые кружки и объединения, порой занимавшиеся совсем уж несусветной чепухой, вроде защиты прав студента и человека. Кружок по использованию технологий древних руинных стражей в кулинарии был куда эффективнее.       Предыдущий председатель Студсоюза как раз выпустился в тот год, когда Алексей только-только поступил в Академию, и в то время активно искал себе преемника: на пятом курсе добрую половину всей учебы занимала практика на полигонах, поэтому новые выборы он решил провести в октябре и взвалить на своего наследника все обязанности — вначале постепенно, а потом — сразу всей кучей. Короленко подумал-подумал и решил, что повышенная стипендия, возможно, не стоит седых волос в двадцать четыре года, наблюдавшихся у председателя, но Инга, знавшая его от силы два месяца, а близко — никогда, бросила в него анкету и сказала расписаться.       Алексей, чей реферат улетел на соседнюю парту от подобных телодвижений, вздохнул и попытался вчитаться в текст: Инга уже внесла всю необходимую информацию, откуда-то вызнав имя его матери. Даже сопровождающая предвыборная речь прилагалась — Короленко такого бы в жизни не выговорил, да и подписи собирать было чертовски неохота, когда на носу висела семестровая работа по введению в стихийную магию — но Инга швырнула в него ещё тремя листами. — Я пока что не согласился, а ты оббежала уже все факультеты? — полюбопытствовал Короленко, всматриваясь в ровные столбики, где красовались студенты всех сортов и мастей — от медицинского, спрятанного в подвалах Академии, откуда выкатывались самые мрачные лица, которые он когда-либо видел, до бойкого и самого самоуверенного отделения журналистики. — Я ни за кем не бегаю, Леша, запомни — бегают только за мной, причем спотыкаясь, — фыркнула Инга, взмахнув своими розовыми прядями — вчера она приходила зеленой, как новогодняя ёлка, сегодня мимикрировала под песчаную розу, а через неделю явится с пепельно-белыми волосами, как только что выпавший на ещё мокрые мостовые снег. — Давай подписывай. Говорю, там будет лафа и сплошные бонусы: сможешь пораньше уходить с пар, прикрываясь внеклассной деятельностью, да и из Студсоюза чаще набирают в хорошие отряды. — А еще смогу тебе рассказывать о всех перспективных стажировках раньше, чем остальным. — Не без этого, — согласилась, не кривя душой, Инга, присев перед ним на парту. — Не ломайся, Леш.       Алексей закатил глаза. Позиция была взаправду многообещающей: несмотря на всю нагрузку, перед выпускниками, участвовавшими во всякого рода волонтерской деятельности, действительно открывалось больше дверей — но Короленко каждый день хотелось, чтобы поскорее открылась только одна из них: на выход. — А другие кандидаты? — поинтересовался Короленко, отодвигая папку с документами подальше от цепких коготков Невинской, которая уже прицелилась осуществлять захват чужого частного имущества. — Другие кандидаты, — хмыкнула Инга, скорчив презрительную рожицу. — Во-первых, тот чепушила, даже не помню, как его звать там — я его уже обработала. Второй, по-моему, Леонид какой-то там, парень вроде умелый и усердный, но в нашей общаге левый — а тебя я уже разрекламировала. Девица там одна — чисто наша историчка, с такой связываться никто не будет: на морде написано, что за любую мелочь побежит сдавать в деканат — если не в Десятый отряд сразу. Там только Коля прикольный, но ему лень. Он мне сам помог тебе подписи собирать.       Алексей сдержанно улыбнулся. Получается, за будущие страдания стоило поблагодарить еще одного сокурсника — Николай Левитан учился в параллельной группе, прославился своим легким, но не легкомысленным характером, привлекательной внешностью, парой провокационных скандалов — и все это за пару недель. С ним Алексей пересекался только на вечерних занятиях в амфитеатре, куда всех, обладающих музыкальными способностями, сгоняли грязными тряпками и колючей метлой — причем буквально. Там Левитан сказал, что Короленко идут очки, потом забрал их себе, вызвал восхищенные вздохи саксофонистки — вот когда Алексей их носил, такого не происходило! — потом сыграл пару аккордов, вызвал восхищенные вздохи преподавательницы, очаровательно улыбнулся обеим и убежал, сказав, что ему пора организовывать приезд дипломатов из Фонтейна — дескать, простите, Марьивановна, припахали, будь моя воля, я б с вами до конца дней остался.       Алексей, прекрасно осведомленный о том, что никакого приезда и никаких дипломатов из Фонтейна не планировалось, вежливо промолчал, а потом в очередной раз начал бренчать вступление к гимну Академии. Дрожавший по соседству Тихон, которого Мария Ивановна душила морально и своим бюстом, когда подходила к нему вплотную, близоруко вщуриваясь в нотный лист, постоянно сбивался с ля-бемоль на си, отчего им приходилось начинать заново, и заново, и заново — гимн Академии успел осточертеть ему ещё на первом году обучения.       При всяческом потворстве со стороны экстравертного, как базарная бабка, Левитана, и упорстве Инги, которая видела цель и не видела препятствий, Короленко быстро сделали председателем Студсоюза, записали в лучшие друзья человечества и выставили на почетный мемориал — пока что не посмертный памятник, но Алексей думал, что к концу обучения они туда докатятся.       Докатились. На четвертом курсе у Короленко зубы сводило от одного сокращения «Студ-» и дергался лицевой нерв от обращения «товарищ председатель». Сегодня после пар ему тоже нужно было отработать свою смену — его ночи на полигоне чередовались с вечерами в четырех стенах кабинета, а домой он возвращался раньше восьми только в пятницу, и то, если Невинская не затеет очередную пьянку, на которую всех засасывало, как черной дырой, — Короленко туда засасывало силой притяжения, измерявшейся в мышечной силе локтевого захвата и усиленном тормошении макушки. После пяти минут пытки Алексей сдавался, сетовал, что Инга вымахала до метра восьмидесяти пяти, к которым прибавлялись высоченные шпильки, и получал в ответ высунутый — как это, не раздвоенный? — язык.       