чуть-чуть правдивые сплетни

      Всё началось с того, что на её земли пришёл Первый Предвестник — помахал мечом, полетал над Стадионом, дал ей хорошенько коленом в живот, получил в ответ огненным кулаком в грудь — в общем, обычное утро в Натлане, верно?       Ни черта не верно.       Всё началось с того, что Мавуика не растерялась: конечно, такие завидные визитёры из далёкой и закрытой Снежной заслуживали наилучшего, наигостеприимнейшего приветствия — она его, в целом, предоставила. Попутно лишила Кинича его клеймора — пришлось нагружать Шилонен, отдавать на починку, чтобы не глядеть на депрессивно-затухшие глаза мальчика, проиграть в раунде недовольного ворчания кузнецу, хлопнувшей перед ней дверью — благо, работа за ней сразу же бурно закипела: каждый в Натлане держался за своё любимое оружие, как держались бармены во время нашествия Ситлали: стойко и с немного нервно перекошенным лицом.       А кто был Первый Предвестник?       А Бездна его знает, в том-то и дело.       Мавуика, конечно, любила загадки: но не такие, не двухметровые с кепкой — не размахивающие ледяным клинком направо и налево и не угрожающие установить какие-то там новые порядки в Натлане.       Тоже мне, смена руководства нашлась.       Тогда-то она и обратила впервые внимание на его голос: казалось бы, между ними — добрых три-четыре метра, клубы пыли над ареной, а он — спокойно, ни на тон его не повысив, не содрогнувшись перед ликом живой, пылающей стихии — продолжает что-то там вещать про то, что она не справляется со своей должностью и вообще, сдавайте регалии, у нас свои планы — снести заповедники юмказавров, поставить заводы, наклепать оружия и захватить мир.       Этого он, честности ради, не говорил, но Мавуика предположила — больно уж хотелось сказать, что если Царице неугодно её правление, то пусть придёт и в лицо ей выскажет, но богиня быстро осеклась: если уж бой с Первым Предвестником оказался не самым простым, то их сражение с Царицей грозит глобальным потеплением, таянием ледников и вечными заморозками вплоть до Кур-де-Фонтейна одновременно.       Она не недооценивала и не переоценивала свои силы, старалась подходить к вопросу здраво; о Царице ей было известно мало: только Моракс, лет пять назад пославший ей приглашение в свою обитель — пока скрывался на небесах от своего же народа, лениво выбираясь раз в год и изрекая мудрые и важные вещи, которые записывали на тисненной золотом бумаге и продавали за три тысячи моры — лишь Властелин Камня обмолвился ей о том, что Софья не выходит на связь уже которое столетие.       Она отвернулась от других Архонтов по причине, которую Мавуика не застала — она не знала о ней ничего, кроме имени, да и то, если запомнила его правильно: снежнайский язык, даже общегосударственный, был для неё на удивление сложен: то рокотал и трещал, не переставая, то мурлыкал, полюбовно переливая ласковые буквы журщачим ручьем.       Мавуика не любила сражаться неподготовленной: один раз её уже вынудили, и затёкшие запястья потребовалось массировать целых три дня кряду, несмотря на из последних сил выбивающееся Сердце Бога — а место, куда пришёлся самый крепкий удар, ныло до самого вечера.       Первое, что она почувствовала — нет, не раздражение.       Оно, конечно, тоже присутствовало — появилось чуть позже, да еще и с достатком — но первым было любопытство.       Мало того, что вторгшийся на её земли оккупант обрядился в чёрное так, будто выехал не в самую жаркую страну Тейвата, а на свои заполярные полюса, заранее отмечать её похороны, — так еще и нацепил на себя плотную и непроницаемую маску, из-под которой тихо и неприхотливо хмыкал на каждый её выпад — и как, позвольте спросить, расценивать такой жест? Похвальба? Осуждение? Хроническая простуда или последствия долгой табачной зависимости?       Не назвал имени — по крайней мере, то, чем он представился, больше походило на титул: но не так уж Мавуика и разбиралась в снежнайских традициях, чтобы с ходу осуждать его родителей за плохой выбор: титул, имя, прозвище, погоняло — да неважно, Шбаланке её упаси от дальнейших размышлений по этому поводу.       Он был сильным — для человека — а для человека без Сердца Бога — тем более. Когда он скрылся в тумане — «слинял, как последняя собака!», как выразилась Ситлали — она почувствовала привкус недосказанности.       Мавуике, на самом деле, это было на руку: не хотелось, чтобы размах их сражения вызвал полную реконструкцию Стадиона, на что ушло бы еще больше времени, сил и уставших рабочих рук, чем потребовалось и так — не хотелось, не дай Владыка, получить ранение, которое могло бы показать её слабость, не хотелось подставить под случайный удар невинных товарищей на Стадионе — тех двух амбалов, что он привёл с собой, каким-то чудом не снесло за границы арены, что уж говорить о Иансан — и, к её смутному смятению, не хотелось доводить поединок до жестокой, кардинальной развязки.       Мавуика была почти что полностью уверена, что победит, не заплатив за это неподъёмную цену — но чародейство Повелителей Ночного ветра, в лучших традициях племени, сдуло Предвестника с арены куда-то подальше, где она не могла его так быстро отследить.       Победа — скорее: победа?       Впоследствии он еще и пораскланивался: дескать, нет, Пиро Архонт, силы вашей не умаляю, бла-бла-бла, вы, несомненно, победили, так и так, признаю свое поражение — и всё это с неизменно ровным, как равнины Мондштадта, лицом. По крайней мере, она его себе таким представляла, поскольку что бы он там ни выражал своей мимикой, ей подобные секреты оставались недоступны.       От таких речей вкус триумфа заметно приглушался. Напоминал остывшее жаркое, которое ты доедаешь через слёзы на третий день после приготовления, лишь бы добру не пропадать.       Мавуика абстрагировалась: дел было по горло, срочных дел — по уши, Бездна наступала на пятки, Священное пламя нуждалось в подпитке, а сил даже всех шести кланов не хватало, учитывая, что Удел Благодатных земель был занят неежегодным праздником разлива вулкана — угадайте, кто тут постарался — но помощь к ней пришла, откуда, как говорится, не ждали.       Фатуи с абсолютно невозмутимым видом сносили все взгляды исподлобья — Качина, правда, передавала ей, что одна девушка в темно-синем меховом манто зыркнула так, что маленький Каан перестал выходить на вечерние танцы, чтобы, не дай Вайоб, не повстречаться снова с угрожающим видом снежнайской ассасинши — а кто-то, по словам её соплеменников, даже старался подружиться, несмотря на все предрассудки: до Архонта стали доходить перетолки, что пришедшие к ним офицеры не так уж и страшны и злобны, как-то описывалось приезжими торговцами, да и Муалани как-то раз прибежала щебетать, что двое каких-то пацанов помогли Амине выловить случайно потопленную кохолозаврами экипировку: правда, упомянув, что этот подвиг они совершили тоже случайно, свалившись в воду в результате спора.       Нельзя сказать, что именно такое геройство вдохновило Мавуику на сближение: выглядело, честно признаться, сомнительно, но, учитывая, что и её собственные воины порой отличались некоторой несобранностью, она предпочла не делать выводы загодя.       