чуть-чуть правдивые сплетни

      Николай Левитан очень любил свой Первый отряд. Не то, чтобы он планировал туда вступать заранее — Николай в целом в жизни мало что планировал, но раз судьба повернулась к нему в каком-то разе задом, то нужно было её…       Кхм.       Любил он его всегда, хронически, стабильно, неизлечимо — ему отвечали тем же, только с периодической руганью и проклинаниями, но у всех свои способы выражать симпатию, и не всем дано выбирать исключительно удачные — рождаются же люди без подобного таланта.       В Натлане он полюбил его в три раза сильнее: за устроенный там хаос, за то, что наконец выбрались из снежно-хладной столицы будто на пикник на обочине, за то, что раньше здесь почти никто никогда не бывал, и все поэтому ходили в попеременном восхищении, восторге и первозданном ужасе: у командира была одна вылазка, года — сколько там, два, три назад? — но тогда от их шайки-лейки прибрали к рукам только Виктора, Валеру, Андрея и Любаву — а всех остальных понамешали, как в самом убойном коктейле: но там, судя по многозначительно-заносчивому фырканию Литвиненко, не было ничего такого особенного, иначе Виктор давно бы уже прожужжал ему своими заслугами все уши.       В любом случае, такого там точно не было — в этом Николай был уверен.       А дело в том, что однажды, во время очередного вечернего дежурства, двух братьев-близнецов настигла судьба: наконец ввязаться в совершенно нелогичную и никем не предсказанную ситуацию, которая не приведёт ни к чему иному, кроме как к очередному выговору. Сорванцы, выискав его, сопровождаемого Катериной Спасской, перебивая друг друга, начали навешивать ему на уши какую-то совсем уж не перевариваемую лапшу про Удел Благодатных земель, срочную помощь, экстренные ситуации и прочую несусветную дребедень — одним словом, склоняли к диверсии.       У Катерины загорелись глаза — в Катерине проснулся инстинкт супергероя (он вообще засыпал когда-нибудь?). — Мы должны им помочь, — заявила Катя, упирая руки в боки и взирая на него снизу вверх, чуть задрав подбородок для пущей убедительности. — Да я и не имею ничего против, Катюш, — кивнул ей Левитан, стараясь отделить голос Катерины от воодушевлённых воплей Васи прямо в ухо. — Но только вот за дежурство отвечать-то кто будет?       Катерина помотала головой из стороны в сторону, разбросав каштановые пряди по плечам. — Ничего страшного не случится.       Она всегда была на удивление твёрдо убеждена в том, что у любой истории всегда будет счастливая концовка — завидный оптимизм, которым Левитан с удовольствием заражался. — Вошли и вышли, приключение на двадцать минут, — уверенно добавил Вася, кивая и абсолютно игнорируя тот факт, что до самого Удела им добираться было добрых часа два, и то, если поторопиться — вся троица замерла в нетерпении, ожидая решения старшего по группе и по званию, попутно хлопая своими самыми честными на свете глазами.       Из лейтенанта Левитана вышел отвратительный старший — он во многом потакал своим любимцам и сам был не прочь ввязаться в очередную авантюру, чтобы жизнь мёдом не казалась.       Ну, зато им было весело? И весьма сытно, нужно заметить — правда, понаблюдав за тем, как розоволосая барышня уплетает порции, которых бы хватило на весь Первый отряд и осталось бы еще на завтра, Николай Левитан вздохнул и решил, что не стоит состязаться там, где заранее предписан проигрыш — и доковырял вилкой остатки грибной шляпки в тарелке.       Катерина пребывала в восторге: они с близнецами улепетнули куда-то в сторону весьма накачанных мужчин, приступивших к тяганию гантель сразу после плотного ужина — напевшая им тысячу од по поводу телосложения Спасская сразу стала центром пламенного племенного притяжения, и Николай, прищурившись, наблюдал, как её окружают многочисленные атлеты Благодатных земель, искренне желающие похвастаться своими спортивными достижениями перед беспрестанно ахающей иноземной аудиторией. — Вот это да! — восхищенно комментировала Катюша, присматриваясь и даже мягко тыкая в чьи-то мускулы пальцем. — Вы такой молодец!       Атлеты положительно краснели и расходились в стороны, улыбаясь и продолжая демонстрировать бицепсы уже друг другу.       Убедившись, что её никто не раздавит, Левитан повернул голову обратно к столу — и встретился взглядом с низкорослой девочкой с заострёнными ушами.       Для этого голову пришлось порядком опустить. — Здравствуйте, леди, — уважительно выдал Николай, стараясь чуть пригнуться, чтобы увидеть что-то, кроме светлой макушки.       Его на удивление крепко ударили по спине. — Осанка — это важно, — буркнула девчуля, придвигая к себе тарелку поближе. — Приятного вам аппетита!       Как рассказала ему очаровательно щебечущая по соседству блондинка, представительницу Удела Благодатных земель звали Иансан, и та действительно происходила из какого-то далекого племени и действительно отличалась недюжинной силой. Блондинка же отличалась недюжинным стремлением к браку с иностранцем, возможно, с конкретным. — Благодарю за ваше гостеприимство, — кивнул ей Левитан, стараясь завершить беседу на позитивной ноте: краем глаза он уже уловил, как близнецы утащили Иансан — или это Иансан утащила их? — к какой-то громадной железяке с прикрученными по бокам дисками килограммов так на пятьдесят с каждой стороны — и если сейчас эти двое сломают или позвоночник, или Иансан — Короленко ему не простит. — Вам большое спасибо, — улыбнулась блондинка во все тридцать два, упираясь ладонью чуть выше его колена. — Мы и не знали, что среди Фатуи есть такие приятные люди.       И пусть ему больше не высказывают, что он прохлаждается: он, вообще-то, практически в одиночку, не считая Катерины и Капитано, заботится о продвижении их репутации с уровня «Вайоб упаси» до «приемлемо». Не успел Николай всерьёз записать данный факт в список собственных достижений, как за его спиной раздался громоподобный удар и чей-то испуганный писк.       Если этой штангой близнецы раздолбали всю плитку — он не будет компенсировать этот морально-финансовый ущерб из собственного кармана.       К счастью, никто не пострадал — пока что — поэтому Левитан отвлёк расстроенных скорым уходом близнецов, попрощался с блондинкой в тридцать седьмой раз и поспешил ретироваться с места всеобщего празднования. Катерина, собрав ещё парочку букетов комплиментов, поспешила вслед за ними, жизнерадостно размахивая руками — в ответ жители Натлана благосклонно сгибали шеи вслед лучезарной Электро-магессе.       На остатке пути он мягкими тычками в спину призывал братьев Чеховых не отвлекаться, и — даже не смотри в сторону динозавра, Вася, я помню, как вы пытались его оседлать и устроили маленькое землетрясение, — Катерина что-то мурлыкала себе под нос и парочку раз посетовала на счёт того, что они впопыхах не забрали угощение с собой.       Кухня Натлана была воистину специфичной, и Левитан, признаваясь честно, не прельщался мыслью о том, что Настёна переведёт их всех на грибно-растительную диету. У них и так одни «вершки да корешки», как в сердцах выражалась кухарка, недовольная отсутствием дорогостоящего, но входящего в рацион снежнайской армии мяса. — Тут за что ни возьмись — священное животное, — приговаривала Настёна, помешивая пюреобразное варево в котелке. — Дайте мне хоть одну курицу.       Левитан воздерживался от комментариев. — Вы их видели? — восхищённо ахнула Катерина, задирая согнутую руку над головой. — Ну у них и мускулатура. — Понравились? — усмехнулся Левитан, глядя на то, как Спасская пытается прижать предплечье посильнее. — Кто понравился? — мрачно донёсся до его ушей знакомый голос.       Левитан вновь воздержался от комментариев. Шутки шутками, а от Алексея за всякие намёки ему точно влетит. — О! — всё ещё восхищённо воскликнула Катерина, улыбнувшись ещё шире. — Лёша, мы тут- — Самовольно ушли с дежурства, — завершил за неё фразу Короленко, складывая руки на груди.       Ой-ёй.       Николай поспешил незаметно и проворно стечь подальше, куда-нибудь в сторону палаток. Может, Алексей и забудет о его присутствии и не будет зачитывать ему очередную лекцию про ответственность взрослых, служебный долг и прочие скучные вещи.       «А Катерина обещала, что всё хорошо закончится», — вскользь заметил Левитан, шажочками мигрируя в сторону лагеря. — И где вы прохлаждались?       Поймав на себе осуждающе-суженный взгляд командира взвода, Николай беззвучно вздохнул и замедлил свои дезертирские поползновения.       Катерина молчаливо разглядывала свои ботинки, видимо, продумывая благозвучное оправдание — Коля занимался тем же самым, но чуть усерднее, однако их потуги были оперативно прерваны чужой откровенностью. — Короче, там такая тема, — со сбивающимся дыханием начал Вася, размахивая руками, — там был Грибной царь! Злобная зелёная поганка. Или не поганка. Или подосиновик? — Подберёзовик, — поправил его Костя, нервно перебирая пальцами узел галстука. — Мгм, — протянул Алексей, слегка наклоняя голову и ещё более внимательно всматриваясь в лица близнецов. — Да, и ещё там были другие грибы, поменьше. Плесенники, как в Сумеру, — добавил Костя, неловко почесав за ухом. — Так-так.       Пока он лепил какую-то слезливую историю про спасение бедного подбитого детёныша кукузавра, которого они всей командой доставляли к матери, Вася приступил к действию. Левитану осталось с достоинством исполнять роль молчаливо давящегося истерическим смехом зрителя. — И! И короче, мы там пришли, ну, так, мы мельком пробегали — ну то есть не пробегали! Короче, как ответственные офицеры, мы несли дежурство, а тут к нам несётся девочка — кто-то из этих. — Из Удела Благодатных земель, — тихо подсказал ему Костя.       Катерина тихонько прыснула.       «Катя, я и так стараюсь не смеяться из последних сил», — мысленно пожурил её Левитан, не сдерживая рвущейся наружу улыбки. Смешно было не от самого рассказа: он, хоть и абсурдный, отвечал всем критериям истины, но вот мимика Алексея красноречиво объясняла всей великолепной четверке, что он не верит им ни на грамм.       