Когда колоколом простучал последний звонок, Короленко удручающе покивал всем уходящим студентам, выплывавшим в прохладные объятия свободы, посмотрел на уныло закатывающееся за оконную раму солнце и поспешил на четвертый этаж, где и базировалось логово Студенческого союза.       Кабинет, как он и предполагал, оказался пуст — хоть порой Короленко и слегка — не опаздывал, а задерживался, — другие выполнять свой долг тоже не очень торопились. Ему еще ни разу не прилетело за пятиминутное отсутствие — это был тот максимум, который он себе допускал, и то подобная оплошность чаще всего никому не причиняла никакого дискомфорта и вызвана была исключительно пробелами в работе транспортной системы и его головного мозга, выключавшегося на пару секунд для сохранения здравого смысла.       Пять минут — в конце концов, весьма несущественный промежуток времени.       На дворе стоял поздний ноябрь, заглядывая угрюмыми, голыми ветками в окна, стучась обдуваемой с кирпичной кладки листвой, прицокивая хлопающими ставнями — он принес с собой много дел, в числе которых в порядке срочности выступала целая гвардия: свести дебет с кредитом и отчитаться за все семестровые расходы; принять новых членов Студсоюза и по возможности попытаться свалить на одного из них полномочия председателя, потому что военная практика с учебой, нагруженной дополнительными обязанностями, не оставляла ни малейшей секунды на простую, человеческую жизнь; разобраться с проведением Покрова — так назывался ежегодный фестиваль, организуемый в честь наступления зимы, на котором выступали самые искусные Крио-маги, устраивая настоящую фантасмагорию из хрупких стеклышек льда. Именно в этот день, как говорило предание, произошла смена Архонтов, и в Снежной воцарился мир.        В программе было еще и фигурное катание, но эту задачу взвалил на себя кружок Спортивных Искусств, поэтому две тонны ответственности сменились на двадцать центнеров — кружок спорт-кружок возглавлял хаотичный Виталий Шаргин, который относился к тренировкам, как к настоящей войне, отчего фигуристы могли на праздник даже не докатиться.       Алексей, позвонив ему по станционарному телефону, выделенному начальством для еженедельных агрессивных требований подняться на этаж повыше, в деканат, удостоверился, что хотя бы часть талантливых курсантов еще способна передвигаться, попытался выдать Шаргину пару советов, но получил в ответ быстрое «да, това- КУДА КРУТИШЬСЯ, ТРОЙНОЙ АКСЕЛЬ, ТРОЙНОЙ, СУКА» и короткие гудки.       Покрутив головой в попытках прочистить заглохшие от крика уши, Короленко принялся раскладывать карточки приглашенных на три стопки: высокопоставленные государственные деятели и военная элита, которых надобно было разместить в первых рядах, дворянско-помещическая курия, восседавшая на трибунах сверху, в ложах бенуара, и потом семьи участников выступления — кто в партере, позади, кучкуясь, кто куда попроще — стопки для студентов не существовало: пусть, решило руководство, садятся куда угодно, главное — не нам на шею.       Высокая дубовая дверь кабинета распахнулась после короткого стука, и Алексей поднял глаза от двоившихся в них бумажек.       К нему зашел Олег, отвечавший за бухгалтерию Студенческого союза. Олег был человеком еще более немногословным, чем Алексей, поэтому ограничился одной фразой: — Дефицит. — И что мы будем с этим делать? — скорее риторически вздохнул Короленко. — Ликвидировать, — ответил ему Олег.       Чувствовалось, на вопрос «как?» последует ответ «оперативно».       Олег, отдав честь, покинул помещение, и Короленко откинулся на спинку кресла, но не успел и на секунду расслабиться, как в дверь снова постучали. — Войдите, — обреченно откликнулся он, и в проёме показался высокий юноша в черном костюме — красная повязка на плече говорила о том, что сегодня он занимался дежурством по этажу.       Судя по серьезному выражению лица и телосложению, Алексей сделал предположение — третий курс, скорее всего, вопросы о летнем лагере, нужно достать папку с документами. — По какому вопросу? — решил уточнить Короленко, чтобы не совершать ненужных движений. Энергия заканчивалась. — Вступление.       Алексей сдержал глубокий вздох. — Куда? — В Студсовет. — Имя, фамилия, анкета, бланк, — и студент послушно протянул ему аккуратно заготовленную стопку бумаг. — Вас случайно не Олег зовут? — полюбопытствовал Алексей, взъерошив волосы на затылке и просматривая рекомендационное письмо. — Нет, Владимир. — Ясно.       Между ними установилась неловкая пауза. — Вы можете быть свободны, — сообщил Владимиру Алексей, проглядев бланк, пестревший отметками «отлично», кое-где — с поощрительной звездочкой. — Вы заполнили анкету на должность? А, вижу. Вы хотите координировать академическое направление. Владимир, вы ознакомлены с компетенциями данной должности? — Координация деятельности всех научных кружков Академии, организация менторских программ, составление информационных рассылок о грантах, мониторинг уровня удовлетворенности студентов условиями образовательного процесса, консультация по вопросам пересдач, переводов, выбора курсов и ликвидации академической задолженности.       Короленко прищурился, слегка наклонился, и Владимир поднял руки, показывая, что с бумажки он не зачитывал.       А странно: такое впечатление явно складывалось, учитывая, что ему зачитали информационный буклет слово в слово. — Эта должность предполагает большую нагрузку. — Я справлюсь. — И обширную осведомленность по различным вопросам. — Я справлюсь. — Коммуникацию со студентами? — Я справлюсь?       Алексей вздохнул. — На должность председателя баллотироваться не хотите? Вам бы подошло. — Не очень.       Короленко помассировал виски. Задача оставалась нерешенной. — Уверены? — Сказать честно? — Давайте. — Смотрю на вас и могу заявить: на все сто процентов. — Спасибо за комплимент. Свободны.       Владимир Разумовский кивнул и вышел из кабинета.       Алексей услышал, как в дверях его посетитель с кем-то недовольно перешептывался, и стены скромного помещения содрогнулись, когда в них проплыла девушка с роскошно уложенными вьющимися волосами, достававшими ей до талии. «И где только она находит на это время», — удрученно заметил Короленко, оглядев свой замученный временем, студентами и недосыпом пиджак. — Здравствуйте, Алексей Михайлович! — нежно объявила незнакомка, заправляя волосы за ухо и элегантно присаживаясь на стул перед ним.       