чуть-чуть правдивые сплетни

дивертисмент III: «самое дорогое, что у меня есть»

Двадцать один год назад до начала основных действий

      День мерзотный, пакостный и во всех смыслах пренеприятный. Одним словом, полное говно.       Он отпахал смену, вернулся домой только для того, чтобы сменить полностью почерневшие от некачественной кожи ботинок носки, откинулся на изголовье дивана, чтобы хоть немного разгрузить шею, а потом шальная мысль стрельнула в голову —       и Герман Разумовский, дёрнувшись, перепроверил наручные часы.       Времени было впритык, потому что, похоже, он успел провалиться в полудрёму, и до Центрального Отделения Банка Северного Королевства ему нужно было успеть добраться за полчаса вместо положенных пятидесяти пяти минут.       Как назло, разумеется, в тот день перекрыли парочку центральных улиц, чтобы по ним прокатился кортеж какой-то особо высокопоставленной и особо охеревшей особы.       Выходит господин Разумовский из собственного скромного дома спешно, на ходу поправляя пиджак и то и дело бросая взгляд на часы. Ушлый ублюдок Панталоне не даст ему и секунды скидки, потому стоит поторопиться. Маршрут выскоблен в голове, вырезан на корке головного мозга, и однообразные панельные домики-близнецы спального района мелькают серым калейдоскопом, вытягиваясь вверх своими застеклёнными балконами, словно бы стараясь показаться круче и значительней, чем они есть на самом деле.       На оживлённом перекрёстке Герман внезапно останавливается, заслужив негодующий гудок клаксона от извозчика, извернувшегося в изящном манёвре, чтобы не сбить пешехода —       …Кира просила забрать Володю из садика.       Ещё в шесть часов вечера — он немного замотался и забыл, да, он виноват, и, прикусив нижнюю губу, Герман Разумовский бросает нервный взгляд на часы: без двадцати пяти минут восемь, и стоит часовой стрелке завершить полный круг, это заведение для малолетних закроет свои двери, нянька вызовет жандармов и непременно настрочит какую-нибудь кляузу на лишение родительских прав — воспитательница, стервозная сука, была мерзкой шалавой, бывшей гувернанткой какой-то там дамы, сосланной за воровство, и явно хотела получать на руки куда больше, чем скромные государственные выплаты — а он не дал ей на лапу из принципа.       Ну и потому что особо давать было неоткуда, давайте так.       Этой бабе ничто не стоит настучать на него полицаям, а им — ничего не стоит навесить на него какое-нибудь алкогольное опьянение, безалаберное отношение к ребёнку и все остальные мнимые пункты, которые им тоже очень-очень нужны, чтобы положить лишней моры в свой бездонный карман. Мерзостные взяточники.       …и Володе, наверное, может быть страшно. Вообще-то пацан ничего не должен бояться, даже будь ему четыре года — так взращивается характер, но он не терпит ни детских, ни женских слёз лишь по той причине, что совершенно не знает, как себя при них вести.       …он везде успеет. Точно успеет: быстро перебежать перекрёсток, свернуть за угол у давно закрывшегося ресторанчика и нестись так, чтобы холодный воздух расцарапывал горло и лёгкие, чтобы сердце разгонялось до предельных мощностей, а ноги не скользили по заледеневшему тротуару — следующий поворот кажется невообразимо далёким, и, наконец прошмыгнув за какой-то старушкой во дворы, Герман распугивает мамаш с колясками и безбожно перелазит через витой железный забор, разорвавший ему кожу на предплечье с тыльной стороны вытянутой, кровящей полоской.       Сквозь стиснутые зубы он выругивается и, задыхаясь от вонзающегося иглами в лёгкие воздуха и пульсации где-то в районе печени, спешит к облупленному крыльцу, над которым висит уже давно истекшая из срока годности гирлянда, поздравляющая с первым сентября.       На кой хер детсаду вообще это первое сентября? Чему они их тут учат — башенки из колечек собирать и отличать ежа от вилки? Еблатория сплошная.       Сомкнув свои нитки-губы, воспитательница, с мордой, натянутой до жопы при помощи тугого пучка, вываливает на улицу сына и поджимает губы ещё сильнее, пока те окончательно не скукоживаются. — И вам не хворать, — цедит Разумовский, обхватывая ребёнка за талию и усаживая к себе на плечи.       Так будет быстрее добираться. Бежать, наверное, обратно не получится, но он точно ус п —       ближайшая колокольня отбивает свой глухой звон.       …может быть, они закроются чуть позже. Надо поторопиться, может, ещё не все ушли, а значит, всё ещё будет хорошо —       опустив голову на грубую, грязно-серую плитку, Герман почти машинально передвигает ногами, перебирая в голове множество гипотетических вариантов и тщетно пытаясь отогнать критически важные расчёты. — …и там мы с ребятами построили очень-очень высокую башню. И у нас есть ещё эта крутилка на заднем дворе, знаешь, пап —       …здесь нужно будет повернуть налево, через площадь, по прямой, под взором невъебически огромной колонны, что само небо, кажись, царапает, и все такое одинаковое, такое бездушно-пафосное и неживое — вон, забили первые этажи своими роскошными, элитарными лавками, а всех жителей сверху выкурили, потому что с таким наплывом туристов, пусть и внутренних, по большей части, спокойной жизни не будет — достал его этот город, и всё в нём достало, и не хочется не то, чтобы идти куда-то — даже ползти не хочется. Вот просто лечь прямо тут и сгнить побыстрее, пожалуйста, потому что бесконечный цикл неудач его, скорее всего, никогда не оставит. — …и я даже смог перевернуться на качелях — у нас это называют «солнышком», круто ведь, правда? и в общем —       …конечно, он всё равно так не сделает, размышляет Герман, с силой закусывая уголок рта. Он будет работать до тех пор, пока не откинется окончательно, потому что всё ещё верит в — в себя, наверное. В кого тут, блять, ещё верить — в божью милость? С хера ли.       …когда он добирается до пункта назначения, двери высокого углового здания, надменно взирающего на мостовую и вяло протекающую речку, уже закрыты.       Достопочтенный старик, усатый швейцар, доходчиво объясняет ему, воспроизводя одну и ту же фразу:       Прошу меня простить, уважаемый господин, Банк Северного Королевства откроется только завтра, в восемь часов утра по столичному времени.       Если у вас есть карточка премиального клиента, предъявите её, пожалуйста.       Как заведённый, дедуля талдычит одно и то же до тех пор, пока у него самого не сводит челюсти, и хочется хотя бы дыру Дельцу в его заведенье проделать, чтоб не так выпендривался, но сын у него на плечах огорчённо замолкает, и, кажется, всё никак не решится у него что-то узнать. — Ничего не бойся, — советует ему Герман сквозь стиснутые зубы, проглатывая тяжёлый вздох и отворачиваясь от тошнотворно смеющихся над ним кариатид. — Никого и ничего никогда не бойся. Папа никогда не даст тебя в обиду.       Сын быстро успокаивается — молодец — и послушно кивает.       Так и надо.       Ничего не произошло.       Перебирая губами, Герман Разумовский высчитывает, что только что продал Дельцу ровно семьсот двадцать дней собственной жизни в погашение долга.       …невелика — потеря.       …       …ему кажется, что он должен был успеть — по всем подсчетам выходило, что так, и дело тут совсем нечисто, но не станет же Предвестник подкручивать городские часы для того, чтобы выбивать из несчастных долги.       …       …сам виноват в собственной нерациональности. Пошёл на поводу у неоправданного беспокойства и получил достойное наказание.       …как же так вышло, спросите вы?       Герман с вами таким точно не поделится, поэтому я перескажу этот эпизод вкратце.       Этот человек и так потянет потом достаточно времени.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

      Итак, отметим сразу: несмотря на то, что — ха-ха — у данного субъекта крайне невовремя и крайне кровожадно умер отец (только давайте не будем тратить время на лирические отступления, их тут и так воз и маленькая тележка!) — можно сказать, что по жизни ему очень-очень везло.       В конце концов, жизнь-то у него окончилась вполне неплохо, верно? Думаю, все мы согласимся с тем, что плакать куда удобнее в первом классе, чем на велосипеде, и не будем разводить лишние сентенции.       Так вышло, что в одной из мануфактур, где трудился наш бедолага, у хозяина сильно-сильно заболела бедняжка-дочь. Нужны были ей денюжки на лекарства, а такие, что обороты мануфактуры не позволяли: вот и приходилось её отдавать за бесценок.       Мануфактурка та зарабатывала ударными механизмами и пружинами, порой перебиваясь магазинами к местным ружьям, и, несмотря на скромный вид, забивала вполне себе немало, но и хозяин староват уже был, и дочь делом заниматься не хотела, прихворала, к тому же —       в общем, наш дорогой и сообразительный друг понял, что работать ему на дядю надоело, и настоящая золотая жила лежит в бизнесе. О, стоит, наверное, отметить, что его так и не проработанная травма, очевидно, велела его душе клониться в сторону кузниц и всего того, что с оружием было связано — но кузниц на дороге за бесценок не валялось.       