А вот Коля бы поверил. — Во-во! Точняк. Ну и, прикинь, Лё — то есть, представляете себе, комвзвода, там у них настоящий турнир был! — По поеданию грибов? — Да! Потому что этот Царь Грибов хотел захватить мир при помощи своих слуг. — Царь Грибов? — переспросил Алексей, прищуриваясь. — Большой такой гриб. Говорящий ещё, наверное. — О, вы уже в курсе? — с расплывающейся на лице улыбкой кивнул Вася. — Можно и так сказать. Получается, вы поели грибы непонятного происхождения зелёного цвета, а потом стали видеть говорящих плесенников и их царя? А потом всё племя Натлана собралось и разом стало поедать разнообразнейшие блюда из грибов? — Ну самого Царя мы не видели, — виновато признался Костя, переступив с ноги на ногу. — О как. — Да! Мы видели только девчонку, которая уничтожила за раз больше порций, чем Андрей. Это вообще шок-контент был. — Шок-контент? — Э-э… Блин, а как сказать-то. В общем, это было удивительное событие. — Ясно. Вы молодцы. Зайдете со мной в одно место, хорошо? — Алексей повернулся в сторону госпиталя и многозначительно кивнул. — Да нет, блин, товарищ старший лейтенант, вы неправильно поняли! Да, мы ели грибы, но те грибы были не говорящие — там говорящие были в другом месте и… — Хорошо-хорошо, я верю. Давайте просто прогуляемся немного, я ещё послушаю.       Вася громко и шумно выдохнул, возмущённо сложив руки на груди. — Там. Были. Говорящие. Грибы. — Да-да. — Да… Да Катерина подтвердит! — Катерина тоже видела?! — Она не только видела, она с нами ела! — Матушка-Царица, — скорбно пробормотал Алексей, прикрывая лицо рукой. — Пол-отряда говорящими грибами объелась. — Я совсем чуть-чуть, — наконец подала голос Катя, всхлипывая от подавляемого смеха. — Л-лёша, то есть, комвзвода, мы совсем чуть-чуть и грибы… — Они были не говорящие! И ещё Коля с нами был, — внезапно провозгласил Вася, лукаво поглядывая на Николая.       «Что-то я не помню, что ты был таким честным, когда в прошлый раз случайно спёр мою форму и даже вида не подал», — отметил Левитан, придавая своему лицу наиболее осознанное выражение полнейшего раскаяния.       Предательство — оно повсюду. Вот так растишь их, стараешься, вкладываешься — а они и стакан воды в старости принесут только для того, чтобы его за шиворот тебе вылить.       Неблагодарные детишки. Все в него пошли.       Алексей медленно развернулся в его сторону.       Николай прокашлялся. — Лёш, я понимаю, звучит действительно абсурдно, но это правда — постарайся представить себе, как ты- — Как я ем говорящий гриб. Конечно. — Ты не уловил нить сюжета. Я тебе сейчас на пальцах объясню: итак… — В лазарет. Все. Марш! — безапелляционно потребовал Короленко, настойчиво указывая в сторону госпиталя. — Да правда это, Лёш, — тихо прошептал ему Левитан с серьёзной миной, и Алексей, нахмурившись, покачал головой, глядя в спину надувшихся от таких инсинуаций близнецов.       Катерина закивала в знак солидарности, но не успела открыть рот, потому что её смерили совсем уж негодующим взглядом. Кажется, совсем недавно Спасская опять ввязала Алексея в свои игры разума повышенной сложности — иначе бы Короленко не отнёсся к ней с такой строгостью.       Забавные они, конечно.       Любава при его виде скукурузила самую негостеприимную мордашку из всех возможных. — Здравия желаем, товарищ Октябрьская, — дружелюбно поприветствовал её Левитан, продвигаясь в сторону излюбленной койки — прямо у вентилятора, почти как в санатории — медсестра скривилась ещё больше.       Чеховы предприняли ещё несколько попыток переубедить Короленко относительно своего грибного путешествия, и, судя по всё более и более сереющему лицу Алексея, у них всё-таки что-то да получалось. Николай не выступал — ну, сделает Любава лишнюю капельницу, бросит таблеткой активированного угля для успокоения чужих нервов — зато небольшая передышка и подушка помягче, чем в палатке. — Хотя бы ради того, чтобы избежать отравления, — убеждал уже Васю Алексей, видимо, сдавшийся под инициативными и обиженными криками Пиро-застрельщика, всерьёз вознамерившегося восстановить справедливость.       Медсестра лёгким нажимом руки уложила бунтовщика на постель и угрожающе щёлкнула шприцем. — Всё-таки довёл до иглы, — он осуждающе поцокал языком, и Алексей, скромно пристроившийся на табуретке подле его койки, неловко завёл руку за шею. — В целях безопасности. — Всё у тебя в целях безопасности, Лёш, — промурлыкал Николай, аккуратно передвигая руку, куда Любава с особой нежностью воткнула катетер. — Тебе бы тоже грибов поесть — полезная пища, расслабляет… — Увольте, — тихо отозвался Короленко, выглядывая из-за ширмы, чтобы проконтролировать весь процесс пыток безвинных братьев. — Я верю, просто мало ли… Организм к таким вещам, скорее всего, неподготовленный — бережёного Архонты берегут. — От Андрея всё-таки понахватался. А я-то возлагал надежды, что ты останешься адекватным человеком…       Николай убито откинул голову на подушку, прикрывая глаза предплечьем, и ему ответили только тяжелым вздохом.       Сколько он его знал, Короленко всегда был таким: если весь отряд — это не совсем отлаженный механизм, то Алексей — столь необходимый ему предохранитель, и лично он не видел в этом ничего дурного. Ему бы расслабиться только, чуть-чуть побольше, только сколько бы раз Левитан ни звал его развеяться, Короленко соглашался только на десятый и, кажется, совсем толком не научился отдыхать.       Он советовал ему не думать так много, и Алексей, улыбаясь, ему на это ничем не отвечал.       Он даже спросил из любопытства — эй, Лёш, а ты считаешь меня безответственным?       К таким вопросам доводила только вторая бутылка выдержанного фонтейнского вина из пряных ромаринов, разбавленных в какой-то пропорции первоисточниковой росой — что-то из совсем уж своеобразных эксклюзивов, которыми заведовала семья Марины и которыми оперативница периодически угощала отряд — ему было любопытно, а Алексей, к его удивлению, сказал, что — немного, некритично. Некритично безответственный — звучит даже гордо. — Думаю, я тебе даже немного завидую. — Я тебе тоже.       Алексей посмотрел на него, приподняв одну бровь и недоверчиво склонив голову к плечу. — Опять подозреваешь меня в чём-то, — наигранно оскорблённо вздохнул тогда Левитан, отворачиваясь и издавая самый правдоподобный на свете всхлип, от которого у Алексея, кажется, глаз чуть дёрнулся, — а я от всего сердца.       Возможно, было бы лучше, будь он чуть более собранным, чуть более дисциплинированным — не пришлось бы тогда пересдавать элементалистику аж с согласия ректора — ну, а кто виноват, что преподаватель не клюнул на его очаровательную улыбку и самое искреннее заливание воды в бланк с ответами — возможно, было бы лучше, если бы из талантливого ребёнка, как говорили соседки и друзья родни, он бы вырос в талантливого взрослого, возможно, было бы лучше — но Левитан позволял себе об этом не особо задумываться.       Прошлое неподвластно изменениям, будущее — познанию, остаётся только настоящее, в котором Алексей Короленко, кажется, что-то хотел ему сказать, но очень интенсивно и усиленно тянул с вопросом. — Тужься, — тихо посоветовал ему Левитан, получив ощутимый хлопок по колену.       Короленко недовольно поморщился, покачал головой и поднялся — видимо, проведывать остальных пострадавших от лечебного дела, и Коля улыбнулся. — Да там просто много спортсменов было. У них правда крутая физическая форма, но, на мой взгляд и на вкус Катерины, они немного переборщили. У тебя в самый раз. Но если хочешь, я тебя, конечно, могу познакомить с одной миловидной тренершей…       Алексей обернулся на него с весьма неподдельным возмущением.       Уголки рта у него дернулись, и Левитан, удовлетворённый своей выходкой, улыбнулся ещё шире. — Я хотел узнать про то, как вас вообще нашли, — поправил его Короленко, взъерошив волосы на затылке. — И не более. — А, хорошо, — Алексея явно раздражала его беззастенчивая ухмылка, — мы просто умеем привлекать к себе много заслуженного внимания.       В больнице они пробыли недолго: Любава взашей вытолкнула его оттуда после того, как они с близнецами решили потренироваться в меткости и поспорить на то, кто же при помощи одного лишь колпачка от использованного шприца собьёт ту самую прозрачно-голубоватую склянку, водружённую на самый верх железного стеллажа.       Катерина в их сделку не входила: она что-то там сбивчиво объясняла Короленко, и ему бы посмотреть на себя со стороны и перестать на него гнать, вот честно — он пересекается взглядом с Любавой и, кажется, та тоже многое понимает и тоже улыбается.       Или это был оскал, намекающий на то, что ему пора паковать свои монатки. По ней ни черта не разберёшь.       Впоследствии Левитан выяснил ещё одну важную вещь: не одни Чеховы успели сдружиться с натлановской малышнёй: оказалось, Валера Раевский почему-то впал в их особую милость, несмотря на всю свою внушительно угрожающую наружность. Как ему поведали, однажды Валера помог выбраться застрявшему среди веток тепетлизаврику, а его друг и товарищ, ростом с куст чёрной смородины, растрепал всем своим сородичам о чудесном дяде-богатыре, который помогает всем в округе.       Валера даже получил от них какие-то передачки, которыми с большой теплотой заставил всю палатку, спровоцировав Разумовского на очередные нотации по поводу захламления пространства.       Контраргументом Валеры было: «Если постараешься, то и тебя-то детишки полюбят».       Контраргумент оказался блестящим, и на лице Володи явно читалось намерение выяснить все нюансы воспитания и обращения с малолетними лицами, не достигшими совершеннолетия, дабы опровергнуть все теории своего соседа.       Вот и в тот прекрасный июльский день получивший очередной сувенир Валера, согнувшись над каким-то листочком, вычерчивал в тени белокаштанного дуба какие-то крестики.       