После того, как лагерь Первого из Одиннадцати еще несколько раз, будто невзначай, отбил нападение вылезшей из недр Бездны, которая явно вознамерилась спуститься к Потомкам Крон и устроить там свой дебош, она всё-таки решила направить ему приветственное письмо — выдержанное в дипломатическом тоне, без лишних распинательств: приходи, обсудим что да как. Вот тебе скупых благодарностей в довесок — даже если офицеры Первого отряда выступали исключительно за свою безопасность жизнедеятельности, непреднамеренно или все-таки с тайным умыслом они защитили её народ, и Мавуика не собиралась оставаться в стороне.       Её приглашение было принято.       Собравшись с мыслями и косыми взглядами Шилонен под боком, Пиро Архонт встретила Первого Предвестника в Палате советников: предварительно взбила волосы, промассировав затылок, прошлась пальцами по затекшей шее, вытягивая мышцы, приготовила набросанную на скорую руку речь — не зря — ведь он, как потом ей стало известно, взял себе молчание в спутницы жизни. — Спасибо, что пришёл, — начала она, мигом захлестнувшись неловкостью — какое спасибо, зачем? От него не чувствовалось жажды крови — ни тогда, ни сейчас, — вот она и позволила себе расслабленный тон, будто встретила старого знакомого — он лишь кивнул, и ноющее ощущение беспорядка усилилось в несколько крат. — Присядешь?       Шбаланке, помоги ей выжить в этом мире абсурда — и чего ей на месте не сиделось, когда можно было обойтись одной отпиской: милости просим, дорогие гости, спасибо-пожалуйста, катитесь-ка вы куда подальше на свои кудыкины горы воровать помидоры, а от Натлана извольте держаться подальше. Текст оригинальный, даже к снежнайским реалиям адаптированный: так нет же, давай не будем упускать возможность, Мавуика, в войне с Бездной нечего брезговать союзниками, какими бы раздражающе неразговорчивыми они ни были и как бы больно не били.       Его фигура, облаченная в цепи и мех, на фоне песчаных монолитных стен, расписанных узорной резьбой тусклой меди, смотрелась комично и неестественно. Знамя Детей Эха через фильтр бело-восковых всплесков кострища покачивалось, казалось бы, осуждающе.       В следующий раз звать надо прямиком в Зал собраний, нечего мелочиться — следующий раз, поймала себя Мавуика на слове — уже думаешь про следующий раз, дурында. Этот-то постарайся провести нормально: ей известно, что в дипломатических сношениях, как обзывается Шилонен, Снежной нет равных, а для неё честность — одна и единственная выигрышная политика. — Я хотела бы поблагодарить за помощь лично. Сейчас Натлан действительно переживает не лучшие времена, и любая поддержка нам впору, — начала Мавуика, гадая, куда же этичнее присесть: и не выписали же ей предшественники протокол на случай явки Предвестников, бесстыдники; свой трон уж слишком вычурно высится над остальными, да стоит ближе и как-то располагающе; сядешь напротив — как через речку орать будешь, а рядом —       а рядом садиться было как-то… неловко?       Неудобно, непривычно — так гостей она еще не принимала, поэтому осталась стоять чуть в стороне, задумчиво околачиваясь возле сидения вождя Потомков Крон, притворяясь, что выискивает что-то важное в пламени — а он всё, Бездна его побери, выдерживает свои театральные паузы. Язык чесался спросить: эта квалификация — первая при трудоустройстве Предвестником? — но Мавуика сдерживалась, мысленно костыляя и себя, и его на чём свет стоит. — Не стоит, — наконец-то разродился Первый из Одиннадцати, державшийся на не своём месте достаточно уверенно, но скованно, сохраняя спину ровной, будто будущие наездники Клана Цветочного пера — на пробном уроке. — Я не желаю зла твоей стране, и силам Снежной не составляет труда отбить несколько атак Бездны.       Враг моего врага — мой друг, или как оно? А к подобным принципам Снежная тоже прибегала? Похоже, что ответ был положительным — Мавуика едва заметно кивнула и всё-таки решилась: будь что будет, прости, Тринидад, я тебя добрым словом вспоминать буду, а пока займу твоё место, пока ноги не отнялись от дискомфорта. — Пока мы занимаем оборонительную позицию, но это продлится недолго, — заверила собеседника Мавуика, не отворачивая головы от согревающего пламени в центре зала. — Я не предлагаю тебе сотрудничество — лишь координацию действий. Если не веришь мне — приходи и посмотри на всё своими глазами.       Возможно, прозвучало резковато, но в том числе и убедительно: Шилонен сама науськивала её на подобное предложение, разъясняя, что наблюдать за потенциальным вредителем натлановской среды снежнайского происхождения следует с расстояния вытянутой руки, а не издалека: держи друзей близко, а врагов, как говорится, ещё ближе.       Предвестники, очевидно, разделяли ту же идеологию, потому что он согласился — кивнул, выдал ей дежурно-формальное «не имею ничего против» и, как подсказывало нутро, посмотрел на неё изучающе, прицениваясь.       Наверное, собирался высчитывать масштаб нанесенного ущерба.       Мавуика расправила плечи, подняла подбородок и перевела на него беспристрастный взгляд: смотреть, руками не трогать — Палату старейшин разносить в пух и прах она пока что не собиралась.       Он — а что он сделал? А щенки безднянские его знают. Ни зги не видно, черным-черно за покровом насыщенно-тёмного холста маски, даже цепочки не шелохнулись — наверное, усмехнулся, может, чуть вскинул одну бровь вверх в легкости скептицизма — а может, стоит перестать анализировать чужую мимику, которую ты даже не видишь, Мавуика. — Напомню, Архонт, — равнодушно-холодный голос, неизменно ровная осанка, — временное сотрудничество не изменяет долгосрочных стратегий.       Она кивнула ему в ответ, вставая в знак того, что разговор окончен — на угрожающей, но не устрашающей ноте.       В конце концов, она не ожидала ничего иного.       (Не ожидала, но не знала: история их сложилась так, что она ещё не раз выслушает его предупреждения — но лишь однажды он исполнит свою угрозу).       В холле после его отбытия стало одновременно и пусто, и дышалось свободнее: Крио-стихия все равно вырывалась в недружелюбную, противоборствующую ей среду, приглушенно рыча при столкновении с выплескивающимся из своей горницы пламенем.       Мавуика прикрыла глаза, откинула голову на каменную спинку стула — раз. два. три.       Пора за работу.       Следующая встреча настигла её вместе с очередным собранием — слава Вайоб, она заранее предупредила старейшин о том, кто разделит с ними стол переговоров: они не стали перечить её решению, но и видимого одобрения она не снискала; разве что Пакаль с Аминой проявили нужную толику заинтересованности, без лишних церемоний поприветствовав Капитано с должным каждому гостю уважением.       Её наблюдения за Предвестником пришли к следующему заключению: он наблюдает за ними, выражаясь точнее — за ней.       Если, конечно, она не надумала себе всякого-лишнего после хихиканий Ситлали. Шаманка, со своей вовлеченностью в романтические направленности, изредка нет-нет да и поддевала подругу по поводу вечного одиночества — дескать, ты, Маву, обрекла себя сидеть на троне, а соседское место выковать так и не попросила. — Пусто и одиноко тебе будет так сидеть, — и указательный палец шаманки, как маятник, раскачивался перед её лицом туда-сюда. — Ты ж совсем из своей берлоги не вылазишь, Маву, только на своём монстре четырёхколесном носишься, куда глаза только глядят; так специально чаще всего ночью, когда весь род людской разбегается. Ты вечность скитаться собираешься?       