Стоит отметить, что и бесценок был таким, что тогдашнему Герману Разумовскому был совсем не по зубам. Ему нужно было содержать себя, супругу и ещё как-то пытаться перед ней выпендриваться — позвольте, его никто не просил, но кто ж этому дураку мозги вправит?       Он знал, на что шёл, когда разглядывал объявление Банка Северного Королевства.       Основное здание, на нём же и изображенное, стояло на углу набережной и боковой улицы, словно бы красуясь, развернув к безликой глади воды свой главный фасад. Каменный массив тёплого, серо-песочного оттенка поднимался ввысь на пять этажей, как неторопливый и монументальный гигант, поднимающийся с колен: весь будто бы высеченный из единой, цельной глыбы, облицованный грубым рустом, весь из крупных блоков с глубокими швами. Треугольный, почти что демонстративный фронтон с перекрещенными колосьями, символизирующими изобилие, плохо согласовывался с похожими на него крестьянско-агитационными плакатами, но молот на фоне раскинутых крыльев на его фоне хорошо разграничивал одну символику от другой.       Верхние этажи строго взирали на пришедших рядами высоких окон в обрамлении пилястр, и лепные гирлянды не скрашивали их угрюмый вид; стекла, что были на уровне глаз мимо проходящих, отражали равнодушно-серую гладь Невы и общую серость граждан, что обивали пороги сея заведения ради пары звонких монет.       Много лет тому назад Герман Разумовский зашел в прохладный полумрак главного операционного зала, простучал каблуками по мраморному полу в бело-чёрную шашечку к кассам за тяжелыми деревянными барьерами с латунными решетками, минуя и «Вексельный», и «Депозитарный» отделы, и выстоял долгую и разношёрстную очередь к «Кредитному».       Голоса просящих звучали глухо, будто те молились в храме, когда выпрашивали ещё несколько дней рассрочки, и шорох перьев местных клерков заглушал эти стонущие мольбы.       Когда наш с вами герой выдвинул свои требования, регистраторша в тёмно-бордовой жилетке нажала пару кнопок, безэмоционально перебивая все его уточнения своими наводящими вопросами, и, выкачав всю личную информацию, попросила его дождаться сопровождения, потому что его случай был особым.       Его проводили по широким, каменным лестницам наверх, и каждый шаг сопровождался сухим взглядом безжизненных портретов всех Министров финансов, что успели смениться за эти века; тяжёлые шторы цвета бордо впитали в себя весь свет, а его усадили прямо под ними, на кожаное кресло прямо напротив портрета государыни.       Хотела ли она ему что-то сказать? Вы думаете, Царице не плевать на своих подданных?       …простите мне мою несдержанность.       Так вышло, что его пригласили лично к Девятому из Одиннадцати. Возможно, у того был нюх на предприимчивых людей, возможно, он продал душу Бездне за возможность знать будущее наперед, возможно, у него просто выдался свободный день и захотелось самолично поглядеть на лица бедствующих граждан, упиваясь собственным капиталом и величием, а, возможно, у данного господина просто закончилось время.       Думаете, я вам так сразу и скажу?       Знать нужно лишь следующее: Герману Разумовскому подали прелестнейший чай из долины Чэньюй, насильственными «угощайтесь-угощайтесь» подпихнули изящное блюдце, подвезенное на миниатюрной тележке, где сочно поблескивал на солнце сахар песочного фонтейнского печенья, свежеиспечённого; и под тихую музыку скрипки господин в очках тонкой оправы добро улыбнулся, прикрыл глаза и попросил ассистентку положить перед дорогим гостем бумаги. — У нас, понимаете ли, нет совершенно никакого разрешения на то, чтобы выдавать такие суммы без существенного залога, — сообщил темноволосый мужчина, сочувственно покачав головой и вдобавок опечаленно вздохнув. — Понимаете, нужно поддерживать ликвидность, надёжность, покрытие капиталом и фондоотдачу — ещё и где-то находить маржу в столь непростое время… Конечно, не бедствуем, уважаемый господин — как вас, — а, точно; да, прошу меня простить, господин Разумовский, но Банк Северного Королевства ничем не может вам помочь.       