Коля не мог не удовлетворить своё любопытство. — Хочешь пройти тест? — огорошил его с порога Валера, зафиксировав приближение Пиро-агента ещё на подлёте. — Тест? Со всей ответственностью заявляю: у меня биполярка, СДВГ, пограничное расстройство желудка, депрессия на фоне позднего пубертата и повышенное либидо. — Нет. Тут мне детишки тест дали — «какой ты завриан», — Валера слегка повёл плечами, указывая пальцем в вереницу неровно начерченных углём букв. — О, — воодушевлённо заглянул товарищу за плечо Коля. — Какой результат? — Иктомизавр. Но я даже не знаю, кто они такие — я ж только этих-то видел, с рожками. — Братьев Чеховых? — Тьфу на тебя, Коля. Понял ведь, про кого я. — А есть тест в духе «какой ты цветок?»       Валера всерьёз задумывается, многозначительно почёсывая подбородок. Через пару минут он приоткрывает рот, активно кивая. — Ты хотел пошутить про нарциссов, верно? — Ну ты, — притворно-обиженно тянет Левитан. — Ты недооцениваешь мой юмор. Я хотел сказать, что ты, Валера, самый яркий наш цветочек. Лилия, в гордом одиночестве плывующая по мутному озеру. Тот самый подснежник, пробивающийся сквозь суровый асфальт. Цветущий на навершии горного склона мак, взирающий на расстилающуюся перед ним долину. — Ты хотел пошутить про нарциссов. — Ладно, раскусил. Теперь я буду чувствовать себя неполноценной личностью и начну самоутверждаться за счёт других.       Валера замолкает, поворачивая к нему лохматую макушку, которую пригревает натлановское лето: вот уж действительно солнечный ребёнок, прости, Царица, за такие слова: в Валере борются два волка — один глухой, второй голодный, а простыми словами: происходит склочка генетически заложенной в нём доброты и академически подкованного ощущения, что Николай его разводит. Один говорит, что Левитан шутит, но это всё от детских травм и нужно пожалеть, другой говорит, что Левитан взаправду, но это всё от детских травм, и жалеть его тоже нужно — в общем… — А ты разве уже этого не делаешь? — вопрошает у него материлизовавшийся за спиной Валеры Разумовский, прикрывающий голову от пекущего солнца — смотрит на него с насмешливым прищуром, зато товарища спасает от моральной дилеммы. — Я?! — оскорблённо взывает к справедливости Левитан. — Это когда было вообще? Кстати, Володя, я тут недавно прослушал целую лекцию про экстрасенсорику — вещица крайне занятная, и часто встречается у лбов ростом под метр девяносто четыре, особенно у белобрысых. Хочешь проверить?       Владимир щурится ещё сильнее, но усмехается, кивает — и Коля заводит руки за спину. — Самый простой тест, зато со стопроцентной гарантией. Сколько пальцев я показываю? — Два, — со вздохом предполагает Владимир, чуть склоняя голову. — Два средних.       Коля широко улыбается и протягивает ему раскрытую пятерню — ну и плохого же ты обо мне мнения, Володя — Разумовский жмёт ему руку и присаживается рядом с Валерой — теперь у них целая мебельная выставка, одного не хватает — но командир где-то далеко, разбирается с их делами самостоятельно — у них, как выразился Андрей, какая-то шушера-мушера с Пиро Архонтом, и сиди гадай, что подразумевал Бельской — то ли свадьба, то ли похороны, то ли дружеская дипломатическая тусовка.       Он присаживается рядом с Валерой, и тот, полюбовно разглаживая пергамент, демонстрирует свой подарок Разумовскому — Владимир вначале слегка хмурится, пытаясь разобрать сбивчивую детскую писанину, а потом задерживается взглядом — кажется, тоже выясняет, что он за завриан.       Коля улыбается. Жаль, что они все не встретились в одной академической группе — было бы здорово познакомиться с ними раньше. С одним они, конечно, уже давние друзья, даже если Володя на это только фыркнет, а вот Валеру он повстречал только в военной форме — хотя, может быть, узнай они его раньше, трижды помолились бы за то, чтобы судьба не вознаграждала их таким сослуживцем.       В Академии Николай Левитан много чем занимался: в основном, беспределом; но среди него находилось время для парочки «отлично» за физическую подготовку и все предметы, где решал артистизм, а не подготовка; выкроил часы для того, чтобы руководить кружком, куда затащил и непристроенных к клубной деятельности братьев Чеховых, периодически на пару с Виктором терроризировал Студсоюз чисто из вредности, обменялся контактами с парой… десятков очаровательных сокурсниц — в общем, в университете ему было, чем заняться.       Однажды он заметил приоткрытую дверь в комнату вещания в Академии — словно специально, черти, оставили ему этот соблазн, положили, как аппетитный стейк перед овчаркой, и некрепко затянули ошейник — он заглянул в проём, зафиксировал отсутствие препятствий и огласил на всю Академию, что княгиня Ольга призывает всех выйти во внутренний двор и покаяться в совершенном немедленно и на всю округу, чтобы все слышали о позорном проступке.       На удивление, сработало — через минут пять в коридоре, облокотившись на подоконник и приняв самый невозмутимый и безучастный вид, он заслышал, как кто-то признаётся в непреднамеренной краже булочки с маком (клянусь, княгиня, я просто в суматохе не заметил, что забыл положить монеты на прилавок!), кто-то вопит про совсем уж тяжкие преступления (да! да, я списал свой доклад у сумерского исследования! да, я даже не изменил формулировки! да заколебала меня уже эта ваша древняя артефакторика), а кто-то проорал про «сломанные дверцы в женском туалете».       Доброе же дело сделал, а ему — десять кругов по стадиону и уборка мужских туалетов. Бегать он любил, поэтому намотал кругов пятнадцать, будто не замечая сдержанного «хватит» от майора Леера, а потом рассказал княгине Ольге слезливую историю про то, как он, поборник справедливости, заслышал, как две первокурсницы обсуждали её новую прическу в негативном ключе — и, разумеется, дорогая княгиня, я не мог этого перенести — у моей матушки такая же и, прости меня Царица за такие слова, вам даже идет чуть больше — и никакой тебе уборки.       Двух первокурсниц он описал достаточно детально, чтобы никому не перепало — княгиня, возможно, и потратит свое время в поиске двух мифических девиц с ярко-фиолетовыми волосами и пирсингом в носу, но потом забудет, махнет рукой — и спустит на тормозах.       Она не злопамятна, а его она любит: а как иначе?       Всю жизнь Николая Левитана любил, кто попало, и ему подобное пристрастие других к собственной натуре было весьма по душе, однако в процессе существования на горизонте нарисовалась одна проблемка.       Проблемку назвали Мариной де Сегюр — в просторечии титульное «де» зачастую убиралось, но дела не меняло — Марина вопреки всем законам природы усиленно сопротивлялась его очарованию.       Настолько, что Николай уже успел в нём чуточку засомневаться — а попутно ещё и в собственном обаянии, поскольку каждое приближение к стройной и изящной оперативнице заканчивалось каким-то катастрофическим провалом, достойным запечатления в анналах его личной истории.       Впервые они встретились достаточно давно, но не успел Левитан и развернуть полномасштабную операцию по захвату чужого сердечка, как Марина помахала всем белым платочком и умотала в Фонтейн по обмену, прихватив косо смотрящую в его сторону Надьен.       Ладно, никакой операции тогда ещё и не планировалось: просто Марина то ли в силу изначального родного фонтейнского языка, на котором то и дело балакала родня, то ли в силу внутренней прямолинейности всячески сопротивлялась толковать любые намеки, которые ей подкидывали остальные подбивавшие клинья кавалеры: со стороны всё действо выглядело потешно и любопытно, и разочарованно вытянувшиеся лица ничего не понимающих офицеров гармонично удалялись в туман.       Левитан оценил эту тактику по отшиванию незавидных партий и даже сдерживался и почти не хихикал всякий раз, когда Марина выдавала откровейнейше-прямолинейное «что, прости?» в ответ на по-дворянски завуалированный подкат. — У тебя прямо-таки талант, Марина, — оценил он после того, как очередная попытка в «лебедя души моей» провалилась. — Что, прости? — переспросила у него Анемо-оперативница, с искренним удивлением расширив и без того большие глаза.       Как оказалось, Марина отшивала всех непреднамеренно и без злого умысла.       Ему очень захотелось это проверить. — Товарищ де Сегюр, как прошла ваша командировка? — обратился он к ней в тот самый день, когда фонтейнская парочка вернулась после своей стажировки под началом Четвертой из Одиннадцати — проигнорированная Надьен — да постой, я и тебя спрошу, только дай время — едва заметно закатила глаза и что-то там буркнула в ответ подбежавшей к ним Катерине. — Командировка? Волшебно! Все превосходно, спасибо, — Марина приветливо улыбнулась, поворачиваясь к нему лицом, — в Кур-де-Фонтейне все такая же вкуснейшая выпечка, как и в детстве, а климат Белло ничуть не изменился с тех пор. — Это радует. Удивлён, однако, как в стране, где царствует правосудие, вас всё-таки не задержали на границе. — Задержали?.. — с опаской переспросила Марина, переминаясь с ноги на ногу. — За кражу моего-       Марина побледнела. — Извините, пожалуйста, — пробормотала она, прибавляя к своему помрачневшему виду тяжелый вздох. — Я по недосмотру перепутала тогда кружки, правда, я не знала, что я вашу случайно с собой утащила, лейтенант Левитан, прошу меня простить — я сама только на границе уже заметила, а возвращаться было поздно. — А, — кивнул Николай, стараясь сохранить уверенное выражение лица. — Получается, зря я на Васю наехал.       Надьен шелестяще усмехнулась, вызвав любопытство подруги — да так, послушай, что Катерина рассказывает, машери, — и смерила его смеющимся взглядом.       Слава Царице, Спасская была слишком занята интервьюированием Крио-оперативницы и пропустила нить их диалога мимо ушей: как он удостоверился позднее, при Катерине лишнего слова сказать было нельзя, чтобы не оказаться в числе главных героев её бурно цветущего сочинительского таланта.       Подобной участи он каким-то чудодейственным образом избежал: на расспросы и прищур Электро-магессы он отвечал лишь скромное «всех, я весьма любвеобилен» — подобные фразы наталкивали Катерину на совсем уж изощрённые фантазии, и та, краснея, удалялась.       