Ситлали спрашивала, закусывая губу, а потом закусывая выпивку — сглатывала жадно и терпко; знала, что подруге не отведена никакая вечность, вот и торопила — под венец, за алтарь — хотя бы на волю.       В чём-то она была права: Мавуика редко выбиралась за пределы Стадиона, особенно в дневное время — просто нужно было столько всего успеть, пока Бездна не сделала свой ход: циферблат отматывает второй, третий, шестой бессонный час — она пришла сюда, в это время, в это место, чтобы спасти Натлан — другой цели у неё не было.       И быть — не могло.       Капитано молча согласился защищать отведённые ему земли — и ушёл.       Спорить он начал на третий или четвертый раз — а потом пошло-поехало, и Мавуика выслушала непрошенную критику больше, чем хотелось — больше, чем единожды, позвольте уточнить для ясности.       Она не могла не согласиться с тем, что в его словах был смысл: верно, идея с Шестью героями не была железобетонно сохранной и гарантирующей стопроцентный успех, однако, господин-прибывший-из-Снежной-спрашивается-зачем Предвестник предлагал то, в чем риска было ещё больше — она не хотела пускаться в долгие разъяснения о причинах отказа от использования Сердца Бога в бездноочистительных целях потому, что данная механика была секретом, о котором Первый из Одиннадцати неведомо каким образом прознал. — Птички на хвосте принесли, — расслышала она тихо-тихо пророненное выражение, едва-едва донёсшееся из-под маски в конце собрания — и одновременно в конце их довольно-таки ожесточённой дискуссии. — Что? — на языке чистейшего недоумевания переспросила она, призвав Кинича, шедшего на выход последним, резко повернуть голову — помахала рукой, нет, иди-иди, взрослые разговаривают.       Она не могла этого видеть, но интуиция подсказывала: Предвестник чуть поморщился, повёл плечами вдобавок, будто в пышной-роскошной шубе наконец-таки стало жарко — но она замерла, выжидающе сложив руки на груди в ожидании ответа. — Неважно, — наконец с приглушённым выдохом выдал ей Капитано. — Это значит — неважно.       Губы свела в плоскую линию — занимательное пояснение, конечно.       Ночью приснилось, как кукузавры на своих хвостах приносят к ней свору чёрных, печатью запаянных конвертов — в таком ей пришло лаконичное «хорошо» в первый раз, когда она направила ему послание.       Ворох сложенной бумаги всё копился и копился под её ногами, пока Мавуика не попыталась подхватить один из них и распаковать — почему-то не получалось прочесть, что же там было написано — только в конце стояла незнакомая ей фамилия.       С уважением, капитан — и, недовольно обрываясь на полуслове, она проснулась.       Он не ставил таких подписей. — Вещие сны? — переспросила её Ситлали, пожевывая вязкое рагу. — Письма?       Шаманка повела головой из стороны в сторону, прислонив руку с пустой ложкой к щеке. Что-то глубокомысленно промычала, издала протяжное «ом-м» и томно приоткрыла глаза, подогревая её нетерпение. — Это буйство гормонов, — поставила диагноз Ситлали, уворачиваясь от её прицельного броска злакофруктом, попутно взмахнув в воздухе своей чудом не растрепавшейся косичкой. — Прими и смирись, солнышко. — Кажется, духи нашептывают тебе уже что-то совсем несусветное, — проворчала Мавуика, отводя от неё взгляд. — Один комплимент — я бы даже сказала, замечание — еще не повод делать какие-то выводы.       И угораздила же её Селестия утомленной, после очередного пятого-шестого-пятьдесят-шестого рапорта выпить вместе с подругой у себя в комнате — так, бокальчик-другой, ничего такого, слово за слово, подвернулась-споткнулась на хорошей осанке: сама Мавуика в детстве постоянно норовила горбиться, старая привычка от того, что вначале меч правильно не научилась поднимать, а тут постоянно приходилось стоять и смотреть вслед непоколебимо удаляющейся вдаль широкой спине, которая пять минут тому назад высказала ей очередное «фи».       Просто отметила, мимоходом — и тут Ситлали понесло.       Мавуика только и успевала, что обороняться, недоумевающе-стыдливо попрекая себя за высказанное лишнее — ну и что такого в том, чтобы отвесить человеку один комплимент, с архонтовского-то плеча? Комплиментировать его больше было не за что: наглое и бесстыдное молчаливое осуждение выводило её очень старательно, но в своём деле не преуспевало: Пиро Архонт сохраняла легкую улыбку и ласково моргала три раза, в промежутках темноты неслышно выдыхая. — Один — нет, — хитро сверкнув глазами, подтвердила шаманка. — Только одним дело не ограничится, помяни мое слово.       И шаманка, чтоб её и всех её духов-шептунов Толланом пробрало, не ошиблась — наоборот, накликала беду.       Беда носила имя магической-телепатической-мысленной-немыслимой связи между Архонтом и Предвестником, которая установилась, как гром среди ясного неба, как война средь бела дня, как очередной шантаж Шилонен по поводу излишне коротких сроков. — И что это такое? — возмущённо шипела Мавуика, распиная шаманские прибамбасы направо и налево — Ситлали хихикала, икала и пожимала плечами — тот вечер и то «взаимно» она не хотела вспоминать.       Но оно хотело вспоминаться.       Приходило, водружало себя между тем, где разместить всех раненых и что будет дальше, раздвигало в стороны справляюсь ли я и сколько смертей мне нужно будет ещё увидеть, оскабливалось, привлекало внимание, шептало — посмотри. посмотри на — меня.       Посмотри — мне — в — глаза — и Мавуика опускала веки на разбитые капилляры и смотрела.       Так вышло, что раскроенное небо над головой не скроешь, не скроешь, что полезла в Царство Ночи, чтобы вызволить Качину и её спасателей, не скроешь, что собираешь новых героев и каждую ночь в постели переворачиваешься, сглатывая кислоту во рту, не скроешь, что священный огонь тухнет, а ты его разжигаешь, веточками из воспоминаний вытягивая хворост, не скроешь, что кабинет твой пуст и там больше не обитают призраки друзей былых времён, а ты, проспавшая три часа, забыла закрыть дверь — не скроешь.       Не скроешь.       Выдашь — напряженными буграми сквозь челюсть, рваным ответом не к месту — выдашь, смахнув резковато лист со стола, подняв глаза с алым битым полупрозрачным стеклом внутри, трещинками по губам, иссякающей божественной силой по венам — выдашь.       А он зачем-то покачает головой, проглотит новые язвительные не к месту комментарии и скажет странное, внешне равнодушное и бесстрастное «для текущей ситуации, Архонт, непозволительно относиться к себе столь небрежно». — И что это значит? — улыбнулась тогда Мавуика, расставляя руки на стол широко — и вовсе она не устала. В голове всегда змейкой подсознательный страх расслабиться — что, если он всё-таки воспользуется положением? Сколько бы раз ни приходил, не пользовался, а что, если этот раз — тот самый? — Берегите себя, — кратко и как-то эхом, почти безэмоционально, но с отголоском как будто бы мнимой горечи затихает низкий голос — он склоняет голову в знак прощания и удаляется.       