Тогда бы и не случилась столь прелестная и одновременно трагичная история, с которой я имею честь вас познакомить.       Однако, наш добрый знакомый не преминул, чуть пораздумав, сложить ладони треугольником, и, медленно покачав головой, добавить: — …но если Банк Северного Королевства не может — то могу лично я.       Увидев заинтересованный взгляд своего собеседника, скрывавшийся под пеленой явного недоверия, господин Девятый из Одиннадцати мягко улыбнулся и попросил налить себе ещё немного чая. — Правда, условия немного особенные — но я предлагаю вам их не потому, что как-либо сомневаюсь в ваших способностях, господин Разумовский. Напротив, мне кажется, что вы более, чем способны преуспеть — а я люблю инвестировать в дружеские связи и с удовольствием поддержу вас в ваших начинаниях всего лишь за небольшую плату.       …дети, всегда читайте то, что написано мелким шрифтом.       И каким бы скучным и сухим ни показался вам текст договора — всегда дочитывайте его до самого конца.       По рукам?       …хах, простите-простите. Так вот, вам, наверное, интересно, что же там содержалось — или же, если вы были внимательными и хорошенько меня слушали, то вы уже догадались, в чём здесь дело.       Особые договоры у господина Девятого из Одиннадцати были двух типов: на органы (для его дражайшего коллеги) и — на дни жизни.       Пеня начислялась с часа наступления просрочки и равнялась       одному дню жизни за каждую минуту, которую вы оставались в должниках.       Вносить плату заранее запрещалось. Только день в день.       И как-то так случалось, что в тот самый день с должниками господина Девятого из Одиннадцати постоянно что-нибудь приключалось! Представляете себе? Вот это уж действительно шокирующее совпадение. Как же я сочувствую этим несчастным.       …господин Девятый из Одиннадцати, увы, немного просчитался.       Он искренне и очень сердечно рассчитывал на то, что пришедший к нему господин Разумовский успеет умереть или хотя бы состариться до того, как выплатит ему полную сумму под действительно людоедский процент.       К величайшему удивлению и разочарованию господина Девятого из Одиннадцати, этого, как мы уже знаем, не произошло.       А вот господин Разумовский искренне и очень сердечно рассчитывал на то, что ему не придётся отдавать годы своей жизни какому-то чересчур уж ушлому на вид коммерсу.       И это тоже, как мы уже знаем, не случилось.       …ведь казино всегда выигрывает.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Как всё началось?

      Забавно.       Нет, правда забавно.       Познакомились они в условиях, что пророчили им куда более плачевное будущее, чем лет так двадцать пять назад — а в итоге привели их к тому, чего сейчас они не имеют.       Ему было сколько там — восемнадцать? Девятнадцать? Отца убили совсем недавно, но дата, выжженная внутри черепной коробки, услужливо забывалась ровно до момента своего наступления — он смотрел на календарь и вовсе пропускал этот ноябрьский день так, будто бы его и не существовало вовсе.       Тогда на дворе был апрель. Настоящий весенний апрель — его мартовский брат уже почти подчистую убрал с дорог подтаявший лёд и снег, смешанный с грязью, и дороги, и почва казались не мерзотно-слякотными, а впитавшими в себя влагу ровно в той мере, что им была необходима — сытыми. Мир вокруг отъелся за плодовитый март и был сытым, а это — самое главное.       Его вахту тогда перенесли — не пришлось тащиться аж до Новостова на какие-то подработки — вроде как что-то в шахтах. Они путались в голове, как перемешанная колода карт, и только с пробуждением он вспоминал, куда ему нужно тащиться в этот раз — поднимал задницу с дивана и тащился.       Спал он либо недостаточно, либо чересчур, и так изо дня в день — после тяжёлой смены тратил по двенадцать часов на бесполезное валяние, приткнувшись лицом в подушки, а когда выходил на пару часов поменьше — тупо пялил перед собой в стену, не имея ни малейших сил, ни желания приступить к какой-то более адекватной деятельности.       Однажды во время таких посиделок взгляд упал на заляпанное смолой зеркало — вся дешёвая позолота с него облезла, как мех с шубы барыни, которую неосторожно оставили на лето в неугожем для того месте — и оттуда на него воззрилось какое-то лохматое, небритое чудовище.       