Он не сдался. Ну, после первой попытки сдаваться было просто позорно, как бы сказала Марина, fiasco total, поэтому из любопытства он попробовал ещё раз: он знал свою сослуживицу достаточно долго для того, чтобы сделать выводы о её способности распознавать намёки, но недостаточно близко для того, чтобы выносить вердикт о каждом конкретном случае. — Марина, знаете, если бы в Тейвате исчезли бы все Архонты, на земле всё равно осталась бы ещё одна богиня, — сказал он ей во время одного из дежурств. — Это такая снежнайская загадка? — полюбопытствовала Марина, выдержав паузу перед ответом.       Да, какая-то загадка определённо присутствовала, но не в том месте, где Марина её искала. — Марина, вы когда-нибудь рассматривали созвездие Трёхцветной фиалки? — Если честно, нет, — откровенно призналась Марина, помогая ему собрать всю безответственно оставленную сослуживцами на столе посуду. — Жаль. Когда вам дадут Глаз Бога, ваше созвездие, думаю, точно будет на него похоже. — Коля, — отчего-то сердито фыркнула оперативница. — Я и без тебя знаю, что меня сильно высыпало, но напоминать об этом — моветон.       Fiasco total? На этот раз, скорее всего, да.       Все дальнейшие попытки увенчались полным крахом под тяжестью его неблаговидной репутации и чужого нежелания смотреть в какую-либо другую сторону, кроме как напрямик. — Это была сто двадцать пятая попытка? — поинтересовался Виктор, заглядывая к нему в блокнот из-за плеча. — Слушай, не разбазаривайся на слова: просто ставь черточки. — Мгм, — кивнул Коля, вычерчивая последнее «а вы — не хотели бы?». — Потом буду внукам хвастаться. — Далеко заглядываешь, — присвистнув, Витя легонько стукнул его по плечу и отошел в сторону, — ты до детей еще не добрался. — Упаси Царица, — фыркнул Коля, захлопнув блокнот. — Не знаю, как тебя, но меня дети не интересуют. Кстати, хочешь историю? — Нет. — Так вот, однажды…       Каким-то образом он упустил момент, когда до постыдного неловкие намёки в шутку переросли в до ужаса неуместные подкаты всерьёз.       Почему-то они получались именно такими: нелепыми, смешными и бестолковыми — Левитан каждый раз в трепете размышлял над тем, что обаяние уходило на обеденный перерыв каждый раз, когда он подходил к Марине — и далось ему оформлять себе такой график.       В какой-то момент сказать «ты красиво выглядишь сегодня» почему-то стало сложнее, чем выдать очередной вкид про «родителей», «небосклон», «благословения Анемо Архонта», «сокровища фонтейнской нации» и прочую чепуху, наверное, потому, что —       По ряду причин иногда ему не нравилось говорить всерьёз. Всерьёз — оно про гарантии, про обещания, про искренность, про открытость — пугающее и обязывающее «всерьёз», а, несмотря на всю свою легкомысленность, слово Левитан предпочитал держать и не давать его впустую.       Ему как-то раз сказали, что ему слишком мало отказывали.       Возможно, в этом была толика истины.       Впрочем, он предпочитал не фокусировать на этом особого внимания: будь что будет, а остальное как-нибудь само приложится, и поэтому после любого не самого удачного происшествия он выбирал себе новое развлечение, как, например — разыграть своего товарища. Кто там был на очереди?       Точно, Костя — он в силу доверчивости и незлопамятности всегда шёл под номером один.       Одним из вечеров под лагерем близ горы Коатепек Константин Чехов по привычке был занят лицезрением окружавшей его природы, и, воспользовавшись тем, что младший лейтенант слоняется без дела, Николай приблизился к нему с заранее заготовленным планом.       Ткнув его в плечо, Левитан протянул ему фотокарточку, не проронив ни слова. — Это… — Костя оторвался от пейзажа и покрутил в руках фотографию, пытаясь разглядеть что-то на снимке. — Авангардно. — Это Священное пламя Стадиона, рядом с которым группа шаманов проводит свой обряд. Видишь, — Коля пальцем указал на синюю точку на карточке, — это их древние руны. Я так крался, чтобы это зафиксировать! Уверен, расшифровав эти символы, мы приблизимся к цели. Я поэтому к тебе первым и подошёл — ты же у нас эксперт в фотосъемке, верно? Может, разглядишь что-нибудь, пропустишь там через свою аппаратуру, чтобы мы точнее всё увидели? — Ага, — тихо выдохнул Чехов, проморгавшись. — Символы.       Коля активно закивал. — И их главная шаманка, вон та, беловолосая. Видишь, как горланит — там такие песнопения были, Кость, я чуть не оглох, громче, чем на параде — а это одна хиленькая старушка. А если они хором начнут? Я говорю, это секретное оружие Натлана, нужно срочно сообщить командиру о произошедшем. — Ага, — затихающим голосом повторил Костя, потерев глаз кулаком. — Хоровое пение.       Коля закивал ещё активнее. — Короче, задача великой важности. Критической, я бы сказал. Только представь: лежишь ты на постели, посапываешь после шести часов дежурства, а тут тебе начинают резко орать в ухо. Еще и хором. Это же первоклассная дезориентационная тактика.       Костя заморгал с усилием, буквально прижимая веки к глазным яблокам. — А это видишь? — заговорщически протараторил Коля, указывая на большое черное пятно в углу фотки. — Да, — оживившись, воодушевлённо подтвердил Костя. — Это их, ээ, котел, да? Ну вон та штука, где всякие травы сжигают, чтобы дым шел. — Почти, — шепотом сообщил ему Николай. — Это моя ноздря, дурак, хватит разводиться на всякую чепуху.       Костя обиженно буркает что-то под нос, но Левитан оперативно щёлкает его по носу, приобнимает и разворачивает в солнечную сторону — о, погляди, там такой речной залив, кажется, фотки получатся очень классными.       Костя всматривается — расплывается в лёгкой улыбке и кивает.       Он рассказывает ему ещё чуть-чуть про службу, и Чехов внемлет, медленно кивая и что-то, кажется, записывая себе на подкорке — он убеждает Костю в том, что в страхе нет ничего плохого, и Костя отводит взгляд, тоже кивая, но по-другому — резковато и уклончиво, и Левитан гладит его по макушке, отчего закатом алеющие пряди распадаются прямо у него перед глазами.       Костя чихает.       Он забирает его с собой — сегодня вечером планировалась попойка, и хоть он всё равно мало-мальски контролирует количество потребляемого близнецами алкоголя, сам он может пропустить стаканчик-другой: в зелени кустов работяще трещат натлановские насекомые, а от пламени костра искорки разбредаются, норовя прыгнуть к Катерине на колени — она пальцами забралась Лизавете между прядей, и зеркальная дева чуть морщит нос, но с довольством. Тут ещё не полный состав: командир, как обычно, к ним не заглядывает, а жаль — Капитано только изредка появляется где-то вдали и подходит ближе ещё реже, оставляя им место для какой-то вольности, хотя никто и не был бы против его присутствия. Любава всё еще хлопочет в госпитале, убираясь, Настёна, вероятно, там же, с Антоном; вероятно, тоже на них бухтит слегка, но с любовью — Андрей отошёл по делам, а девушки-оперативницы — ко сну.       Коля присаживается рядом с Валерой, туда же притыкает Костю, и брат его моментально приветствует хлопком по спине — у Васи уже на щеках спелый румянец, и силу удара он, кажется, не подрасчитал. — Я хочу заявить, — подает голос Владимир, хоть никто и не давал команды: и Коля с ужасом замечает знакомые нотки. — Я хочу заявить, что…       Когда Владимир напивается, он сохраняет абсолютно все признаки трезвомыслящего человека — возможно, даже прибавляется парочка новых, — но его с головой выдает затянутая пауза, неловко воткнутая посреди фразы, как палка средь огорода. — Я хочу заявить, — настаивает он, несмотря на все попытки рвущегося к нему Николая — буквально разрывающегося между судорожным смехом и попытками заткнуть Владимиру рот.       Ну все, катастрофа подъехала, принимайте.       Владимир глубоко вдыхает. — В своей курсовой работе на третьем курсе я упомянул, что первые исследования артерий земли были выведены снежнайскими учеными исключительно при помощи их собственных сил.       Коля хлопает глазами, а потом переводит взгляд на количество опустошённых бутылок. За часть из них, разумеется, отвечает Бельской, но и этому столику он предпочёл бы больше не наливать. — И-и? — уточняет Левитан, подвижной мимикой отражая удивление, веселость и готовность с достоинством встретить холодную межтейватскую войну по поводу того, кому всё-таки принадлежат первые открытия в сфере изучения магического мира. — И-и в чем же дело? — Я ошибся, — признался Разумовский с таким удрученным видом, будто бы именно из-за него все артерии Натлана и развалились, как забитый водопроводный сток, и затопили соседние страны. — На самом деле первые источники относятся к трём суперсериям сумерских исследователей буквально за столетие после Катаклизма, и…       Коля закатывает глаза внутрь черепа — внутри черепа ничего интересного, поэтому он выкатывает их обратно. — Мы все поражены глубинами твоей честности и — тихо вы! — э-э, эрудированности, — и Николай усиленно кивает в попытках избежать превращения посиделок у костра в вольнослушательский лекторий имени В.Г. Разумовского.       Володя смотрит ему в глаза и внезапно улыбается. — Я пошутил, — признаётся он, расплываясь в неловкой, но даже трогательной улыбке.       Коля осекается, поднимает брови и уточняет: — А в чем шутка? — Шутка в том, что я заявил, что ошибся в своей курсовой? — зачем-то спрашивает у него Володя. — Оставь его, ему уже не поможешь, — фыркает Наташа, нанизывая на шампур фрукты с упорством мясника. — Допустим, — кивает Николай. — Тогда я ее не понял. — Никто не понял, — подтверждает Валера, мелодично похрустывая куриной ножкой. — А я хотел заявить, что я люблю … — Коля поспешно затыкает другу рот руками, кричит «музыкальная пауза!» и отпинывает гитару в сторону Алексея.       Алексей глубоко оскорбляется подобным грубым обращением с инструментом — «ничего, она моя, простит, любимая», — кидает ему Левитан, пытаясь угомонить чьё-то рвущееся из вольера откровение. — Жизнь, — убедительно завершает за товарища Валера. — Нет, если честно, жизнь я ненавижу. А вот Л… — и несмотря на габариты, Николаю наконец удается заткнуть этот неиссякаемый источник всеобщего стыда третьей степени. — Листву, — говорит Вася, то ли первое, что пришло в голову, то ли самое неподходящее — возможно, выборы совпали. — Листву, — мрачно повторяет Наташа, попутно зачем-то тыкая Николая кулаком в бок — видимо, случайно, но, принимая характер Милюковой во внимание, намеренно. — Я вас всех на токсикологическую инспекцию отправлю, — раздаётся приглушённый голос Короленко — матушка-Царица, и этому столу больше не наливайте, пожалуйста. Отправит ведь. — Любить листву теперь незаконно? — вопрошает у неё Коля, используя плечи Владимира в качестве опорной точки и чуть вытягиваясь вперёд. — Я вот, например, очень люблю листву — осенний день, бликует осень на златокрылом ясене… — Ненавижу листву, — доносится тихий голос откуда-то снизу.       