Как-как, простите? Алексей проморгался, но девушка перед ним никуда не исчезла — только как-то необычайно приветливо улыбнулась и пару раз взмахнула ресницами в ответ.       Ладно. — Здравствуйте, — неубедительно повторил он, но студентка улыбнулась только еще шире.       Она его, признаться, немного пугала. — Я пришла подаваться на должность координатора академических программ в штаб Студсоюза.       Интересный поворот событий. — Простите, ваше имя? — Елизавета Павловна Милорадович. Для вас — просто Лиза.       Алексей постарался поперхнуться не слишком громко. — Хорошо, Елизавета. Пожалуйста, передайте мне документы.       Милорадович вложила ему в руки аккуратно переплетенную красной нитью стопку, ненароком коснувшись его ладони.       Она пугала его еще больше. Впрочем, как и послужной список — очень похожий на тот, что он видел несколько минут назад, только кое-где знаки «превосходно» отображались зеркально, отчего Короленко почувствовал себя несколько униженным: «превосходно» он получал только за «тактику боя», «ведение обороны», «Глаза Порчи и их использование» и еще парочку дисциплин, в которые «методы внушения» и «вербовка в полевых условиях» явно не входили.       Рекомендационные письма все были от преподавателей мужского пола, на что он обратил внимание, но не сделал никаких выводов. А, похоже, следовало бы, потому что Лизавета улыбалась ему еще активнее и глядела из-под полуопущенных век так, будто если бы он вознамерился ответить ей отказом, то ему бы не могли более гарантировать сохранность всех его органов в первозданном виде. — Спасибо, Елизавета, я рассмотрю вашу анкету. Вы знаете, в чем заключаются компетенции координатора? — Координация деятельности всех научных кружков Академии, организация менторских программ, составление информационных рассылок о грантах, мониторинг уровня удовлетворенности студентов условиями образовательного процесса, консультация по вопросам пересдач, переводов, выбора курсов и ликвидации академической задолженности, — отчеканила первокурсница, не останавливаясь на то, чтобы перевести дыхание.       Где-то он это уже слышал. — А вы не хотели бы стать председателем Студсоюза? — предпринял Короленко еще одну бесплодную, по всей видимости Лизаветиного лица, попытку. — Я очень благодарна за столь высокую оценку моего потенциала, Алексей Михайлович, но, боюсь, я вынуждена отказаться — могу не справиться с бременем возложенной на меня ответственности в силу нехватки времени.       По сути, это тоже можно было перевести как «на вас посмотрела и что-то как-то расхотелось». — Хорошо, Лизавета, я обязательно рассмотрю ваше заявление.       Милорадович кивнула, едва ли не отвесила ему реверанс, но вовремя спохватилась и, еще раз кивнув, оставила его в гордом одиночестве.       Дверь открылась снова. Вернулся Владимир. — Перед тем, как вы примете решение, я бы хотел предложить вам провести дебаты. Мы могли бы организовать публичное выступление, где бы демократическим путем… — Владимир, я еще даже не посмотрел ваши анкеты.       Владимир ушел.       Короленко закрыл глаза и подумал, что осталось всего лишь двадцать минут до обеденного перерыва.       Дверь распахнулась снова.       С ноги залетевший в неё юноша в маске Пиро-агента кинул в него ультиматум — слава богу, только вербальный. — У нас недостаточно свобод. Мы, студенческое сообщество «Ход единства развития воли, активизма и морали», требуем… — Представьтесь, пожалуйста. — Николай. — Николай, выйдите, пожалуйста. Короленко помедлил и вдогонку добавил: — И смените аббревиатуру своей ассоциации, наконец! И да, Левитан, я тебя вижу, сними форму, ты не на службе, в конце-то концов! Предупреждаю: ещё одна жалоба-       Дверь снова открылась.       Короленко прикрыл глаза.       Не спасло. — У нас недостаточно свобод. Мы требуем… — Николай, — не выдержал Короленко, — я вам уже все сказал. — Я не Николай.       Алексей открыл глаза. — Прошу прощения, вы?.. — Виктор. — Виктор, выйдите, пожалуйста. И смените аббревиатуру ассоциации. — Чем вас не устраивает «ВОЛИ»? — Что? — Всеснежнайское объединение либеральных инициатив. — Простите, но вы разве не из… — Алексей замолчал и прикрыл рот кулаком. — Что-то там про единство, волю, активизм, мораль… — Мы про это, — возразил ему Виктор. — Уточните полное название студенческого объединения, пожалуйста. — Всеснежнайское объединение либеральных инициатив. А про какую аббревиатуру вы говорите?       Алексей вздохнул. — Так какие проблемы с аббревиатурой? Как она звучит, если не «ВОЛИ»? — Я отказываюсь говорить студентам «хер вам» и я призываю вас отказаться уже от попыток выудить это из меня.       Виктор разочарованно вздохнул. — Вышла бы такая статья про деспотию в Студсовете, — пожаловался он. — Да-да, идите. — Я вас все равно процитирую, — пригрозил ему Виктор. — Вы, считай, это сказали. — Я сказал, что отказываюсь это говорить. — Я так и напишу. Глава Студсовета, Алексей Короленко, заявил: «Я отказываюсь говорить студентам: «хер вам». Я буду говорить: ху… — Виктор!       Виктор проворчал ему что-то недовольное и удалился.       Дверь хлопнула.       Короленко непроизвольно скрипнул зубами, но небеса не воспринимали на слух такие скрежещущие молитвы, поэтому несчастная дверь отработала свое предназначение в — пятнадцатый? — раз за этот час.       В кабинет влетела, едва не споткнувшись, Катерина Спасская, первокурсница — тоже с военного факультета, но еще не растерявшая всей своей оптимистичности под давлением жесткого общества. Катерина записалась в активисты чуть ли не с первого дня своего появления в стенах Академии и сейчас явно пришла заниматься полезным, со своей точки зрения, делом. Алексей бы с выводами не торопился: еще неизвестно, чего от Катерины было больше — вреда или пользы, а подсчитывать все ее добрые и не очень поступки не было ни мотивации, ни малейшего желания. — Товарищ Короленко, давайте я вам помогу! — провозгласила Катерина, угрожающе приближаясь к письменному столу. — Давайте без «давайте», товарищ Спасская, — устало пробормотал Алексей, пытаясь оборонять водруженные на стол документы от вражеской агрессии. Попытка провалилась — Катерина подхватила самую большую, еще неотсортированную стопку, и уставилась на него в ожидании инструкций.       