В принципе, пойдёт, решил он — до первого шуганувшегося его на улице мальчишки-курьера, что чуть не выронил свою поклажу, столкнувшись с ним плечом — Герман было подал ему руку, чтоб тот смог подняться и перестать морозить себе жопу — но тот, вскочив, что-то нескладно пробормотал и, натянув козырёк поглубже, удалился.       Вовремя подкравшаяся вывеска парикмахерской звонко постучала по стеклу своей кованой оправой.       Вместо того, чтобы в кратчайшие возможные сроки просто по-быстрому обкорнать себе волосы, Герман Разумовский встретился с непреодолимым препятствием в виде нерешительной девушки, мастер которой то как-то хитро подбирал, то вновь распускал ей волосы, что-то попутно уточняя.       Занимала эта процедура больше положенных пары минут, и в ответ на его негодующий взгляд девочка-стажёрка сложила руки в молитвенном жесте и прошептала «ещё совсем немного, пожалуйста, и мастер освободится». — Вы уверены, что мне подойдёт? — неуверенным и более, чем просто вопросительным голосом интересовалась его соседка, как-то печально разглядывая собственное отражение. — Моё мнение таково, — чинно отвечал пожилой парикмахер, терпеливо стоя с раскрытыми ножницами над головой посетительницы. — А-а отрастать долго будут? — Всё индивидуально: боюсь, я не могу знать точных цифр. От двух до шести лет в среднем.       Светловолосая клиентка с распущенными прядями до самой поясницы коротко ахнула и прикрыла рот ладонью.       Семеро, да режь ты уже свои патлы, ну сколько можно?       С явным неудовольствием Герман Разумовский поднял взгляд на поцапанный циферблат, разместившийся ровно посередине стены между двумя зеркалами: освещение здесь ещё и было такое убогое, снизу вверх, что всё лицо сразу же осунулось и демонстрировало все признаки давнего недосыпа.       На смену — первую из сегодняшних двух — он успевает хотя бы потому, что она на полставки, да и, в целом, назначена им самим себе же. Нужно решить парочку вопросов с одним потенциально любопытным делом — может, оно во что-то и выльется.       В конце концов, не работать же всю же жизнь на дядю. Кто вообще этим занимается?       Неугомонно-неуверенная посетительница продолжила третировать мастера своими идущими по кругу вопросами, и шатенка-стажёрка в качестве извинения едва не пролила на него горячий чёрный чай.       Восхитительно, блять. — Вам — идеально со стрижкой, — наконец вмешался в затянувшуюся одностороннюю дискуссию Герман, повернувшись в сторону соседки и постаравшись не корчить недовольную рожу. — Д-да? — несколько помедлив, девушка помяла в ладонях края надетого на неё фартушка и сглотнула. — Не знаю. За всю жизнь мне довелось стричь лишь кончики, и поэтому решение даётся мне с трудом. Приношу свои сердечные извинения за доставленные неудобства.       На последней фразе она учтиво склонила голову и снова бросила взгляд в зеркало. — Хорошо, что вы хотя бы это осознаёте. — Прошу прощения?!       Девушка, вспыхнув, сузила взгляд и безуспешно попыталась вызвать в нем какое-то раскаяние.       Зря только время тратит. — Режьте, прошу, — отвернувшись с гордым смешком, заявила девушка, задрав нос. — И если дело выйдет плохо — учтите, всё на совести этого молодого человека. — Переживу, — отозвался Герман, и пожилой мастер, вздохнув, попросил его соседку немного подождать и провёл стажёрке небольшой инструктаж по поводу того, как не оставить сидящего впереди в кресле лысым.       Разумовский надеялся, что стажёрка инструктаж прослушала внимательно, потому что по её вытянувшемуся лицу что-то это было нихера не видно.       К его счастью, девушка, прикусывая губы и пыхтя, все-таки кое-как справилась с этой простейшей задачей, и, смахнув с плеч обломанные кусочки волос, Герман поднялся с кресла, ещё раз отряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и направился оплачивать сей достойный труд в тот самый момент, когда нерешительная дама тоже закончила со своими эстетическими преображениями.       …ещё короче надо было, чтоб прям под мальчика — но и так ей, в целом, пойдет — сойдет, то есть.       …Если у этой дуры проблемы ещё и с оплатой возникнут, он её просто на месте прибьет.       «Ох, а вам монетами? А лучше мелочью или крупными? Или купюрами? Ах, может, чековой книжкой?» — мысленно передразнил её Герман, наблюдая за тем, как девушка копается вначале в маленьком кошелечке, а затем рыщет по карманам, сбивающимся тоном прося чуть-чуть подождать. — Если скажешь, что нищая, так и быть, помогу.