Коля переводит взгляд и видит разлегшуюся на коленях у Катерины Лизавету.       Этот экспонат по жизни алкоголем не увлекался, в отличие от сквернословия, поэтому её выдают с головой румяные щёки цвета спелой малины и чуть заплетающийся язык. — Ненавижу листву, — настойчиво повторяет Лизавета, в неудачных попытках перевернуться набок заезжая Катерине локтём под ребро, к счастью, некритично. — И все — ик — все, кто любят листву — дураки.       Лизавета на сегодняшний вечер потеряна для общества. — Она что, тоже пила? — любопытствует из угла Валера. — Она не пила, — поправляет её Вася. — Она топор.       Сборище идиотов — и он вместе с ними, потому что его тянет рассмеяться. — Ты не соображаешь, Лиза, — откликается ей Владимир. — Если мы углубимся в литературу серебряного века, особенно обращая внимание на поэзию, мы сможем проследить, как образы листвы… — Меня соверше-е-нно не интересует эта твоя п-поэзия золотого века- — Серебряного, — поправляет её Владимир. — И серебряного. — Как ты можешь рассуждать о том, что… — Иди ты, — выдаёт ультимативный аргумент Лизавета и отворачивается к Кате. — …ать высокоинтеллектуальные у вас споры, — выдаёт Вася.       Коля сильно жмурится, пытаясь спрятаться от повисшей удавкой на его шее тишины.       Алексей поворачивается на Чехова с максимально угрожающим выражением лица, и Коля спешит на помощь. — Он хотел сказать… э-э-э… Секунду, переселяюсь в мозг Василия — матушка-Царица, сколько же тут мусора — он хотел сказать «офигеть-не встать» у вас высокоинтеллектуальные споры. Он просто с первой частью не справился.       Короленко смотрит на него с невыражаемой степенью недоверия.       В конечном итоге ему достаётся: ворчание со стороны Разумовского, потому что половину сказанного он не помнит, а вот то, что Николай его перебивал, в голове засело; от Лизаветы прилетает за то, что Владимира он, видите ли, перебил (она тоже не помнит половину, только, видимо, вторую — два сапога пара), а её спасать не стал; от Алексея прилетает за плохое влияние (да это не он, они в школе нахватались, клянусь, Лёша, какого хрена, я вообще не выражаюсь), от Наташи прилетает чисто за компанию — еще и Любава в его сторону сердито фыркает.       Никто не ценит усилий Николая Левитана.       Ну, возможно, встречаются редкие исключения: как, например, в то пышущее повышенным градусом, но теперь уже в рамках термометра, июльское утро.       Николай Левитан абсолютно никого на сей раз не трогал: мирно прогуливался себе по натлановским тропкам, наслаждался разворачивающимися перед его взглядом видами и постепенно доходил до состояния плавленого сырка, как под его ногами что-то сухо хрустнуло.       Оказалось — яма.       Накрытая поверху какой-то облетевшей листвой яма, в которой копошится знакомая фатуевская форма. — Товарищ Короленко, ну что же вы так, — пожурил своего товарища Николай, упирая руки в боки. — Хитрые натлановские злодеи расставили коварную ловушку, чтобы пугать несчастных туристов. — Это не коварная ловушка, Коля, — вздохнул Алексей откуда-то из-под земли. — Это просто яма, засыпанная кучей листьев. — О, изобретение самого зла. Не может быть иначе: сама Пиро Архонт приложила руку к сотворению подобного замысла. — Лейтенант Левитан, не разводить пафос. Скорее всего, какая-то приманка для животных или попросту пробоина в дороге — я что-то задумался и сам свалился. Моя вина. — Простым смертным неведом тайный план богов, — молвил Николай, возводя руки к небу. — Ладно, Леха, успокойся, я тебя сейчас быстро вытащу. — Да я и сам вылезти могу, — донеслось из ямы. — Тут, просто, знаешь, было так спокойно. Тихо. — О нет! Я вижу, как младший лейтенант Чехов отправляется в погоню за тепетлизавром, завриан ускоряется, Василий обгоняет, тепетлизавр ныряет под землю, передает пас своему товарищу, тот несется с правого фланга, Василий- — Да иду я, иду, — проворчал Алексей, зашуршав листвой под ногами. — Ни минуты покоя. — Минуту можно. Сиди, я тебя подожду. Хочешь, даже спеть могу? — Колыбельную? — Не, — отмахнулся Коля. — Выходила на берег… — Николай. — Ох, ладно, ладно. Уж и спеть нельзя.       И Николай замурлыкал тихий, мелодичный мотив, на конце фраз точно так же тихо пропевая конец куплета.       Из-за дерева выглянула маленькая девочка в зеленой шапочке, и рядом с ним клубочком скатился малютка-юмказавр.       По мере того, как у полянки собирается все больше и больше народа, Левитан начинает петь громче, и улыбается, пока в его голове аккордами отбивается проигрыш.       Ему не хватает гитары — хоть жители Натлана и не понимают тех слов, что звучат в этот мягкий вечер, ему кажется, что слово «война» на всех языках звучит похоже.       И «солнце», возможно, тоже.       Как ему не хватает гитары.       Левитан не сдерживал широкой улыбки, когда в яме, зашуршав, ему стали подпевать. — Я сегодня целый концерт устрою, — предупредил Коля, засовывая голову в открывшуюся копошащуюся пропасть. — Я понял, — кивнул ему Короленко, ухватываясь за протянутую руку. — И мне обязательно нужно сопровождение, — добавил Левитан. — Ты же знаешь, у меня пальцы нежные, я так быстро устану.       Алексей бросает на него предупредительно-осуждающий взгляд, но краешки рта у него дергаются в знак положительного ответа.       Комвзвода тоже любит играть на гитаре, просто делает это в последнюю очередь и часто под самый конец, когда все остальные уже нагорланятся, а сам Левитан в который раз поправит сбитые братьями колки.       Всем приятно, и ему тоже: под тихую мелодию отряд расслабляется, а под громкую — подпевает, чуть раскачиваясь, а один раз он удостоился величайшей награды — сам Первый из Одиннадцати негромко и коротко, но ему — ему похлопал.       Возможно, отец бы только фыркнул — нашёл, чем гордиться, лучше б продвинулся по службе: но Николаю ценнее более невесомые и нематериальные вещи (например, мешок икры на пятьдесят тысяч моры) — нет.       Ему дороги люди.       Николай Левитан любит приносить людям добрые вести: он никогда не лезет внутрь, в содержание (кроме писем Виктору, но и то за редким исключением — только для того, чтобы пять дней спустя цитировать его бабушку и приговаривать «Витюша, ты же хорошо кушаешь?»), но подписи на конвертах говорят ему даже больше, чем слова.       Кому-то он вручает перевязанную пачку, кому-то — ни одного письма; кто-то берёт посылку из его ладоней бережно и ласково, будто двухмесячного котёнка, кто-то безразлично ждёт, пока он сам вложит бумажный свёрток в лениво протянутую руку, обрывает клей небрежно, дергано, достаёт пергамент, почти не развертывая — быстро скользнет взглядом и, смяв в руке, бросит в карман брюк.       Может быть, это неправильно, но он не удерживается: его сослуживцы, по большей части, не стесняются разворачивать послания в его присутствии — Катерина сгребает несколько писем, но на двух третях из них — одно и то же имя; её мама, очевидно, любит поговорить. Катерина читает взахлёб и хихикает попутно на каждом пятом абзаце, Катерина взмахивает пергаментом в воздухе, как победным флагом, иногда несётся что-то рассказывать Лизавете, а из конверта периодически выпадают цветные фотографии — дорогое удовольствие; незнакомые ему люди на карточках тихо улыбаются.       Братья Чеховы за конверт устраивают настоящие петушиные бои — они чаще всего заканчиваются безоговорочной победой более шумного близнеца, но он, распушив перья, все равно отдаёт Косте письмо — они держат его с двух сторон, и Вася тыкает указательным пальцем в строчку, толкает брата плечом, и тот чуть-чуть начинает раздвигать уголки губ в скромную улыбку — в ответ он относит в Снежную пухлые свертки, перемотанные в слой бечёвки и шершавой бумаги: в них тоже фотокарточки, и Костя отправляет их матери каждый месяц.       Лизавета при нём письма не открывает: редкое исключение, не то, чтобы оскорбление — всегда один и тот же тиснённый конверт и один и тот же почерк: выверенный, вышколенный, деланный — так делают только профессионалы, писари, выученные на одну и ту же каллиграфию, что он не раз видел на официальных приглашениях: семья Милорадович не марает руки в синеватые кляксы разводов, никогда.       Он относит ровно два письмо: одно — в лагерь, второе — обратно, ни больше, ни меньше. Однажды в Свят-Софийске, в особняке — роскошном, угрожающе взирающем на него своими обрамленными в застывшие завитки окнами, настораживающе предупреждающем: таким людям тут не место, — ему открыла женщина в драгоценных камнях и накрепко залитой лаком причёской.       Из-под полуопущенных век она скользнула по нему взглядом, не поднимая его выше воротника — Николай приветливо улыбнулся, но женщина брезгливо едва-едва подняла палец, куда-то указывая, и отвернулась.       Он постарался не хмуриться, чуть склонил голову — а, галстук.       У него немного сбился галстук.       Женщина забрала конверт в обмен на другой, снова в такой же гравированной упаковке, покрытый золотыми линиями, вторящими орнаменту особняка — и закрыла дверь, лишь на пару секунд задержав движение руки — и — хлоп.       Николай слегка повёл плечами и развернулся — но дверь особняка растворилась вновь.       Женщина протянула ему что-то в сжатом кулаке — у неё были мертвенно-бледные длинные пальцы, которые украшали россыпью кольца — наверное, какой-то маленький сувенир? — он кивнул и поднял руку, чтобы забрать подарок — наконец-то Лизавете присылают что-то, кроме иссохшей бесцветной бумаги — и в ладонь упала пара золотых монет.       Узорная дверь хлопнула.       (На выходе он отдал «чаевые» конюху, и тот раскланялся в благодарностях — больше женщина на порог никогда не выходила, и его раз за разом встречали горничные в одинаковой униформе с одинаковым выражением лица, ничего не выражавшим).       Письма Валере ему не вручают лично: только один раз на вокзале, где он обычно принимал загородные посылки, пожилой, но статный мужчина, выглядящий помоложе своего возраста, хлопнул его по плечу так, что чуть не вбил в землю дополнительным колышком, усмехнулся во все тридцать два, от которых данными природой остались только добрые двадцать пять — и всучил ему завернутую кабанью ногу размером с одного взрослого кабана.       Николай похлопал глазами, отдал честь полковнику Раевскому, и тот, слава Царице, не стал предпринимать ещё одну попытку закопать его в землю — мы же на вокзале, господин, плитку испортите — и исчез в вагоне.       Почесав нос, Николай потащился к своему вагону с незапланированной и незарезервированной поклажей, да еще и без накладной: пара комплиментов проводнице уладили дело, и та, притворно неодобрительно хмыкнув, позволила ему разместиться в полностью свободном купе.       Ехать до границы было часов двадцать, и четверть из них он решил скоротать в вагоне-ресторане: повстречал там дембельнувшихся офицеров, кажется, Седьмого отряда — когда-то давно и им он носил передачки. Двое мужиков уже порядком наклюкались, и он, подсев к ним, бодрыми разговорами и внимательным выслушиванием свалившихся на их головы приключений — то ли Марионетка оказалась чуть более жуткой, чем он представлял себе, то ли двое поддатых солдат преувеличивали — не суть важно, важнее другое: он удачно развёл их на полный выкуп всего запаса буфетного шампанского.       Проводница притащила им два ящика звонко постукивающих бутылок, и глаза его новообретённых товарищей жадно загорелись.       После четвёртого литра напополам новообретённым товарищам пришёлся не по душе, как им показалось, «неодобрительный» взгляд приютившегося за маленьким столиком тщедушного мужичка в белом костюме — и с дружелюбным «чё зыришь» они двинулись на разборки.       Левитан не стал их останавливать: улыбнувшись, сделал глоток приятно прошипевшего по горлу спиртного и, подперев подбородок ладонью, пронаблюдал за развернувшейся трагедией в двух актах — такую белую форму носили только личные подчинённые царицы, и двое амбалов в течении трёх минут были оперативно переведены из вертикального положения в горизонтальное — через пять минут их уже вытаскивала из вагона-ресторана проводница: тут уж он услужливо поспешил ей на помощь, поймав лёгкий кивок мужчины в костюме. — Уже уплочено же, — заявил Николай по возвращению в буфет — легким наклоном головы указал в сторону ещё полного второго ящика. — Чего добру пропадать.       Мужчина в костюме, сузив взгляд, усмехнулся.       К ним присоединилась женщина лет сорока, придерживающая за шлейку рвущуюся к шампанскому собачку, наподобие той-терьера — бантик у той истерически вертелся на макушке, и у женщины бантик был такой же, только не дергающийся: кажется, после четвертого бокала служащему Царицы она даже приглянулась — Николай предпочёл не встревать в их односторонний диалог, взамен разболтав скромную шатенку в гражданском — та поправляла волосы, заправляя их за ухо, и краснела от его шуток.       По прошествии четырёх часов Левитан решил вернуться в купе — но герметичные тамбурные двери оказались заблокированы спиной уже проснувшегося офицера из отряда Сандроне: тот, периодически отпивая из своей повидавшей виды фляжки, надавливал плечом на кнопку экстренного блокирования и препятствовал возвращению Коли в родные пенаты — возможно, даже намеренно.       Пришлось позвать проводницу.       Та, от души наорав на нарушителей порядка, прокашлялась и подняла на Левитана невинный взгляд. — Если столкнётесь с такой проблемой снова, можете приходить ко мне в служебное купе.       И очень замедленно ему подмигнула, улыбнувшись.       Левитан улыбнулся ей в ответ, пробормотав «обязательно».       Упаси Царица, ей было за пятьдесят.       К счастью, на посылки за время его отсутствия никто не позарился — колоссальных размеров гостинец всё так же взирал с него с соседней полке, будто бы укоряя в браконьерстве и жестоком обращении с животными. Родители Валеры вообще никогда не задумывались о том, что одному несчастному курьеру придётся изворачиваться в три погибели для того, чтобы донести хотя бы треть их белоярских сувениров — они прикалывали загибающуюся от страха бумажку к гигантскому свертку, и Николай тащил эту контрабанду по соседним городам — слава Царице, по мере отъезда в Натлан в полковнике взыграл то ли здравый смысл, то ли сочувствие, то ли жена настояла — и с припиской «очаровательному мальчику из Первого отряда» ему стали подсовывать весьма своеобразные передачки, от которых пахло какими-то дорогими деликатесами. Посылки размером с медведя уменьшились до габаритов кролика, чему Николай был чистосердечно благодарен.       Валера принимал передачки со скромной улыбкой, извинялся, что ему пришлось надрывать спину — Коля отмахивался: да ладно, чего уж там, брат — (мне твои икры завернули тысяч на пятьдесят моры, я уже всех простил).       Он и без такой взятки не обижался — просто у его соседа по палатке была аллергия на икру, и от одного только запаха Виктора воротило, отчего он удалялся на добрые три часа «проветриваться». — У тебя аллергия на богатую жизнь, — комментировал Левитан, зачерпывая яство приложенной к коробочке серебряной ложкой. — У меня на тебя аллергия, — мрачно заявлял ему Литвиненко, прикрывая рот рукой и подозрительным образом зеленея. — Отёк Квинке начинается после пяти секунд диалога. — Как ответственный гражданин, я готов оказать срочную неотложную помощь. Рот в рот.       Виктор изображал позыв рвоты — а может, и не изображал, учитывая то, насколько сильно его мутило — и прощался в формате «тринадцать авторских нецензурных оскорблений, выраженных одним лишь только взглядом».       Виктору приходило много писем — чаще всего штук шесть-семь, семейные и от парочки близких друзей, все иногородние — приходили даже весточки из Мондштадта, и друг, усмехаясь, кривил улыбку на одну сторону. По Литвиненко легко было догадаться, когда он читает строки от матери или бабушки, а когда писали сестры — на первые он смотрел вначале с нежностью, а потом с улыбкой, а на вторые — наоборот.       Алексею всегда приходит конверт, по краям треугольника облепленный наклейками — то цветочки, то котятки какие-то: Левитану почту отдаёт невысокая девушка с такими же пшеничными волосами, только глаза у неё — голубые, как ясное мартовское небо, и движения — размашистей, а форма — студенческая.       Короленко не вскрывает при нём письмо — только потому, что каждый элемент декора от бумаги отделяет с большой осторожностью, вначале пальцами, а потом — ножом, и вкладывает все стикеры обратно в конверт, а конверт — в стопку. Короленко пишет сестра, и она не ставит на ответе полного имени.       В столицу он отвозит безупречно белый конверт с аккуратной подписью, вплоть до малейших деталей и даже почтового индекса, на всякий, что ли, случай — но буквы расползаются чуть размашистей и бодрее, чем на обычных деловых заметках.       Иногда Алексею приходят письма с фамилиями, которые Коля где-то когда-то отдалённо слышал — адресанту ответ от Короленко поступает только через пару его ходок туда-сюда из Натлана и обратно, а значит — через пару месяцев. Почему-то Алексей откладывает ответ на потом, но по ощущениям — внутри записка размером с ладонь максимум.       Он научился распознавать, где короткое, почти дежурное послание, а где — целая ода и эпический рассказ о том, как кто-то героически отстоял свое место в очереди за хлебом; где люди пишут потому, что надо, а где — потому что хотят; где выводят пером по пергаменту чуть неровно, но очень старательно — а где штампом проставляют ровный ряд повторяющихся слов.       Письма Разумовскому — на печатной машинке, а иногда, редко-редко — в другом, чуть сероватом конверте, впихнутом ему в руки исподтишка — высокая статная дама в чёрном платье с ниткой жемчуга на шее вкладывает ему в ладонь послание, пряча его под другим — Левитан кивает, и она, оборачиваясь внутрь дома, поспешно закрывает дверь.       Часто дома никого нет, и дверь открывает пожилая, но бойкая гувернантка — кряхтит, приглашает его на чай, чай с дороги-то, молодой — но Николаю не хочется переступать этот порог.       Он и так, кажется, знает достаточно — достаточно много для того, чтобы его познания назвать излишними.       Андрею письма доходят долго, из самого Мирска-то, но читает он их, поднося близко к лицу — исписано мелким-мелким ручейком, кажется, юной рукой — и когда Николай возвращается в Снежную, часто ему возвращают еще парочку конвертов — извините, господин, накладочки с логистикой — и он клеит всегда красочные марки и отправляет письма Бельского срочной почтой — за три недели управятся-то?       Один раз замкомвзвода попросил его отправить деревянные натлановские игрушки — пестрые ламы с разукрашенными шеями, в перевязанной лентой коробке — у тебя, Андрей, уже и дети есть, а я не знал? — нет, сестра на днях разродилась, а я и не повидал мальцов ещё — посылку он заворачивает в отделении в несколько слоев плёнки, не дай Архонты, развалится по пути, с их-то ямщиками — и по пути захватывает в Снежной большую упаковку ярко-красных, как новогодние игрушки, конфет, прикладывая их к посылке — «от Первого отряда, с любовью».       Василисе послания почти не доходят — Бездна её побери, эту почтовую службу, — родственники у неё в Нод-крае, и отношения с ними — а он и не знает. Василиса нет-нет да и отправит парочку весточек, а доходят ли они и доходит ли ответ — кто его ж знает.       Настёна каждый раз ему — в другой раз, в другой раз — а потом пишет товаркам, даже однажды всучила ему закрутки из — Царица помилуй, злакофрукты? уже успела?! — Настёна звонко хмыкает и обещает ему сырники на завтрак, коли доставит в сохранности — да где ж ты тут творог раздобудешь, Настён — она подмигивает.       