Только потом Мавуика узнает — первые слова, что она услышала в его мыслях — берегите себя.       До взаимно — почему-то на «вы», почему-то действительно с сожалением, почему-то услышала: в постели она накрывает лицо предплечьем, и зрение погружается в мерцающую пустоту.       И выключается: птицы к ней больше не приходят в грёзы, но не приходит и смерть, и война, и страх — отсутствие кошмаров лучше наличия снов.       Среди вакуума ночи рождается случайная, шальная мысль — кажется, я прониклась к нему симпатией.       Нет, нет — помотала головой из стороны в сторону, выкидывая оттуда всякий мусор, в духе подобных фантазий — тише, не дай Вайоб, ещё услышит, смеху от Ситлали потом не оберёшься за все её приключения.       Но в сердце — приятно-боязливо-тянущее, нехорошо, нехорошо, правда — неуместное сочувствие и понимание, которое она путает с симпатией — нет, увы, не путает, себе самой лгать не надо, тебя не этому учили.       В симпатии нет ничего предосудительного и преступного: ей, например, симпатична Шилонен, верно? И Качина, и Кинич, и Муалани, и Часка — это не другое, Ситли, не надо. — Стреляного кукузавра на мякине не проведёшь, дорогая, — фырчит Ситлали, завязывая очередной узелок спицами. — Я же вижу, Мав… — Что, что ты видишь? — бунтует Мавуика, скрещивая ноги, приосаниваясь. — И сколько раз и чем в тебя стреляли? Я что-то не припомню за всю нашу дружбу целый полк из кавалеров, стремившихся добиться твоей руки. — Моя рука мне ещё нужна, я её за просто так не отдам, — возражает шаманка, щелкая спицами и прищуриваясь. — Да и что ты заладила, Маву, кавалеры-кавалеры, ко мне ещё из Снежной свататься не приходили. Как придут — позови, погляжу. — Это не сватовство, — противится Мавуика, сдвинув брови к переносице. — А на одно колено он, кажется, уже вставал, — хмыкает Ситлали, затягивая нити покрепче. — Отказала? Не мил тебе молодец?       С ней бесполезно разговаривать.       Поэтому Мавуика закатывает глаза, слышит наставляющее причитание, отворачивается, ловя на себе пристальный, серьёзный взгляд опытной шаманки.       Ситлали и правда не проведёшь: она знает, что не будь чего-то еще, Мавуика не стала бы выслушивать её смешливые предположения: в каждой шутке, и верно, только доля шутки. Её тянет поговорить, обсудить, похихикать — совсем как в старые-добрые времена, пять сотен лет назад, когда ещё не нужно было брать на себя ответственность за целую страну, когда можно было быть просто — Мавуикой. Тогда Ситлали рядом ещё не было — но сейчас она уже не может представить себе мир, где бы не слышалось её назидательного ворчания.       Зато она вполне себе ярко и красочно представляет мир, где нет этого абсурдного и бестолкового шаманства с чтением мыслей. Кто, Селестия, и зачем придумал подобное проклятие, которое грозило свести её в могилу раньше, чем Бездна — неясно. Как снять — неясно. Как долго будет продолжаться — неясно.       С каждым «неясно» пламя на волосах разгоралось всё ярче, и Ситлали начала прикрываться рукой и жмуриться от слепящего света. — Утихни, Мав, — беззлобно посоветовала ей подруга, ныряя носом в кружку. — Я тебе уже рассказала всё, что могла, и никто в племени не скажет тебе ни словом больше.       Мавуика только цокнула языком и отвернулась, подперев голову кулаком — в местном баре Стадиона веселились и шумели воины, чествовавшие свою очередную маленькую победу. Было тепло — и было беззаботно, и хотелось бы, чтобы это миниатюрное счастье задержалось в стенах её дома на подольше. — Значит, просто не думать? — конкретизировала она неразборчивое бормотание наставницы по делам мысленным и любовным, и Ситлали неопределенно замотала головой — то ли кивок, то ли попытка взбодриться и не шмякнуться носом в тарелку. — Просто думать я бы тебе всё-таки не запрещала, — шаманка поймала «да понимаю я, ну чего ж ты» в её зрачках, усмехнулась, покрутила пальцем в воздухе, вычерчивая незнакомые ей символы. — Не думай о нём. Не ерепенься, не надо — ни в каком плане, не только в — ох, молчу, молчу. Просто забудь о его существовании, память забудет — и связь сотрётся, коли оно тебе так надо.       Губы поджимаются сами собой: совет, может быть, и дельный, но трудновыполнимый. Им всё еще нужно встречаться, чтобы координировать ответные действия: это на благо страны, а не ей самой — это важнее, это первоначальнее и принципиальнее личных переживаний.       К тому же, чтобы он ни услышал в её мыслях, в них нет ничего полезного — Капитано, похоже, не собирается выступать против неё во второй раз — она спрашивает у себя самой: «до окончания войны?» — но он никогда ей не отвечает. — Ты можешь попробовать разорвать телепатическую связь, — вполголоса бормочет Ситлали, будто впадает в транс; Мавуика чуть приподнимается: чуть что, поймать, чтобы не стукнулась лбом о кружку, — но не советую я тебе этого, ой, не советую, милая. Раз судьба так расписалась — оставь ей место, не гони взашей.       Когда воздействие духов становится слишком сильным, шаманка иногда вещает, будто из потустороннего мира, и её предупреждениями все приучены не пренебрегать.       Ситлали смотрит в одну точку, шмыгает носом и — отключается, ловко пойманная вовремя протянутой ладонью. Мавуика мягко опускает её макушку, свободной рукой отодвигая стакан — и во сне подруга продолжает что-то нашептывать одними губами.       Судьба.       У Архонта к ней особое отношение: много хочет, много берёт, мало отдаёт взамен: Мавуика её больше слушается, чем нет, но и на поводу не идёт. Что такого судьбоносного в том, чтобы подставляться Предвестнику — неизвестно ей, но, возможно, понятно духам — если они, напополам со своей проводницей, не перепили высокоградусного.       Взаимопонимание.       Ей сказали, во всём виновато взаимопонимание — Мавуика попыталась найти его в зарослях «дурацкий план, Архонт» и «отвали, твой не лучше», но там его не было — пошла скитаться по прериям «долго тянуть будешь — а ты с Сердцем Бога что-то тоже не торопишься», присела перевести дух у перепутья «боюсь, ты не спасешь Натлан» и «боюсь не спасти Натлан».       Подняла голову, усмехнулась и пошла дальше — ещё много Бездновских тварей не откатились обратно в свою гниющую трясину.       Мавуика в глубине души задумывалась: а не повлияла ли на эту — тьфу — связь — Ситлали со своими махинациями, но та отнекивалась, возмущенно вскидывая руки и размахивая указательным пальцем перед её лицом: за кого ты меня, Мав, принимаешь, а? Я, по-твоему, на тех старпёров похожа, что за гроши будут какие-то любовные заговоры клепать?       После таких выпадов Ситлали начинала разочарованно охать, утверждая, что раз близкая подруга о ней такого мнения, то и свет белый ей не мил, и жить в таком мире тошно, и как раз она кошелёк дома забыла, а пропустить по стаканчику ой как хочется.       Пиро Архонт дергано закатывала глаза — хватит, Ситли, какой уже раз на этой неделе? — а Ситлали фыркала и говорила, что пока она с Шилонен не поделится, сама она другим подругам разбазарить не может, вот и страдает, несчастная, на страже чужих секретов, еще и архонтовско-предвестнического разлива. А разлив ей нужен нефильтрованный или хотя бы с пятнадцатилетней выдержкой. — Разлив артерий земли на твою голову случится, — а Ситлали только дай повод посмеяться, чтобы не плакать — шаманка отмахивается, а потом гладит её по руке, зовёт мимо проходящую Муалани к столу, чтобы та развеяла обстановку.       