Алексей помедлил, попытался переубедить Катерину молчаливыми жестами, но сил у него уже не было: он пояснил, в каком порядке нужно отобрать все приглашения, трижды повторил все знаки различия, которые были указаны карандашом на обороте, отдал ей кипу бумаг и конверты для приглашений, умывая руки. Пока Спасская шуршала бумажками, что-то напевая себе под нос, Короленко потер глаза замерзшими от сквозняка пальцами и постарался не уснуть.       Вначале он знал её как Катю — так представилась влетевшая три месяца назад в кабинет девушка, хлопнувшая дверью с силой первобытного мамонта, о которых им рассказывали на парах «Мифологии времен и народов». Дверь скрипнула, пошаталась, но выдержала подобный удар с достоинством, положенной всякой двери в Государственной Академии.       Катя удовлетворенно хмыкнула и завалила его лавиной тараторящего щебетания про то, что она хочет быть волонтером и всячески помогать студентам — птичьи трели между собой сходились во что-то едва ли разборчивое, и он попросил её повторить еще раз. — Хочу быть активисткой! Там было написано, что любой студент может стать активистом! «Где, на заборе?», — хотел было поинтересоваться Алексей, но в конечном итоге согласился: энтузиазма у первокурсницы было хоть отбавляй, ровным счётом как и пробивного характера: его перепонки она точно пробила, как и все слои психологической защиты.       Алексей не просто согласился — он сдался, опустил руки и завел на территорию Студсоюза ходячий бронетранспортер.       Даже вечно молчаливый Олег был вынужден отвечать Кате что-то более развернутое, чем «да» (выходило чаще всего «да, конечно»), а его вечно отсутствовавшая заместительница Виктория сошлась с новоприбывшей участницей на совсем уж неизвестной ему почве — они весело щебетали что-то там про балы, хихикали на непонятном ему языке, и Аристова, кажется, даже стала приходить в комнату Студсоюза чаще.       Виктория Аристова была из дворянской семьи, мелкопоместной, но зато столичной, быстро обручилась в университете с дворянином покрупнее и стала бить баклуши. При всем этом из Виктории получилась прекрасная Крио-оперативница, подруга и — хотелось бы сказать, что зампред, но зампред из неё вышел так себе.       По крайней мере, она забирала у него толику коммуникативной работы — и на том спасибо.       Потом он узнал Катерину как княжну Спасскую — Вика обмолвилась о каком-то мероприятии высокопоставленных лиц, и Алексей вздрогнул и переспросил — Спасская? А не та ли Спасская, что — оказалось, что да.       Оказалось, что наследница одного из самых древних и сильных родов не может даже убраться в кабинете так, чтобы не устроить там разруху размером едва ли не с Катаклизм; оказалась, что с княжной он был на «ты» и даже журил её за неаккуратную штамповку писем.       Оказалось, он был на шаг ближе к плахе — а куда ближе, если он уже касался её носками ботинок?       Но заслышав его неуверенное «Ваше сиятельство», Катерина чуть со смеху не покатилась и стала убеждать его, что она лишь однофамилица и вообще страшный доппельгангер, а звать её только Катя и никак иначе. — Но обращение по имени может плохо сказаться на вашей репутации, княжна Спасская, — возразил ей тогда Короленко, пытаясь представить, что с ним сделает всесильный дворянский род. — Нет! — твердо и четко заявила Катерина. — Алексей, я понимаю, вы мало разбираетесь во всей этой мишуре: но поверьте, дворяне не чествуют нас настолько же, насколько и боятся, поэтому моя семья всегда приучала меня вести себя только так, как мне хочется. А мне хочется вести себя как курсант Спасская! И вообще, мы в здании Академии. Вы кто по должности? — Младший лейтенант. — А я вообще рядовой! Вы понимаете, товарищ младший лейтенант? — Со всем уважением, Катерина… — Оставьте уважение за порогами нашего учреждения! — гордо фыркнула Екатерина, явно повторяя слова одного из небезызвестных преподавателей. — Тут я по званию вас ниже. И точка.       Диссонанс. Ужасный, непереносимый диссонанс, но на «Катерину» его все-таки уломали, заверив тысячью клятв, что вообще все её знают как Катьку и только так, и вообще, прекратите, товарищ младший лейтенант, иначе я обижусь.       Алексей подумал, как же армия берет и переворачивает всё с ног на голову: по сути и по титулу никто, что старше по возрасту, опыту и званию, будет командовать той, чью фамилию вписали в Повесть временных лет?       Абсурд.       А потом Катерина перевернула его представление о мире еще раз: выловила в один из вечеров играть в шахматы, водрузила черно-белую доску прямо на его готовящийся месячный отсчёт и сказала — если я вас обыграю, Алексей, вы будете мне должны.       Должен что — она не уточняла. Что-то, как обычно, должен — Алексей согласился. Не на уровне гроссмейстера, но вполне на уровне кандидата в мастера он играл: шахматы помогали структурировать информацию, чуть отвлечься и разгрузить мозг от бытовых забот.       Поэтому он принял её вызов.       Возможно, стоит признаться, посмотрев на табель с оценками Катерины, он сделал какой-то неправильный и предвзятый вывод — но это осознание пришло к нему в тот момент, когда Катерина Спасская поставила ему вилку на ладью и ферзя, в которую он благополучно попался пятью ходами ранее, найдя защиту королевского фланга более выгодной в моменте, нежели захват центра.       Катерина довольно усмехнулась, когда он с легким вздохом протянул ей руку.       Но она усмехнулась слишком довольно — пробудив то чувство, которое, он, кажется, давно подзабыл.       Азарт. — Реванш, — предложил ей Короленко, поспешно одергивая себя — нет, вообще-то, в жизни нужно принимать поражения, и он уже согласился, — и ты тоже должна будешь.       