Родители Марины всё пишут свой адрес на фонтейнском, отчего работники отделения все высказывают ему — вы как это представляете, господин, разбирать эту вязь — а почерк у них в семье, видимо, такой: убористый и одновременно витьеватый, иероглифика какая-то, но он приучивается: кажется, её маму зовут Жанин, а отца — Сент-Пьер, но когда он ввернул этот факт при диалоге, оказалось, что это адрес поместья.       Что ж, фонтейнский язык ему и без того был не по душе.       Из рук в руки, бумага против бумаги — он невольный свидетель протекания чужой жизни, но Николай Левитан любит истории: в письмах — чужая память и чужая любовь, которой он улыбается, в письмах — сокровенная искренность и хладное безразличие, и он утешает получателей очередной шуткой.       Николай Левитан любит своё дело, за исключением одного —       похоронок.       Чёрные конверты в руки ложатся неохотно и жгут ладони.       Он берёт чужую смерть с собой, проезжает с ней под равномерный шум по рельсам, бежит с ней под сбивчивый ритм дыхания — он отдаёт адресату в руки, и тот понимает всё с первого взгляда — Николай Левитан за всю свою жизнь выучил много слов, но ни одного для того, чтобы утолить скорбь.       Когда его ещё не взяли в Первый отряд, а пускали дежурным курьером по всей армии, если кому рук не хватило — он часто доносил чёрные конверты.       Сколько раз ни пройди, рука все равно неохотно тянется к звонку или стучать по дверной панели: а обязательно, говорит начальство, вручи лично — и ещё подпись собери, чтобы всё было удостоверено.       Ему открывает двери уставшая мать; ему открывает дверь вернувшийся со службы отец; ему открывает дверь держащаяся за поясницу старушку; ему открывает дверь испуганный ребёнок, ухвативший за лапку волочащегося по полу плюшевого зайца; ему открывают двери — а в них заходит горе.       Он смотрит, как искажаются лица, как люди прикрывают рот ладонью, как руками непроизвольно тянутся к шее, расцарапывая, как отворачиваются, крепко зажмуривая глаза; он смотрит, как люди начинают плакать, кто-то навзрыд, а кто-то беззвучно, сдерживая слёзы, давясь и задыхаясь — он смотрит и протягивает им планшет.       Распишитесь, пожалуйста. Соболезную вашей утрате.       Сгорбленная бабушка, прищуриваясь, попыталась разобрать текст, но так и не сумела: скорчившись, растаяла в темноте слабоосвещенной квартиры, пока он стоял на этаже в подъезде, уткнувшись взглядом в перекрещивающийся пуговицами узор на обшивке — вернулась с очками, но и они не помогли — поманила его в квартиру, извиняясь и раскланиваясь. — Прости старую, солнышко, прости, — поломанным, скрипевшим голосом пробормотала бабушка, подталкивая к нему алые тапочки, чуть отходящие от подошвы — Николай поклонился, чтобы не смотреть ей в глаза и влез в домашнюю обувь, приткнув свои сапоги в самый угол.       В квартире — перегоревшие лампочки, потому что, он догадывается, старушка до них не достаёт, даже со стремянкой — на что она ей, с такими-то коленями и спиной; бабушка ведёт его на кухню, где по-детски пёстрая в акварельных цветах плитка напоминает ему сиротский госпиталь, где на стенах — неестественно улыбчивая пастельная животина под грубо очерченным солнцем. — У меня такой же, как ты, по возрасту, внучок, — шепелявит бабушка, ставя на конфорку бунтующе визжащий чайник, — ты кушай, кушай, я же знаю, вас там почти не кормят нормально…       Голос тонет в свисте нагревающегося в чугуне пара — перед ним стеклянная, винтажная, еще с седых времён креманка, в которой — горстка разноцветных фантиков, видимо, с государственных праздников — — Милый, прости меня, зрение совсем ни к чёрту — зачитай, что там мне мой Лёнька написал? И вот, вот, держи, тебе сахарку добавить?       Ему не нужно раскрывать конверт, чтобы узнать то, что там написано — фразы всегда одинаковые и одинаково бесстыдно бестолковые, но это позволит ему потянуть время и что-нибудь придумать —       что ты придумаешь, Левитан? — Дорогая бабушка, — его голос настолько неправильный, что от него за версту пахнет ложью, но старушка глуховата, — во вторник был такой ливень, я промок до нитки, как и мой товарищ…       Николай Левитан — лжец.       Он собирает с неё подпись — всё равно не разберёт, что там нашкрябали — и уходит.       Вбирая в лёгкие свежий воздух, он закрывает лицо руками, полностью, вдыхает через прорези пальцев — оттряхивает волосы и возвращает на лицо улыбку.       Николай Левитан — лжец, но кому станет лучше от его правды?       Тело всё равно не привезут — разодрали где-то на границе с Нод-краем в клочья, а деньги просто переведут по почте квитанцией: Левитан предупредил, что «вам пришлют — это вместе с орденом за отвагу придёт».       Здесь не соврал: орден ведь тоже будет, даром, что посмертный.       Возможно, и у него когда-то будет подобный, если выпадет счастливый случай: у Николая Левитана есть одна маленькая проблема — может, он разбил много чужих сердец, и за это карма — но       слишком уж высоко он себя оценивает: для такого преступления — и такое наказание;       скажем мягко: сердце у Николая Левитана по неизведанной ему причине барахлит.       Обшивка мышц трещит по вечерам без малейшего звука, но ему слышно, как внутри аорта перекручивается, что выжатая тряпочка — когда давление нарастает, становится трудно спать, но пока что этот дискомфорт — единственный, и он может его перебороть, — особенно, если попросить Валеру или Андрея рассказать что-нибудь на ночь — под чужие биографии и монотонный баритон засыпать — самое то, главное, чтобы не снились кошмары про сибирских язв — это про двоюродную сестру Валеры, только в вольном пересказе — сам он так старается не выражаться.       Сердце так не должно работать — это не по регламенту, сказал бы Короленко, это не по уставу, выразился бы его отец, — сердце поднаторело и копирует своего хозяина — кроме одного: Николай Левитан любит двигаться впёред, а его сердце отчего-то норовит       остановиться.       Это началось с его совершеннолетия, но он списал на студенческий стресс; это началось без приглашения и неожиданно, но он сказал, что просто перепил на их последней сходке; это началось — и так девять лет кряду не хотело заканчиваться.       Он толком не знает, что это такое. Никто, по сути, не знает, что это такое — канатом сплетающиеся в солнечном сплетении веревки, которые отдают глухой тяжестью и периодически ноют, но сердце всё ещё работает исправно — военная комиссия не увидела ничего экстраординарного, на жалобы доктора разводили руками и пожимали плечами, советуя пропить курс гомеопатических таблеток, только один из них сказал: «Предполагаю, вы умрете в юном возрасте, но безболезненно». Тик-так — пропущенный такт на лентах кардиограммы, лианой сползающей из стрекочущей тонкой пилой машинки — будто чиркают по шершавому пергаменту быстро-быстро, а старый лекарь позволяет полоске бумаги сползти из его рук на пол.              Безболезненно? Возможно. Но хотелось умирать не прикованным к больничной палате, а с улыбкой на лице и в чистом поле, по возможности.       Будет смешно умереть в каком-нибудь баре, шмякнувшись лицом о дубовый стол.       Он представляет, как морщит нос отец, когда ему докладывают от столь бесчестной и непочётной смерти, у него даже наград раз-два и обчёлся, пока что! — очнись, Коля, смерть не бывает почётной, и они будут плакать, и им будет больно, ты просто хочешь об этом забыть — матушка громко сморкается в платок и причитает, что он ушёл из жизни слишком рано.       (для них всегда будет слишком рано).       Гроб нужно будет заказать заранее, у родителей совсем нет вкуса — по крайней мере, совпадающего с его предпочтениями; но он всё как-то откладывает идею в куда-то в долгий ящик, и деревянный, плохо сбитый, но покрашенный в дешёвый, но приятный глазу небесно-голубой ящик тоже откладывается, до поры до времени, пока не приспичит небесам списать его в утиль за плохие шутки не к месту и потакание собственным слабостям.       (нет, не за это: трудно признать, что умираешь просто так, ни за что).       Николай Левитан продолжает бегать, несмотря на то, что сказали так не делать: когда в солнечном сплетении закручивается тревожно-тянущая спираль, выжигающая сквозь рёбра плоть и мысли, он начинает путешествовать: чем сильнее напрягаются мышцы ног и корпуса, тем легче становится голове на плечах, тем спокойнее становится завязанный через сердце узел: удивительно, что его единственная панацея — худший яд. — Пожалуйста, не напрягайтесь. Я настоятельно советую ограничить физическую подвижность: минимальная нагрузка может продлить работоспособность вашего сердца.       Лекарь, что его принимал, такой смешной: работоспособность сердца, будто у него тоже есть график трудодней, отпускные и долгожданная пенсия — разве что последнее, верно? — но лежать в постели убивает быстрее, чем остановка ритма: он попробовал, ему не понравилось. — Я на своей практике встречал только один такой случай: сразу скажу, вам кое-где могут указать на гипертрофическую кардиомиопатию, но это другое, я не вижу у вас утолщённого миокарда. Обычный врач не заметит, да и не его в этом винить: у вас редкое отклонение, возможно, генетическое, обширной практики ни у нас, ни в Сумеру по этому вопросу ещё нет…       Все люди так или иначе тянутся к уникальности: вот она, Коленька, на блюдечке с голубой каёмочкой, забирай, кушай, не подавишься. — Как бы вам сказать, молодой человек — ваше сердце долго «перезагружается». Представьте себе уставшего барабанщика — вот, да, вижу, киваете… Предсказать остановку или предотвратить её невозможно подвластными мне и науке средствами: часовая бомба с отложенным действием, а таймер припрятан где-то внутри…       Белый халат шуршит рукавами по бумагам, вздыхая. — А сколько прожил тот ваш пациент? — полюбопытствовал Левитан, свешивая ноги с койки.       Старик повращал глазами, покряхтел, тряхнул остатками шевелюры. — До двадцати пяти. Умер, испугавшись хлопушек на день рождения.       Что ж, он уже побил его рекорд к сегодняшнему дню.       