Муалани рассказывает про то, каким доблестным было последнее сражение — в её устах и поражение в знамени победы, и Архонт выдыхает, сдержанно улыбается, делает глоток воды.       У них есть уже четыре героя.       Они справятся.       Она справится.       За спиною скалится       Тень Изначального.       Архонт Натлана, придёт время платить по долгам.       Мавуика кивает — она не забудет, меняет воду на яблочный, цветистый сидр — легкий завистливый укол в глазах Ситлали — речь Муалани как чистый источник, освежает.       Спустя неделю или полторы к ней прибежал гонец — Архонт, серьёзное заражение земли силами Бездны от недавно закрытых врат, в районе Серных жил, ещё и не так далеко от этих Фатуи — не все ещё настроены к ним дружелюбно — Мавуика принимает его послание, уже надевая шлем.       Отравление Бездной почти хронически неизлечимо, и даже если заврианы справятся самостоятельно, почуяв неладное за счёт животных инстинктов, в флогистоново-монолитной могиле могли остаться раненые: она должна все проверить и зачистить.       Там её ждет Капитано.       Нет, неверно выразилась — не ждёт, сам что-то изучает близ уходящей раскрученной спиралью в недра пропасти — напасть-то какая, эти ваши Предвестники, что лезут не в своё дело.       Она не слышит ни единой его мысли при приветствии — возможно, после той неудачной ситуации, где она набедокурила на два тюремных срока в Царстве Ночи, ничего более критичного не последует — так, единоразовая акция —       Как, Бездна тебя побери, люди вздыхают мысленно?       Она уверена, что не ослышалась — тяжелый, уставший вздох, будто это он вместо неё просидел вчера битую ночь за картами Натлана с тучами отметин в попытках предсказать, где откроются новые врата.       Мавуика чувствует Крио-энергию — но на этот раз немного смешанную, будто разделённую на подтона — поворачивает было голову, но её действия перебивают.       «Поразительное стремление к неприятностям».       Возмущённо брови приподнимаются почти рефлекторно — руки тянутся скреститься на груди, а негодование пытается не облечься в грубую форму.       «Взаимно», — передразнивает его Мавуика, и кончики волос начинают нагреваться и чуть-чуть искриться — своей пародией она бьёт не только по его самолюбию, но и по себе.       Нет, его слова — черт, его мысли — касались чего-то другого. Взаимно в каком-то переносном смысле, может, это было взаимно не на общетейватском, а на снежнайском и значило что-то в духе «в жизни не слышал более оскорбляющих достоинство выражений и прошу воздержаться от всяческих высказываний в мою сторону, в том числе и носящих комплиментарный характер, настоящим удостоверяю…», а может, это и не взаимно.       В смысле — Мавуика подавляет вздох, осознавая, что совет Ситлали всё-таки нужно было брать на вооружение.       Он лишь едва-едва склоняет голову — наверное, хмурится, а может быть, улыбается — она пока ещё не знает. Не уверена, так уж ли ей хочется знать, всё же — они не друзья и даже не товарищи.       Так, знакомые? Временные союзники? Два неудачника, попавшиеся в капкан насмешливой судьбы, связавшей их ментально? — Воины здесь выступили успешно, — вскользь замечает Мавуика, носком туфли надавливая на образовавшуюся вследствие чьего-то размашистого удара выбоину.       «Натлан достойно держит оборону», — невинную мысль режет чужое, не насмешливое и не ироничное, серьезное «разве?».       Мавуика жмурится, чуть склоняет голову, взгляд тяжелее — нельзя угадать, но, кажется, Предвестник не обрывает зрительный контакт. — У нас достаточно времени, — Вайоб приняла мою клятву, ещё раз я услышу «разве?», — чтобы восстановить силы.       «Ты ждёшь тех, кто может и не явиться».       Самое противное — он сухо и безэмоционально констатирует то, чего она боится больше всего. Её парирование — всего лишь слабое «они появятся», и Архонт задумывается, могут ли мысли иметь привкус безнадёжности. — Разговорами ничего не решить, Мавуика. Ты должна признать, что ситуация только ухудшается и твое нежелание воспользоваться Сердцем Бога — непозволительный эгоизм, — это вслух, она разбирает, потому что мысли звучат словно через какой-то фильтр, через помехи радиоволны, через водную плёнку — а мысли говорят ей —       «Мне хотелось бы в это верить».       «Ну ты и лжец», — замечает Мавуика, едва рефлекторно не прикрывает рот рукой — ты не сказала, ты подумала, Бездна тебя побери — и слышит приглушённый смешок. — Не знала, что у Предвестников Фатуи слова настолько расходятся с мыслями, — в ответ приглушенное хмыканье, как и обычно, — я придерживаюсь принципа открыто говорить то, что думаю.       На сей раз не разве — и хорошо, а то пришлось бы придушить Первого из Одиннадцати, чтобы выполнить данное ею обещание — на сей раз сдержанное не всегда, бликующее насмешкой.       Она что-то там оборонительно пробормотала про то, что допустила неосторожные высказывания в царство мыслей лишь однажды — и не надо ей об этом припоминать, потому что даже Архонт начинает слегка заливаться краской от позорных эпизодов прошлого.       Угораздило же её так неумело акцентировать внимание на его телосложении.       Ей-богу, просто никто не просил вырастать таким шкафом — среди всех её знакомых было мало людей, которые могли бы сравниться с ним по росту — вот и глаз зацепился, всё сугубо рационально.       Во время совещания двое из старейшин принялись судачить в клочья по какому-то, на её взгляд, не столь существенному пустяку — и Мавуика погрузилась в размышления, пытаясь просчитать, сколько времени и ресурсов потребуется для того, чтобы выдержать натиск Бездны — Натлан славился своими воинами, но многие из них оказались недостаточно подготовленными то ли психологически, то ли физически, и всё растущий счётчик потерь вызывал у неё непроизвольное волнение.       Она пропустила тот момент, когда все остальные покинули Зал собраний — рефлекторно покивала им на прощание, убрала пряди с лица, взглядом расчерчивая на деревянной столешнице гипотетические маршруты отступления — хорошие воины справятся с той рискованной стратегией, которую она предлагала днём — хорошие воины.       Капитано, кстати, тоже был неплохим воином.       Если убрать предвзятость, то отличным: в каждом ударе — эхо проведённых на поле боя недель, месяцев — лет? Выступил достойным соперником — она и вправду наслаждалась их поединком, несмотря на то, что окончился он слегка скомкано — и вообще, к чему ему такие широкие плечи — непозволительное преимущество для мечника, да еще и рост позволяет достигать большего радиуса — сплошная несправедливость.       Наверное, у него достаточно хорошо — более, чем хорошо — развитые предплечья. И в целом мускулатура корпуса — Мавуика по-белому завидовала тому, что мужчинам в её племени было легче прийти в похвальную физическую форму, чем ей самой — вот и он, похоже, был из того же теста.       Нечестно.       Вблизи, разумеется, она не разглядывала — ну а что там смотреть, когда и так всё ясно?       (Пиро Архонт категорически отказывалась замечать тот факт, что один человек всё еще не покинул Зал собраний. Катастрофическая ошибка, за которую она не раз себя покарает.)       И вообще, Ситлали говорила, что большие — нет, стой, неважно. Вот это — точно неважно и к делу никак не относится. И неправда.       Бездна бы побрала Ситлали со всеми её шуточками.       Ограничимся хорошей мускулатурой — ни добавить, ни убавить. И достойным поведением.       «Не ожидала, что он согласится», — мимолётом пролетело в голове, пока Мавуика нарезала круг за кругом по Залу собраний, глядя строго под ноги — шла по выложенной линеечке плитки нарочно, держа баланс. — «Стоит отдать должное: если бы кроме Бездны, мне пришлось бы снова разбираться с ним — дело оказалось бы в разы сложнее. Зачем ему вообще эта кооперация? Ладно, остынь, не надо — не буди лихо, пока оно тихо».       Если я лишусь Сердца Бога, я могу потерять Натлан.       Нет, нет, глупости — во-первых, никто его у неё не заберёт, по крайней мере, пока она жива — а сможет ли он — да нет? или да? знает ли она о Первом из Одиннадцати достаточно, чтобы делать какие-либо выводы? рассказать о том, что придётся перетерпеть Натлану, если он лишится божественной поддержки — нет, ну что за бредни, ты собралась вымаливать его сочувствие? разжалобишь Предвестника парой печальных рассказов о осиротевших детях и разрушенных поселениях — Мав, ты серьёзно? не неси чушь. или?       Или их действительно можно назвать союзниками, хотя бы временными? может быть, можно — ну поглядите, сидел всё собрание тихо, пока в очередной раз не вставил свое мнение — Селестия, ну пожалуйста, помолчи хоть разочек, сил нет, я знаю, правда, я знаю — не то, чтобы это как-то подрывало её авторитет — но вот уверенность раз за разом пошатывает. еще и своим этим голосом.       «Ну голос как голос, вот серьёзно», — убеждает себя Мавуика, разворачиваясь на каблуках и встряхнув головой, — «ни-че-го особенного. Абсолютно».       Пресвятой Шбаланке, нет, голос у него — приятный. на удивление приятный для такого человека, хотя, может, такие люди и обладают такими голосами — привлекательные? — стоп.       Хотелось побить себя по щекам пару раз, но крепко: надо прекратить оценивать не относящиеся к возможным сражениям качества. Он во время них особо не разговаривает, так что стоит задуматься о другом — о том, о чём она размышляла целый день, рассуждая со старейшинами о том и об этом; выматывающее, до изнеможения тяжелое дельце — война.       Хоть бы он не стал поднимать вопрос с Сердцем Бога снова — она должна быть там, на передовой, бок о бок со своими воинами, спасти тех, кого нельзя спасти, выкарабкаться, выбраться — как человек она будет послабее, поэтому ей нужна помощь божественных сил — хотя-бы-на-сейчас.       Хотя бы на сейчас, пожалуйста, подожди ещё немного, и я сражусь с тобой снова, в полную силу, без лишних свидетелей — если я не достойна Гнозиса, он достанется тебе, но пока я стою на ногах, я тебе его так просто не отдам. Я не могу допустить этого, пойми, дело не в каком-то стремлении к божественности или алчном опьянении силой и властью, клянусь Вайоб, я просто должна их защитить. Я должна их спасти. Я должна им помочь. Не знаю, зачем тебе это, не знаю, что с тобой сделает Царица, если ты не принесешь ей желаемое — я слышала, про Снежную говорят много, но много ли правдивого — я надеюсь, что ты подождёшь. Я верю в то, что мы можем договориться.       Он кажется достойным человеком — интуиция нашептывает ей об этом, но Мавуика предполагает, что интуиции свойственно преувеличивать в угоду собственным желаниям, а голос —       Его голос звучит почему-то так, будто он присутствует с ней в одном помещении.       Мавуика замерла, подняла голову — твою ж мать, совсем уже всё пошло кругом от многочисленных-многострадальческих переговоров — и разве она не сказала, что все свободны? — Прошу меня извинить, — потерла переносицу, крепко зажмуриваясь; сегодня всё-таки нужно будет поспать подольше, — на чём мы остановились?       Он произнёс: «не могу быть уверенным, что мне следует прокомментировать абсолютно всё сказанное» — или что-то в этом духе. Сейчас она уже и не вспомнит, как конкретно выразился Капитано, но что-то в его тоне напрягло её извилины до натянутого скрипа и заставило мурашки пробежаться волной по спине.       Она ничего не говорила.       Она же — ничего не говорила, верно?       Нет, ну не могла же она вымотаться до такой степени, чтобы не разобрать, где сказанное вслух, а где — в мыслях.       Но потом Капитано добавил что-то про Сердце Бога — что-то, явно отсылающее к её размышлениям.       Захотелось повеситься. Оседлать кукузавра, взмыть вверх — и сброситься с вершин Очканатлана в самую Бездну.       Однажды, давным-давным-давно, она слышала похожую легенду — скорее сказку про двух возлюбленных, перековерканную в множестве вариаций, перенесенную из одних эпох в другие: в ней всегда неизменной оставалась только одна деталь.       Ну, та самая, что просто не могла произойти с ней — и, Вайоб, умоляю, прикройте уши, Первым Предвестником.       Ага, тем самым, который подверг все её идеи бескомпромиссной критике, а её саму — зализыванию ран и нервно-рваным размышлениям о бренности судьбы и о том, как бы исхитриться и сражаться на два фронта одновременно.       Да, такого просто не могло произойти; да, она не сглотнула, неловко приоткрыв рот, а он не бросил в неё неуверенным «спасибо», не откланялся поспешно и не покинул Зал собраний еще более размашистым шагом, чем обычно.       Да, а ещё он не говорил ей «взаимно».       Сука, действительно не говорил — а она, ну твою же мать, это услышала. Услышала. В мыслях. Услышала. В —       Мавуика прикрыла лицо руками, зарываясь в корни волос и сбрасывая их перед лицом — попыталась привести себя в порядок, восстановить ход предыдущих ментальных терзаний, которые разбегались от неё, как малыши-юмказавры, невзлюбившие обеденную мойку лап — ну, ничего предосудительного, верно?       Да так, немного нытья про тяжелую судьбу, парочка фраз про возможности договориться, воспроизведение произошедшего боя — комплименты телосложению, титул достойного человека и какие-то вычисления касательно —       Боги, нет.       Она осела на стул, запрокидывая голову — саркастичная до жестокости ирония судьбы желала, чтобы она сгорела со стыда прямо на месте.       Но Мавуика не сдавалась без боя: попыталась выцепить Капитано на диалог почти тут же, прямо на месте, чтобы зафиксировать проблему в её изначальном варианте, привести Ситлали и без лишних разъяснений потребовать с неё шаманские штучки, которые бы развоплотили этот кошмар наяву.       Не вышло.       Оттого-то сейчас она и стояла, вперив взор в уходящую вниз кимберлитовую трубку и размышляла над тем, как же глубоко будет туда падать. Успеет ли она перебрать все свои грехи, если спрыгнет прямо сейчас?       Она промямлила какие-то там очередные благодарности — легче было ими заполнить тишину, чем истязать себя ненужными ментальными пытками, напомнила, что люди Натлана сами справятся, намекая, что ему не стоит лезть не в своё дело, и с последствиями недавно открывшихся врат Бездны она вполне способна разобраться самостоятельно, в ответ на что получила — разумеется.       