Катерина Спасская уверенно рассмеялась и прищурилась. — Поживем — увидим, — и перевернула доску, позволив ему играть за белых.       Он выбрал закрытый дебют c2-c4, более комфортный с его точки зрения, и Катерина, чуть поразмыслив, ответила ему d6, он отказался разменивать ферзей в начале партии, чтобы иметь возможность сделать это в более удобной позиции — теперь у Катерины более проигрышная пешечная структура, а у него — активные ладьи и угроза продвижения пешки на вертикали b.       Все шахматисты любят такую расстановку сил: блестящее продвижение без возможности соперника на контратаку, но Короленко она нравилась особенно — она была своего рода безопасной.       На сорок первом ходу Катерина хлопнула себя по коленям и мягким щелчком пальца столкнула фигурку короля, которая одиноко стукнулась о шахматное поле. — Серьезно! — то ли возмутилась, то ли восхитилась она. — Так и знала, что на четырнадцатом ходу выбрала не лучшее продолжение — нужно было создать тебе угрозу с помощью королевы. И все-таки нужно было оставлять коня и ладью на двадцать первом… Еще два хода — и играть, в целом, не было особого смысла: как же я не люблю эти позиционные войны, Алексей, вы меня просто задушили!       Уши слегка покраснели, и Короленко отвернулся, прикрываясь ладонью: Катерина продолжала ругать его и себя напополам с похвальбой, и он только бурчал в ответ еле слышную благодарность за комплименты. — Но вы играете почти безупречно, Катерина. Наверное, лучшего результата, чем сегодня, я уже не покажу: поэтому через пару-тройку лет вы меня перерастете. Не знал, что шахматы являются популярным развлечением среди дворянских семей. — Раньше и не были популярны! — фыркнула Спасская. — Но мой папа приставил ко мне крайне разумную гувернантку, да и сам он играет по-божески, уж поверьте, ни разу его еще не одолела. Но у меня все и вправду впереди! Я часто занимаюсь перекладыванием… Позиций в голове. Знаете, интересно смотреть, как из одного дебюта прорастают ниточками сотни и тысячи вариаций событий. Каждая игра по-своему уникальна, и в этом прелесть шахмат. Мне всегда… Хочется привести фигуры к победе.       Она прозвучала как будущий гроссмейстер, подумал Алексей. Действительно, еще пару лет и, возможно, вечная отстающая по девяти из двенадцати дисциплин за семестр Спасская станет новой звездой на шахматном небосклоне. — У Царицы раз в год проходит чемпионат. Хочу туда попасть, очень! Но как-нибудь потом. И вообще, посудите — фигуры что люди, пешки — это офицеры, отдающие жизнь за своих господ, а…       Возможно, он поторопился со своими выводами. Возможно, вместо стратегии в голове у Катерины зарождался очередной извращенный роман.       Так она и стала неотъемлемой частью Студсоюза, никогда не числясь в списке его членов: Катерина приходила, как снег посреди апреля, и уходила, как новогодние каникулы — внезапно и выдергивая его обратно в серую реальность.       Как, например, в этот понедельник. — Я все сделала! — ликующе объявила Катерина, рукой взмахнув в сторону трех аккуратных бумажных столбиков — сердце его чуть не остановилось, когда одна из башенок качнулась, угрожающе накренившись вбок — но Катерина быстро прихватила её ладонями, и положение стабилизировалось. «Слава Царице», — мысленно выдохнул он, приподнимаясь со стула. С одним из дел было покончено и можно было отправляться на пятиминутный покой с чистой душой.       Катерина приподняла одну стопку, зажав её верх пальцами, на неё водрузила вторую, и в тот самый момент, когда до него дошел замысел её плана, он понял, что такое «сердце ушло в пятки», «ухнуло» и прочие банальные метафоры.       Катерина зачем-то вознамерилась унести все три стопки приглашений за раз, выставляя в качестве разделителя сверху и снизу свои пальцы, но княжна Спасская явно переоценила размах своих плечей и вестибулярный аппарат — когда её макушка скрылась за бумажной вершиной, Алексей попытался предотвратить неизбежное, но, кажется, опоздал.       Катя чихнула, споткнулась, и вся её сортировочная работа разлетелась у неё под ногами, а один из последних листочков, повертевшись, грациозно приземлился ему на макушку. Алексей потянулся к нему пальцами, пробежался глазами и резюмировал: — Это в первую стопку.       Катерина шмыгнула носом, глядя на цветущее пергаментно-картонное поле на полу. В руках у неё оставалась кое-как выжившая третья стопка. — Иди, Катерина. Я сам быстро все разложу, — беззлобно попросил Короленко, присев на корточки и подбирая лист за листом, строго в одну колонку — пока Катерина не оттолкнула его руку. — Я сама разберусь, — настойчиво озвучила она, вытерев нос тыльной стороной ладонью. — У м-меня сегодня просто весь день не заладился. — Все хорошо, — удивленно полуспросил-полуподтвердил Короленко. Он не ожидал ничего другого и с долей стоицизма относился ко всякого рода неурядицам — в любом случае, еще один час работы нельзя было назвать чем-то катастрофическим: никто не умер, никто не болен, все живы и здоровы — это явно не повод для слез, но Катерина Спасская почему-то считала иначе. — Знаете, — она сопроводила свой монолог смешным подергиванием носа, — у меня как-то слишком часто все из рук вон плохо. Нам замеряли потенциал к элементальной энергии — я промахнулась и вместо датчика шарахнула профессора электро-разрядом. Он, конечно, выглядел забавно с торчавшими вверх волосами, но, кажется, сам этого мнения не разделял. Потом я что-то не то сказала и, кажется, все рассмеялись не над словами — а надо мной? Не знаю. Это не так уж и страшно, с другой стороны — люблю, когда люди смеются! Наташа сказала, что все хорошо, но она всегда так говорит — как и вы, кстати. Наташа — это моя хорошая подруга, хотя, может, она сама пока ещё так не считает, не знаю, а Лиза — она к вам сегодня заходила — это тоже моя хорошая подруга. Вот.       