(Выпендривался он совсем зря: вообще-то, Герману Разумовскому самому бы дожить до следующей зарплаты, но желание побесить выбесившую его даму было сильнее любой рациональной мысли).

      Девушка, взмахнув своими огрызками прядей, резко повернулась к нему лицом, пораздувала ноздри и, изобразив более или менее приличное выражение лица, тихим голосом промолвила: — Да, у меня действительно есть некоторые проблемы: боюсь, часть моры я оставила дома, — она сделала многозначительную паузу, заставив его в предвкушении усмехнуться, — но, знаете, господин… А не отправиться ли вам на-       Девушка оборвала саму себя, обиженно покраснела и развернулась, принявшись уточнять у усталых владельцев то ли условия рассрочки, то ли возможность отработки долга, и, похоже, приняла твёрдое и волевое решение торчать у кассы как минимум три часа.       …стрелки циферблата потащились вниз, и у него уже не хватало терпения на писк этой мадамы, не дающей честным (и не очень) людям и возможности расплатиться. — Сколько всё стоило? — мастер поднял на него обнадёженный взгляд и пробормотал что-то там про двадцать две тысячи моры (в сумме).       …скока?!       Простите, а не дохера ли стоят эти ваши женские приблуды, размышлял Разумовский, постаравшись не с кривым лицом выложить деньги на стол.       Как будто бы весьма и весьма дохера, учитывая, что от оказанной ему услуги там было процентов десять.       Решение повыебываться было, конечно, чересчур опрометчивым, поскольку он и сам был несколько… в плачевном финансовом положении.       В переводе на народный снежнайский это означало, что он только что просрал мору в никуда и теперь будет добираться до пункта назначения пешком (или зайцем, что тоже вполне себе вариант).       По крайней мере, там будет, чем поживиться, да и Колян наверняка подкинет что-то к обеду. Голодным не помрёт, а остальное не так важно.       Нерешительная девица, которую он попутно ещё и случайно (и наполовину намерено) задел плечом, пролепетала что-то себе под нос, и Герман, разворачиваясь к выходу, едва-едва закатил глаза.       На смене всех ждали к одиннадцати, и он и так потерял лишние полчаса и прибудет только к обеденному перерыву: впрочем, именно тогда их всех, в одинаково грязной форме, и замечали, так что взыскания можно будет и избежать.       Запустелая остановка в паре сотен метров от этого неблагополучного парикмахерского места выглядела такой же непримечательной, как и все её товарки по несчастью: покошенная и замацанная голубиным помётом лавочка, чуть облетевшая с краёв; переполненный мусорный бачок, приютившийся в самом уголке, весь загаженный и окружённый пожухшими бычками; скошенная и перемазюканная каким-то дерьмом табличка с расписанием, державшимся на последней петельке и не соответствовавшим действительности.       Район злачным не был. Он был рабочим, и поэтому мимоходом Разумовский отметил, что дамочка, с которой ему не посчастливилось встретиться, отличалась от общего контингента точно так же, как рожа буржуя отличалась от морды крестьянина.       Заблудшая овечка. Точнее, овца.       Отчего-то она проследовала за ним, притом ещё и молчаливой и чрезвычайно озлобленной, как-то можно было считать по надувшимся щекам. Бегло пожав плечами, Герман предпочёл её проигнорировать и на всякий случай чуть пододвинулся влево: мало ли, шизанутая истеричка решит пырнуть его какой-нибудь своей заколкой в бок.       Уж чересчур напоминала она мстительного духа: вся облачённая в длинное, почти сектантское платье, застёгнутое на все пуговицы до самого верху; тащила за собой, отбивая по мостовой сухое «цок-цок», маленький чемоданчик, так ещё и пыжилась как-то негодующе задрать на него голову и в душе, видно, обматерить.       Или, быть может, познакомиться. Такой вероятности отменять нельзя было: всё же девки не раз и не два подходили к нему с застенчиво-робкими требованиями сводить их куда-то на свидание, а некоторые из них даже на деликатный посыл на все четыре стороны как-то приторно ахали и краснели.       