Если когда-нибудь она придёт на могилу Первого из Одиннадцати, там точно будет выцарапано это богопротивное разумеется, а если нет — она сама возьмёт камушек и сама его там выскоблит.       Практически на каждый её аргумент доносилось вот это обесценивающе-равнодушное разумеется.       Ы. Разумеется?!       Кажется, она высказала ему своё негодование вслух — Капитано парировал тем, что поэтому-то, бла-бла-бла, он и советовал перенести любые дискуссии на другое время, бла-бла-бла; Вайоб, Духи, Селестия, кто-нибудь, пожалуйста — каждый, нет, каждый разговор заканчивался тем, что её тыкали носом в какую-то промашку, деликатно-выдержанно-вежливым тоном, будто мимоходом бросая замечание прохожему, и все эти фразочки не были бы столь раздражающими, если бы в них не прорастало зерно истины.       Им действительно лучше было бы не видеться — ну так, с недельку-другую, и связь бы ослабилась и, может, исчезла бы вовсе — но она не приходила к нему на встречу, она пришла разбираться с делами собственной страны, а вот что на том же самом месте забыл Предвестник — его личные проблемы. Пусть сам отсюда проваливает.       Ещё и наставляет её не говорить всё, что она думает.       А какая, ко всем щенкам безднянским, разница, если и так всё слышно? — Не тебе решать, — «что будет происходить в Натлане, а уж тем более, когда я буду разговаривать» — хотела было выпалить Мавуика, но её прервало настолько неприкрыто язвительно «хмпф» вкупе с «действительно, ведь Архонт Натлана прекрасно справляется со своими делами самостоятельно», что она вначале едва не поперхнулась, а потом ощутила, как лопатки заливает жаром от вспыхнувших волос. — …Капитано.       Надо бы успокоиться.       Он вовремя признался в том, что перегнул палку — даже извинился, поглядите-ка: Мавуика с силой выдохнула, выпуская пар — она сама тоже хороша, раз её можно вывести из себя всего-навсего парочкой иронизирующих фраз (звучащих в её голове уже дюжину раз, если не считать те моменты, когда она их вспоминала и прокручивала в перерывах между работой).       После ещё парочки дежурных отмахивающихся раскланиваний в духе «твой путь-мой путь» и небольшой склочки на почве дипломатического этикета Мавуика впервые услышала от Предвестника что-то на удивление — человечное.       Человечное и неожиданное, потому что — магазины с женской одеждой?       Стоит внести некоторую ясность.       Чем более расплывчато и неосознанно звучала мысль в её — и, как Мавуика предполагала, но ранее никогда не сталкивалась — его голове, тем хуже и исковерканней она доходила до собеседника: по крайней мере, такая теория обосновывала то, что Пиро Архонт услышала следующее:       «Все ещё припоминает о ███ — однако, справедливое замечание. Необходимо сформулировать ██████ осторожно: есть ли у вас магазины специализированной женской — нет, определённо ошибочно. Мне нужна — нет, ещё того хуже. Младший лейтенант ██████ , я — ладно. Это было зря — нет, ничего критичного ещё не произошло. Просто коротко и ██████ вопрос на ██████, без лишних объяснений. Итак. Не жарко ли тебе в такой — небеса, точно не это и только не это». — Почему мне должно быть жарко? Магазины с женской одеждой? — не то, чтобы это сильно прояснило дело, но Мавуика должна была признаться — она была заинтригована.       Идей было несколько, но она всеми силами постаралась мысленно на них не фокусироваться — они забредали в… немного не те края. Возможно, в рамках дипломатического этикета в края необетованные, необжитые и вообще в запретную зону.       Что ж.       Увлечения у всех бывают…       Разными, верно?       Пиро Архонт не смогла сдержать лёгкую усмешку, наблюдая за тем, как неловко Первый из Одиннадцати скрывает от неё лицо — и без того за маской, можешь не стараться, — отворачивается, и до неё доносятся совсем уж нечленораздельные высказывания, очень схожие на её недавние проклятия в сторону всяких там телепатических связей.       Она упивалась моментом превосходства не без наслаждения — и не без сочувствия. Уж слишком сильно Первый из Одиннадцати был убеждён в том, что составил о себе какое-то неверное представление — по расплывчатым «следует сообщить младшему лейтенанту ██████, что переговоры провалились» и по беглому взгляду на снежнайскую форму Мавуика догадывалась, что, скорее всего, кто-то из подчинённых выразил своё недовольство жарким климатом и требовал скорейших переодеваний. В кругу Предвестника, очевидно, других женских знакомых не таилось, а Оророн — кстати, Оророн — вряд ли успел прослыть экспертом в натлановской моде за время своего отсутствия.       Но её искренне позабавила неловкость с толикой самобичевания, которых она доселе с его стороны не видела.       Кстати, мама говорила, что злорадствовать — плохо.       Следовало к ней прислушаться, потому что то, что произошло после — боги, она не будет возвращаться мыслями к этому эпизоду.       Это — это явно было кармой за еле сдерживаемое хихиканье.       Пока Капитано, похвально быстро восстановившись, вновь вернулся к своему привычному монологу о том, как и почему кто из них должен поступать, Мавуика допустила величайшую ошибку.       Ещё одну величайшую ошибку — не дай предки их список растянется длинным свитком до пола, ей до самовоспламенения не хватает лишь одной дополнительной.       Она подумала: «Если бы я могла показать тебе кое-что в спальне, я думаю, я могла бы повлиять на твоё мнение».       Так складывается в жизни, что обычно в твои мысли никто не лезет.       Никто не читает их, как заготовленную речь, по бумажке, никто не проверяет подобранные слова и не устраивает тебе допрос с пристрастием — поэтому вместо адекватного и развёрнутого «в наследие от предыдущих Архонтов мне досталась одна занятная вещица — аккумулированное воспоминание, своеобразные заметки о том, во что обошлась жителям Натлана попытка применить силы Сердца Бога — правда, вид у неё достаточно специфический, а конфиденциальность — повышенная, поэтому я не могу просто так вынести её из покоев — чтобы показать всё в деталях, нужно звать Ситлали, чтобы та помогла погрузиться в запечатленное чернилами прошлое, и на всё получилось взглянуть с первого лица, ведь связи с артериями земли здесь у тебя нет, поэтому просто так проделать, как получилось у меня, не выйдет — да и вещица слишком хрупкая и ценная, чтобы я могла ей столь бесцеремонно разбрасываться — в общем, ситуация сложная, да и в свои покои заводить Предвестника как-то — ну, сам понимаешь, верно? дипломатический этикет, все дела».        Мда.       Вместо этого она буквально на блюдечке подала ему что-то в духе «мм, Предвестник, не заглянете ли в мою спальню, я покажу вам кое-что интересное?»       Национальное позорище.       Мавуика переступает с ноги на ногу, старается утихомирить багрово-закатно распустившиеся волосы, опускает взгляд в пол и формирует клочок неопознанных объяснений — он так быстро отвечает на все её попытки оправдаться, что, похоже, и сам не хочет продолжать эту тему.       