Николай кивнул, поблагодарил доктора, оставил ему на столе несколько монет — да что вы, не надо — нет-нет, возьмите, — и вышел на свежий, дурманящий своей свободой и неизменностью воздух.       Врач вслед ему произнёс то же самое безэмоционально-сухое, бестолковое слово, которое он так невзлюбил:       Соболезную.       Кислород пробил лёгкие насквозь своей лёгкостью-невесомостью, а сердце насмешливо улыбнулось и начало хаотично биться о рёбра, словно в попытке сломать их оборону.       Жизнь — это всего лишь момент между рождением и смертью, и его нужно ловить.       К тому же, всегда есть стороннее мнение: даром, что половина врачей вообще не нашли никаких отклонений, а штырь в предсердиях как торчал по ощущениям, так и остался; и пусть вторая половина сказала, что у него «нормальная для юношеского возраста» аритмия — он доверяет старику со стеклянными глазами и дырявой, прореженной бородой.       Доверяет ещё и потому, что он не один такой: лейтенант Октябрьская проводит ежегодные медкомиссии — принудительно, а ежемесячные — принудительно-добровольно, причём всегда как-то случайно — тыкнет пальцем в небо, а попадёт в обострение гастрита на почве острого лиюэйского бульона; гаркнет так, что волос седых прибавится, не дай Царица — возьмёт за шкирку и прикрепит к какому-то изощрённому аппарату для пыток.       Когда он заходил в госпиталь, и Любава начинала сверлить его взглядом, сердце начинало заходится в вое, словно из него пытались на живую что-то вытащить, без перчаток, анестезии и дезинфекции.       Он попросил её так больше не делать.       Медсестра звучно цокнула языком и отвернулась.       Любава приказывала ему закрыть глаза, но краешком он улавливал: в полосатых лентах записанного тонкой ниточкой сердцебиения она не находит ничего одобрительного. — Левитан, ты вообще чего-нибудь боишься? — спросила медсестра, хлопнув ему папкой по голове сразу, как заметила его бесхитростное подглядывание: пациента его же делом тормошить негоже, вообще-то. — Вас, лейтенант Октябрьская, — искренне признался Коля. — Особенно в медицинской форме, особенно в летние дни. Сердце останавливается от подобной красоты. — Страх потерял, — неодобрительно хмыкнула Любава, звучно шлёпнув его медицинской картой по тумбочке. — Я тебе его собственноручно остановлю, чтоб не мучался. — Я не мучаюсь, Люб. Мне всё нравится.       В этот раз Николай Левитан не лжёт.       Любава строго-настрого приказала ему глаза закрыть так, чтобы в них искорки заиграли — и если она хоть мельком увидит дёргающуюся ресницу, она его прижучит так, что потом сам не захочет из палатки вылезать, даже по праздникам — верится безо всякого труда, Любава может всё, что угодно —       у неё ледяные руки, и это не метафора —       они ледяные до продрагивающих внутри тела костей, будто прикасаешься к самому дну океана, спускаясь без батискафа и скафандра, обволакивающий, жидкий лёд — это странно, любопытно и несколько пугающе, но —       сердце успокаивающе бьётся. — Любава, проверь железо, — посоветовал ей Левитан, открывая глаза и жмурясь от режуще-яркого после двух минут темноты света. — У тебя проблемы с кровообращением. — С самого рождения, — фыркнула медсестра. — Ты мне тут рекомендации раздавать собрался, а, сокол ясный? — Спасибо за комплимент, — в ответ ворчливое «утихни». — И спасибо, Любава. Искренне.       Медсестра смотрела на него внимательно-внимательно, зафиксировавшись на одной точке — почему тебе никто никогда не пишет ни весточки, Люб?       Но ему дали не то имя, чтобы разгадывать секреты: ему достаточно своих.       Он спросил, каков шанс, что он умрет во время какой-то важной миссии, подведёт других — может, ему действительно не стоит служить, может, ему впору оставаться дома или уйти на какую-нибудь гражданскую специальность, перекладывать бумажки. Может, в счетоводы или продавцы?       Любава усмехнулась. — Не в мою смену, — коротко ответила она. — А смена у тебя со скольки до скольки, напомнишь? — Круглосуточно.       Он улыбнулся.       Ну, значит, можно было пожить еще немного?       Или ранним-ранним утром, до зарницы — или поздним-поздним вечером, когда солнце уже садится — Николай Левитан садится за стол и вытягивает из-под кровати слегка подъеденный ржавчиной магнитофон.       Фонтейнское чудо техники, прелесть человеческой мысли: Электро-импульс подаётся на считывающий стеклоферритный датчик одним нажатием кнопки, и на алюминиевой, медленно прокручивающейся ленте остаётся отпечаток звука разводами магнитного поля.       Нужно наклонить вправо, чтобы начать запись, влево — чтобы её стереть.       У Николая Левитана в походной сумке несколько десятков сухо постукивающих при движении кассет — и это только с Натлана, а в Снежной он дошёл уже, кажется, до третьей сотни — с того самого дня, когда узнал диагноз.       Магнитофон приветливо урчит своим похрипывающим шипением — ленты изнашиваются быстрее в таком климате, и сбегать бы к Народу Родников — может, залепят пролежни царапин флогистоном или ещё чем-нибудь — более того, он уже нашёл себе там новую знакомую с интересными зрачками — она тоже любит жить и, похоже, любит быстро бегать, в своём, специфичном, водном стиле — интересно, достаточно ли у него времени для того, чтобы подружиться?       Николай бросает взгляд на пустеющую кровать товарища — Виктор опять где-то шныряет и прохлаждается, но для Литвиненко день без проныривания — что для Андрея без плотнейшего обеда, одним словом, не день, а мука и казнь небесная, а ведь ему самому это только на руку: Бездна бы побрала твою интуицию и физиономию, Вить, постоянно на роже написано, что ты что-то там да знаешь — пожалуйста, мне не сочувствуй, у тебя тоже судьба нелёгкая — не нужно ему сочувствие или сострадание, потому что чужой грусти и печали уже взахлёб повидал — чем чаще они улыбаются, тем ему лучше.       Ползущая по вечному кругу лента наматывается, щёлкает, датчик дёргается — ему пора говорить. «Сегодня у нас репортаж с музыкальным сопровождением. Итак, дата — 16 июля, ХХХ год, место — Натлан, говорит Москва, на связи Николай Левитан, на улице — солнечно. Прошло пять недель, как мы добрались до новой земли. Многие жалуются на зной — товарищи, крепитесь, дальше будет ещё жарче, я узнавал. Докладываю: младший лейтенант Чехов пал жертвой аллергии — нечего подбирать неизвестные плоды с земли, младший лейтенант Чехов — да, Константин, я сейчас о вас, не одному же Василию за всех отдуваться. Младший лейтенант Вавилова, не терять расположения духа и вещей тоже не терять, мы хоть и на курорте, но без приглашения. Очаровательный платок вы давеча подбросили возле моей палатки — увы, похоже, случайно, судя по тому, как вы приняли его из моих рук и расстреляли меня двумя сотнями извинений — позвольте, товарищ Вавилова, не стоит. Наверное, когда вы это слушаете — нет, не наверное, а точно, — мы уже семья, а в семье нечего так стесняться. Лейтенант Литвиненко, я вас вижу — точнее, вижу, как вы втайне забираете одну треть предварительно заготовленного мной сухпайка. Лейтенант Литвиненко, пропуск завтрака — ваша вина, а не, как вы выражаетесь, «нечего вопить мне со своей гитарой до пяти утра». Лейтенант Литвиненко, обещаю, я на ваши слова клал … музыку, потом послушаете. Старший лейтенант Короленко, не вздыхайте так громко, я вас отсюда слышу — идите расслабьтесь, посмотрите, какая природа вокруг — и не надо на меня так укоризненно смотреть, ничего дисциплину я не подрываю. Так-так, пока прервёмся — у нас письма от наших слушателей, почитаем-ка: лейтенант Разумовский советует мне завалить х… А, пардон, господа, у нас передача 6+, подобное озвучивать не могу: и запомните, лейтенант Разумовский, угрозы уголовно наказуемы и в том злополучном инциденте я никоим образом не замешан. Если мне и нужно рот закрыть, то вам — впрочем, неважно, опустим, у нас ещё весточки с полей: Наталья, просите поставить для вас «Надежда — мой компас земной»? Мои похороны назначены на понедельник, приходите все обязательно, будет весело, конкурсы и тамада — Валера, прошу, только без речи, я не хочу, чтобы все плакали, Настёна, с тебя селедка под шубой, хочу по-праздничному. Покидайте мне в могилу цветочки, что ли — а лучше деньги. Похороните меня в тонне золота, повесьте на грудь табличку «проклинаю тебя на вечные страдания», и пусть Похитители сокровищ испугаются. Кхм-кхм, передаю абсолютно анонимное сообщение: «Лизавета, сегодня я тобою полностью очарован, впрочем, как и всегда». Владимир, можете не благодарить, но от парочки поместий в столице я бы не отказался. И одно — обязательно с бассейном, без бассейна принимать не буду. Лейтенант Октябрьская, всем клизму за мой счёт. А теперь — обратно к срочным новостям: младший лейтенант Спасская подозревается в распространении сплетен сомнительной достоверности. В качестве наказания предлагаю трёхдневное перевоспитание у старшего лейтенанта Короленко. Интенсивное. Извините, меня понесло. Впрочем, все равно первым это будет слушать либо Витя, либо Лёша, либо моя мама — мам, извини, все остальные — вам прощаю. С вами был Николай Левитан, лейтенант Первого отряда, первый парень на деревне, филантроп, агент курьерской и дикторской службы и просто хороший человек. Перед тем, как я сыграю специально для вас свою любимую балладу — и да, Вить, специально для тебя сфальшивлю — спасибо, Первый отряд, командир — и вам — вам большое спасибо. С любовью, ваш Коля».       В носу щиплет и дразнится саднящая колкость — неважно, на записи всё равно слышно не будет, а он из раза в раз всё равно будет улыбаться — и пусть небеса думают, что очень хорошо над ним подшутили, а он и оценил. Он поднимет им самооценку, а пока поднимет со смятой постели гитару — вечную, верную спутницу, которая точно бы с ним рассталась, будь она человеком: струны послушно дёргаются под пальцами, и он зажимает другой рукой барре — не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — они послушают от него что-нибудь нежно-лиричное.       И всё равно, когда судьба наказала ему умереть — когда его не станет, его голос еще долго будет звучать в ушах Первого отряда — и куда бы они ни пошли, он пойдёт вместе с ними.