Алексей интенсивно поморгал и попытался выдавить из себя какой-то комментарий, но из горла лезло только привычное и ультимативное «все хорошо». Оно, кажется, было не к месту. — Так вот, — Катя зажмурилась и, продержавшись так секунд пять, вновь принялась раскладывать листочки в три стопки, на этот раз уже на полу, — у всех есть обо мне какое-то мнение — Катерина Спасская, Катерина Спасская, а я просто Катя. Ну вот нравится мне быть просто Катей! Никто у нас в доме так вычурно не говорит, как Лиза учит — ну это глупость, матушка-Царица, несусветная — папа меня учил, что суть не в форме, а в содержании! Он предупредил, что многие будут нос воротить, коли я не буду им в словах распинаться да раскланиваться, а не хочу я-с, простите-с, вот так разговаривать!       Алексей медленно покивал. Суть дворянских метрик была ему не ясна до глубины души, но сочувствие на базовом уровне присутствовало. — Ой, простите, что я всё вот так на вас вывалила. Я и на военную кафедру пошла потому, что там все равны и неважно, как тебя зовут и кто твои родители — и всё равно кто-то косо смотрит. Тьфу на них. В общем! Я сегодня еще и обед пропустила, потому что проспала. Надеюсь, вы не слышали, как у меня живот урчит. — Нет, не слышал, — растерянно подтвердил Короленко, которого всё еще настойчиво отпихивали в сторону. — А когда я голодная, я какая-то рассеянная. Или это потому, что я пять часов сегодня проспала? В общем, голова моя дурная не работает слегка. Но не беспокойтесь, — Алексей, собственно говоря, даже не успел забеспокоиться, как Катерина продолжила: — Я не учила допоздна! И работать по дому меня никто не заставлял. Я зачиталась одним романом — там так красиво всё расписано… Даже не знаю, хочу я быть принцессой или рыцарем. Наверное, жуткой ведьмой! — Катерина подняла на него взгляд и сжала пальцы, изображая то ли дикую кошку, то ли зловещую каргу из сказок, и улыбнулась. — Точно знаю, что хочу быть счастливой. — Вы обязательно будете, Катерина.       Её рука замерла над бумагами, будто потянувшись сжаться в кулак, и расслабилась, словно неведомая ему тревога отступила. — И вы обязательно будете, Алексей, — тихо проговорила Катерина. — Знаю, наверное, вы сильно устаёте, вам много кто докучает: я, например! Но… Вы обязательно будете счастливы. Обещаю.       Он слабо улыбнулся ей в ответ и украдкой совершил еще несколько крадущихся движений по направлению к разбросанным по полу приглашениям, но Катерина пресекла его попытки на корню. — Так! — заявила она, упирая руки в боки. — У меня другое предложение: вы уходите домой, оставляете мне ключ от кабинета, я все аккуратно раскладываю и тоже иду домой.       Казалось бы, весьма дельное и притягательное предложение, если исключить пару деталей: Короленко оставалось ещё и найти группу активистов, которые украсят праздничную площадку, проследить, чтобы все заготовленные карточки оказались в своих изукрашенных конвертах и — и не оставлять случайную первокурсницу в стенах Академии до полуночи. — Я могу подождать, — мягко настоял он. — Я разберусь с парой дел и вернусь, хорошо, Катерина?       Та надулась, но по тону его голоса догадавшись, что на сей раз сопротивление бесполезно, послушно закивала, и Короленко, положившись на неё и благосклонность судьбы, хотел было выйти из кабинета, как в него — Царица, помилуй, уже семь часов вечера, — снова аккуратно постучали. — Катя? — неуверенно позвал женский голос, и в открывшемся проёме показалась приходившая утром Лизавета, немного сконфуженная его присутствием.       Короленко бросил взгляд на Катерину, пытавшуюся подать своей подруге какие-то знаки, что больше напоминали методику какого-то бесконтактного боя. — А-алексей Михайлович, — нашлась Лизавета. — Я хотела узнать… — Не принял ли я еще решение? — предвосхитил её вопрос Короленко. — М-м. Да, одно принял. Лизавета, не окажете ли одну услугу Студенческому союзу?       Лизавета похлопала ресницами, неуверенно улыбнулась, а потом вернулась к уже знакомому ему выражению лица — оно казалось очень приветливым и доброжелательным, но почему-то вызывало необъяснимое внутреннее беспокойство. — Конечно, я буду только рада помочь организации, в которую надеюсь иметь честь вступить, — уклончиво намекнула на что-то Лизавета, поправив воротник. — Желаете ли вы, чтобы я связалась с почтенными гостями завтрашнего собрания? Перевела бы приглашения на фонтейнский, общеупотребительный лиюэйский или иной необходимый язык? Или, быть может, надлежит уведомить преподавательский корпус о каких-либо важных новостях? — Спасибо, но нет, — откликнулся Короленко, рефлекторно расправляя галстук — уж слишком аккуратно и выглаженно выглядела представшая перед ним гостья. — Шторы. — Шторы? — повторила Лизавета, будто в надежде, что ослышалась. — Да, шторы. Ну, простыми словами — если хотите, занавес. Пожалуйста, сходите в каморку за актовым залом, найдите там голубую бархатную ткань, в рулонах должна быть, и развесьте их в нашем зале для выступлений — на малой сцене, пожалуйста, — заметив легкое недопонимание первокурсницы, Алексей решил, что стоит конкретизировать задачу: — Спускаетесь два пролета вниз, проходите по коридору мимо Аллеи Боевой Славы, сворачиваете к лекционной аудитории №14 — запомните, №14, не 15, мимо деканата геологии, археологии и артефакторных раскопок — еще два пролета вниз, направо, снова направо, там будет служебное помещение, не пропустите, дверь слегка покоцана — и вот там актовый зал. Проходите слева, за фортепиано. — Да, — несколько севшим голосом повторила Лизавета. — Конечно, сочту за честь… — А! — вспомнил Короленко, прокрутив в голове сегодняшний катарсис. — Если вы встретите одного товарища — позвольте, секунду, — можете позвать его на помощь. Возможно, он будет вашим коллегой в Студсоюзе. Секунду, фамилия… — Разумовский, — подсказала ему Лизавета, улыбнувшись еще шире. Катерина, все еще раскладывающая бумажки, издала сдавленный звук — кажется, чихнула? — и Алексей поймал короткий и резкий взгляд Милорадович, быстро вернувшийся к скромному, чуть потупленному взору.       Он мало разбирался во всех девичьих тонкостях: кажется, двое новобранцев были между собой знакомы, а может, находились даже в более близких отношениях — ну что ж, совет им да любовь, только одно непонятно: что ж они тогда между собой не договорились. Впрочем, его это особо интересовать не должно. — Да, точно. В общем, думаю, он вам не откажет.       