Она завершает разговор дежурно — инструктажем по поводу будущих бедствий — ну, исключая те, что она сама натворит своим неприрученным, хаотичным разумом, который заводит её в какие-то дебри стыда, смущения и позора.       Если не выступать за границы рабочих взаимоотношений, ничего плохого не сможет произойти — любое сближение пагубно, и принесёт только страдания — вдалеке в мыслях, в тени, полушёпотом хочется услышать ещё одно «разве?» — ей всё равно нужно будет умереть.       Подобная рациональность отрезвляет: Пиро Архонт начинает думать о деле, а не о бессмысленно-постыдно-безнадёжном чем бы оно ни было, ограничивает вечерние посиделки с Ситлали двумя встречами раз в три недели — и то старается выдерживать рамки — ей не нужно транслировать ненужные мысли — принимает у себя гонцов, принимает в себе неясно-невыраженное, перерабатывает его и страх во внутреннюю уверенность — до тех пор.       До тех пор, пока не начинает слышать его мысли чётче.       Кажется, теперь она, вслепую пытавшаяся разобраться в том, где же тепетлизавра зарыли, сможет выделить будущим Архонтам целое пособие на тему «как развиваются нежелательные ментальные связи и что же с этим делать».       Кажется, чем чаще они встречаются — теперь уже почти никогда не запланировано: в попытках изолировать разум она отдала ему те же самые территории под защиту, о которых они договорились тем злополучным вечером — тем крепче эта бессовестная связь.       Кажется, чем больше она о нём узнаёт, тем чаще и разборчивей начинает слышать даже подсознательные, инстинктивно всплывающие фразы — как тогда, у алтаря Владычицы.       Она начинает узнавать непривычные уху фамилии подчинённых, когда чистит зубы перед зеркалом, даже запоминает парочку из них — одного офицера ей особенно жалко, и она чувствует перед ним даже толику сопереживания — Мавуика еле сдерживает улыбку, сидя на совещании, когда в голове раздаётся убито-обречённое обращение к Царице — видимо, что-то схожее с их родными, натлановскими мольбами к Вайоб — хмурится под нагревающимся металлом мотоциклетного шлема, когда слышит слова, отличные от снежнайского, на совсем уж диковинном наречии.       Не таким способом она предполагала узнать о Каэнри’ах.       Иногда Капитано думает слишком много, и, когда на небосклон выплывают лодочки созвездий, Мавуика, закутываясь в одеяло, начинает улыбаться. Она вспоминает то, как Первый из Одиннадцати вздыхает над очередной выходкой своих подчиненных, которые норовят угробить то себя, то соседа; как перечитывает очередные записи и делает в голове заметки — Храм Предков, следы Бездны, проверить, Потомки крон, признаков заражения не установлено — кажется, почему-то действительно заботится о её земле; как смотрит на свой Отряд и забывает о тех вещах, о которых лишь изредка напоминает самому себе, и Мавуика ловит себя на мысли, что прокручивать все это в голове — все равно что лежать напротив него и слышать, Шбаланке его побери, приятный мужской голос.       Ловит — себя — на — мысли.       Похорони её Оч-Кан.       Она гусеницей переворачивается в постели от непереживаемого позора.       Вот эта вот «аура Повелителей Ночного ветра», о которой толковала Ситлали — она здесь, с ней, в этой комнате? Что-то в этой комнате Мавуика испытывает самый, что ни на есть, архонтовских масштабов стыд.       Может, он и не слышал: толком и не разберёшь до конца, как всё работает — пусть Вайоб смилостивится, пусть Капитано будет слишком занят или сфокусирован на чём-то другом, более важном и, определённо, более существенном, чем её бесхитростные ночные размышления: Мавуика заметила, что в те моменты, когда разум концентрируется, а они находятся в отдалении, в её голове не звучит уже почти точь-в-точь как в жизни чей-то уже совсем знакомый и близкий тембр. Так, наверное, работает в двустороннем порядке.       А самое главное, пока она убивается, и подергивающиеся уголки губ, и сходящиеся брови выдают её без стеснения — по нему ничего не скажешь. Лицо — точнее, маска, ровная, как водная гладь Амейялко ранней весной, как флогистоновый монолит, Бездна его за ногу. Но он точно улыбается — иногда вот раз-раз и улыбается, смешок даже какой-то доносится легким отзвуком — сорвать бы эту маску и посмотреть кому-то в честные каэнри’йские глаза.       Кажется, что они голубые. Мавуика не знает, отчего такое предположение: то ли где-то в древних фолиантах упоминалось, что глаза у наследников павшей империи цвета небосвода, то ли сама себе навыдумывала, достраивая образ Предвестника, что пришел за Сердцем Бога.       Пришел — и не стал забирать.       И когда они виделись в последний раз, она эхом услышала — кажется, он старательно прятал это — знакомое имя.       Он не просто так остался у Владычицы.       Первый из Одиннадцати собирался понести обещанное наказание за неё — за неё, не из-за неё, хотелось верить, но ночью плачущие ивы под Стадионом шептали ей — и из-за тебя, из-за тебя тоже.       Глупости, правда. Глупости.       И сердце колется иголкой, вынырнувшей из канвы — я не могу отдать тебе Гнозис — я понимаю.       Не соглашался, говорил, что проиграл — а по сути-то, неспящий каэнри’йский проклятый рыцарь следует кодексу страны, которой больше нет.       Если он и рыцарь, она — разве она принцесса? Её не нужно спасать из башни, и проклятие развеивать она не просила: и не собирается она вставать за чьей-то, пусть и широкой, спиной.       То, что началось, пожалуй, пусть и неловко, но весело, не должно заканчиваться так грустно.       Мавуика заворачивается в одеяло потуже, коленями притягивает пушистую ткань к себе, зарывается лицом и выдыхает тёплый воздух, проходящийся мягким гулом по щекам.       «Доброй ночи», — зачем-то всплывает в голове, и она сдержанно-виновато улыбается, накрываясь с головой — кажется, такое вообще бестактно желать, учитывая ряд знакомых ей нюансов — но уже более различимым становится спокойный, но отчего-то тёплый ответ.       «Напоминаю тебе не провоцировать коммуникации на таком расстоянии, чтобы не усугублять ситуацию. Спокойной ночи, Архонт».       Мавуика закатывает глаза и недовольно фыркает.       Серебряными нитками прошивается через лёгкие сожаления: ей почему-то кажется, что он давно не слышал никаких пожеланий на ночь — ведь давно не видел снов, и, увы, никакими из известных ей рассказов ему нельзя помочь.       А жаль — она знает много сказок, спасибо Хини, которая засыпала под её голос быстрее и крепче; она старалась не шуршать, переворачивая страницы, дабы не вспугнуть заползающий на постель сон сестрёнки — иногда приходилось выдумывать концовку самой, потому что придуманное автором пришлось ей не по душе, Бездна бы побрала этот мрачный фольклор: тогда ещё не Пиро Архонт Мавуика делилась с Хини историями о том, как собравшиеся с духом товарищи одолели злобного дракона, как героиня воссоединилась со своим возлюбленным, несмотря на противостояние их семей, как талантливый музыкант спас душу любимой из подземного царства, как двое друзей, разлучённых в детстве, вновь встретились и сумели простить друг друга, как, несмотря на противостояние небес, одному рыцарю удалось переломить судьбу — в её историях всегда хороший конец.       А в истории, которую судьба заготовила ей самой —       Действительно ли в этой истории счастливый конец?