На лице гипотетического координатора академической деятельности расцвела самая лучезарная, на взгляд Короленко, улыбка, что его немало порадовало: нагружать девушку ему не очень хотелось, но совесть понуждала на практическом примере предупредить товарища, что Студсоюз — это не сидение в кафетерии и веселое щебетание со студентами, как могло показаться по отлынивавшей от работы Вики Аристовой, а постоянные абсурдные задания, выскакивающие в самый неподходящий момент, отчего тебе приходится отменять запланированный еще весной семейный ужин и мчаться печатать на атласных ленточках «Выпуск XXX года», потому что кто-то случайно уронил последнюю партию прямо в лужу. — Конечно, я приложу все усилия, — наконец откликнулась Лизавета и, кивнув, удалилась, еще раз бросив на подругу многозначительный взгляд.       Алексей решил за ней повторить, подозревая, что изначально высокопоставленная гостья, очевидно, тоже дворянка, появилась в стенах их скромного заведения не напрасно: но Катерина начала напевать что-то под нос в разы усиленнее, изображая из себя святую простоту.       Он вздохнул, но докапываться не стал: пусть используют кабинет Студсоюза хоть для чаепитий, хоть для боевых тренировок, хоть и не по уставу — главное, чтобы после себя убираться не забыли. — Я выйду ненадолго, Катерина, — предупредил он, на всякий случай оставляя ключ на комоде, охранявшем портрет ректора, который в его отсутствие занавешивали какой-то черной тканью, которую Вика притащила со словами «не могу, матушка-Царица, не могу спокойно работать под его взором».       Лестницы вниз, вниз, отдать честь охране, отдать честь караулу — вдохнуть свежий воздух в грудь, задрать голову вверх, на туманно-облачное небо, промолчавшее в ответ на его приветствие, пройти по булыжниками мощеной дороге вплоть до песочной насыпи, повернуть налево, пройти до столь удобно расположенного Второго телеграфного отделения метров семьсот, поприветствовать хмурую кассиршу, зевающую за стеклом, вручить ей несколько золотых монет и получить жетон — услышать мурчащие щелчки аппарата и дождаться мелодичного голоса на том стороне провода.       Позвонить, в целом, можно было и из кабинета: но телефон был для служебного пользования, и Алексей поверил бы, что он прослушивается, да и казенные деньги на личные нужды тратить не хотелось — вряд ли лишат стипендии, но могут сделать замечание — а пока что личное дело Короленко выглядело настолько же чистым, насколько и его совесть. Возможно, чуть чище. Возможно, в разы чище.       Неважно. С таким личным делом его пустят в дипкорпус, спокойно отправят в командировку или, лучше — оставят в Министерстве, запрут в кабинете на одном из последних этажей высотки, вручат грамоту и большой кошелек, отправят на пенсию за выслугой лет где-то к сорока, он переедет обратно на Вольные земли — нет, там слишком неспокойно, да и мать одну оставить в столице не получится, если к тому времени — в общем, переедет куда-то в более мирное, несуетливое, живописное место, никогда больше не возьмет в руки оружие и никогда не будет бояться того, что, возможно, никогда и не наступит.       (Пустые надежды покидают нас последними). — Алло? — переспросила женская трель в трубке. — Я вас слушаю! — Снежа, — с облегчением пробормотал он, пытаясь отфильтровать шум щелкающего реле и приглушенный гул медных проводов. — Это я.       В трубке эхом отдался его собственный голос, перемешивающийся с высоким прысканьем. — Да-да, Алеша, я в порядке! — подтвердила сестра, и на фоне послышалось девичье хихиканье. — Да отстаньте, я вам сказала, это мой старший брат! В общем, я тебе уже говорила — я у Алёны! Сам видишь же! Не волнуйся, я в порядке. Ты уже идешь домой? — Почти, — почти не солгал ей Алексей. Пусть тешится — она наконец выбралась к одной из своих подружек, Алёнке Суворовой, то ли однофамилицей, то ли внучкой их профессора — долго уговаривала его отпустить, наконец, на ночевку, и он скрепя сердце согласился, а теперь сдерживал желание вернуться через пару часов и снова обрывать провода семейству Суворовых. — Ну и иди скорее! А лучше к своим подружкам. Хватит сидеть дома! И в Академии! И на своём этом полигоне, или куда ты там таскаешься? В общем, Лёш, все хорошо, целую в плечи, до скорой встречи!       В трубке послышался треск и слабое шипение, напоминающее перешептывание сразу десяти тихих голосов.       Алексей улыбнулся, повесил трубку, по привычке откозырял зевающей кассирше, кивнувшей ему исподлобья, и направился обратно в Академию — путь туда-сюда занимал чуть больше получаса, а если отвести еще несколько минут на философские размышления и разговор — возможно, дело со шторами уже продвинулось. Чтобы не ходить зря, Короленко сделал небольшой круг, пытаясь освежиться, бросил взгляд на витрину бакалеи, манившую ярко-зелеными коробочками полуфабрикатов — возможно, стоит купить себе что-то по пути домой, кивнул женщине с плаката — она, в офицерской форме, сжимала согнутую в локте руку в кулак: «вперед, к победе!» — гласил её призывной клич и суровый взор из-под зарослей густых, черных бровей.       Калитка Академии распахнулась с приветственным скрипом — навстречу ему шли маленькими группками стайки задержавшихся ради клубной деятельности студентов, неторопливо семенила в сторону кареты княгиня Ольга, попутно ворчливо тыкая указкой в лопатки особенно нерадивых, чтобы распрямили спину — сверкающий в кованой раме циферблат скашивал короткую стрелку в сторону восьми, взирая из-под шпиля на отправлявшуюся домой разрозненную процессию. Короленко пожал руку одному из спешащих знакомых, выпрямился, когда на него пал роковой взгляд княгини, и направился по слегка путанному маршруту к малой сцене — скульптурные бюсты на Аллее Боевой Славы косились на него то ли с сочувствием, то ли с одобрением: их навеки замершие в мраморе и железе губы не могли разъяснить своих эмоций.       Инкрустированные бронзой наличники у входа малого зала пестрели позолотой и чеканенными гербовыми композициями, втекавшими в цветочные мотивы — парадные двери заранее заявляли всем прибывшим о таившемся внутри роскошестве.       Если бы не часто прибывающие в Академию сановники и представители высочайшего руководства, никто бы не стал так распинаться: малая сцена была достойна самого Свят-Софийского Большого, да и, кажется, архитектор у них был один и тот же — зал, залитый вкрученными в люстрами флюоресцентными крио-кристаллами, позванивающими в своих серебряных клетках, мягкие, бархатистые, полумесяцем расходящиеся ряды кресел, каждое — с эмблемой Фатуи, вышитой едва ли не вручную на чехле. Над всем великолепием — высокий и давящий потолок, мимикрирующий под звездный небосклон, в облаках которого не виднелось куполов Селестии.       Но больше всего его поразили — шторы. И два силуэта — один придерживал стремянку, а другой защелкивал последнее кольцо застежки, поправляя складки. — Я же сказала, что сама справлюсь! — возмутилась фигура, топнув ногой по жалобно пискнувшей ступеньке. — Ты едва не свалилась, когда пыталась закрепить занавес в первые раз, — недовольно указал ей юноша, явно сдерживающийся от желания пнуть несчастную стремянку. — На себя посмотри. Ты даже не рискнул сюда забраться! — Мне тебя скинуть нужно было? — Здравствуйте, товарищи, — поприветствовал своих новых знакомых подкравшийся к ним из-за спины Короленко — к счастью, никто не испугался настолько, чтобы сверзиться с верхотуры и переломать себе шею — ему бы пришлось искать деньги, чтобы выплачивать пожизненную компенсацию. — Здравствуйте, Алексей Михайлович, — вздрогнувшим голосом откликнулась Лизавета, не отрывая рук от бархатистой ткани, отчего платиновые кисти внизу занавеса зашлись в испуганном вальсе. — Рассудите нас, пожалуйста?       Алексей поднял на неё безнадежный взгляд и, криво усмехнувшись, кивнул. — Я отсюда вижу, что она все криво повесила, — ввел его в курс дела Владимир. — Явно одну из петелек пропустила — не ваше это благородное дело, да, Лизавета?       Милорадович показала ему зубки, широко улыбаясь. — Да что ты оттуда можешь видеть! От всего сердца советую как можно скорее проверить зрение. — Алексей, скажите, разве ровно? — повернулся к нему Разумовский, всё еще удерживающий стремянку так, будто у них в малом зале готовилось развернуться настоящее землетрясение. — Я вообще понять не могу, чего ты решила туда залезть — ты в курсе, что… Неважно.       Короленко перевел на него взгляд, пытаясь дополнить так и не прозвучавшее замечание — но по тому, как Владимир усиленно разглядывал свои собственные ботинки, о чем-то, кажется, догадался, и голову решил на всякий случай больше не поднимать. — Так что скажете? — донесся до него взволнованный женский голос. — Висят, в принципе, ровно, — эхом отозвался Короленко. — Но я просил повесить голубые.       На сцене воцарилось достойное вершины актерского искусства молчание. Под бойкие перешептывания «это ты виноват, зачем вообще явился» и «а ты зачем» Короленко тихо удалился, безмолвно помолившись за сохранность места выступления — Пиро-энергии ни от одного из помощничков не ощущалось, так что в погорелый театр артистов набирать не придется — разве что затопит, но тогда они быстро превратят это в новые ледяные декорации, чего добру пропадать.       На ведущие до кабинета Студсоюза ступеньки он не просто взбирался — он до них доползал, перебирая ноги и мысли в голове: не пропустит ли он такими темпами последнюю электричку, ожидая смены декораций, во сколько сегодня был обед — а, он его пропустил, — как там Снежа, как там Катерина — не похоронила ли себя в россыпях расписных карточек с выштампованной эмблемой, а куда ему завтра — а, туда же, куда и всегда, нахер — хоть что-то в жизни остается неизменным.       Дверная ручка поддалась ему тоже устало и неохотно, будто бы намекая отправляться домой — но, надавив, он все-таки сломил её последние просьбы и увидел перед собой посапывающую на журнальном столике Спасскую — в компании трех окруживших её голову башен из перевязанных алой ленточкой конвертов.       Он, аккуратно перешагивая, приблизился — на каждый из них Катерина сообразила поставить сургучную печать с гербом Академии, каждый бантик был выверенно срезан по краям, а все стопки на всякий случай — перевязаны откопанной где-то бечевкой.       Катерина, взаправду, очень постаралась.       На губах непроизвольно растянулась улыбка — и он быстро себя одернул. Она взялась за работу — она выполнила её так, как нужно было, и себя за подобный труд он бы превозносить не стал — но, всё-таки…       Но, всё-таки, что же делать с уснувшей в кабинете дочерью княжеского рода? Потыкать палочкой, чтобы не касаться руками? Он в перчатках, поэтому, в целом, можно, наверное, и пальцем — а разве можно тыкать пальцем дворян? Сомнительно. Не трогать и попасть под статью «оставление в опасности»? Опасности пока не предвиделось, но знатные мужи могли создать её в два счёта — причем не Катерине, объективно, а ему самому.       Первым делом Алексей решил сделать самое логичное и безвинное действие — накрыть Катерину хранившимся в нижнем ящике комода пледом, припрятанным на времена заморозков — подрагивали у неё плечи или нет, он не взялся разглядывать, но подобное действие в преступные записать точно нельзя было. Наверное.       Он позволил себе на секунду присесть на кожаный диван, чудом избежавший проклятия своего предшественника, залитого кофе и чаем до окраса сумерийского тигра-ришболанда, и на секунду прикрыл глаза, чтобы донести до Царицы свои молитвы. «Прошу, если в вас осталось немного сострадания — не отправляйте меня работать с такими же… Ответственными товарищами. Спасибо».       Через одну лишь секунду он открыл глаза вместе с первыми лучами солнца, пробивающимися через запотевшее оконное стекло, укрытый вязанным пледом и с бумажной запиской на коленях, которая содержала в себе благодарности и ряд советов о том, как заботиться о себе и не вырубаться, едва заняв полусидячее положение.       Алексей сложил послание в нагрудный карман, прищурился, отвернувшись от навязчиво приветствующего его светила, и ощутил, что, кажется, впервые за долгое время он наконец выспался.