Одна из них однажды даже что-то там провздыхала наподобие «ах, какой неприступный мужчина», и с какими-то корыстными намерениями наклонилась вперёд так, что у неё грудь едва не вывалилась из и без того тесного корсета.       В общем, если эта — такая же, то можно будет как-нибудь по-быстрому от неё слинять и избавиться. На отношения у него времени нет, а на быстрые развлечения — сейчас нет желания.       Рывком затормозив, прикатил с надрывным звоном колокольчика рогатый трамвай, и толпа с передней платформы ссыпалась на землю, ворча и кучкуясь; растолкав пару неумёх и особо неторопливых юношей, Герман ухватился за поручень и успешно миновал пузатого кондуктора, юркнув внутрь вагона.       Под дутой крышей вагона третьего класса, задыхаясь от потной буржуйки, хватались за ремни-петельки юные белотелые гимназистки, пятясь в угол своим голубиным гнездом; несколько рядовых в стандартной форме, высунувшись в окно, раскуривали одну сигару на всю компашку; ушлые дети подрезали кошельки, а запах дешманских духов с оттенком туалетной розы переплетался с душком потёртой кожи и мокрого меха.       По полу ползли слизни-отпечатки чьих-то подошв, и, оперевшись на стенку и почувствовав, как металлическая балка неприятно упирается в поясницу, Герман Разумовский попытался немного поспать. Да, спать стоя ему тоже приходилось, причём часто, а от пропуска нужной остановки защищал тревожный, почти звериный инстинкт, заставлявший распахнуть глаза ровно за пять минут до выхода.       Поспать не удалось. Стоило ему закрыть глаза, как какая-то девка, ойкнув и всхлипнув, как то им и причитается, тихо прошептала какие-то вялые «прошу меня простить», быстро перешедшие в неразборчивое шипение.       Приоткрыв один глаз, Герман зафиксировал перед собой всю ту же надоедливую даму из парикмахерского кресла.       …она что, из этих? Ну, как их там — свихнувшихся преследовательниц. Конечно, ей можно для надёжности и вдарить, чтобы не вздумала доставлять неприятностей, но — но, в общем, женщин он за всю жизнь ещё не бил и начинать как-то не хотелось.       Оставалось только разъяснить ей научно-популярно, почему так делать не стоит. — Послушай сюда, — начал было Герман, но быстро оказался перебит настойчивым таратореньем: — Знаете, вы — вы простите, конечно, но, хоть вы мне очень не нравитесь, я не могу не принести вам свои благодарности. Полной суммы, у меня, к сожалению, не найдётся, но прошу принять хотя бы это.       Довольно-таки настойчиво девушка едва не ткнула ему в грудь каким-то микроскопическим кошелёчком с вышитым цветочком, который уместился бы ему в одну ладонь и место ещё б осталось.       Что она там носила? Мелочь, собранную с паперти? И —       и в смысле не очень понравился? Даже не так: «очень не понравился».       «Ну и шла бы тогда, куда шла», мрачно прокомментировал Герман, молча смерив горделивую мамзель скептическим взглядом. — И я видела, что вы ещё не заплатили за билет, — почти стукачески заявила дама, поджав губы и ещё пару раз помахав у него перед носом своими скудными сбережениями. — Я могу заплатить за двоих, и тогда частично долг будет погашен. — Ну иди, заплати.       Немного оторопев, дама, как-то неприязненно на него покосившись, почапала в сторону маленьких коробочек, подвешенных на латунных поручнях: эти нововведения пока были только в столице, и в жадную прорезь нужно было либо закинуть нужное количество монет, либо приложить к панели социальную или проездную карту.       У дамы, видимо, ни того, ни другого, ни мозгов не завалялось, поэтому она глупо тыкалась вокруг, стыдливо извиняясь перед парочкой газетных разносчиков, что негодовали по поводу образовавшейся очереди.       Вздохнув, Герман вытащил её за локоть, попутно едва не сметя с пути какую-то старую кошёлку, что едва не подняла вой на всю округу. — У тебя что, проездного никогда не было? — сообразил он, поймав рассеянно-смущённый взгляд новой знакомой, упёршийся в угол где-то между ним и терминалом. — Б-был, — возразила она, надув губы, но быстро стушевалась. — Ну и ладно, не был. Больно ты догадливый! — Хочешь жить — умей вертеться.       Нараздавав вдоволь полезных советов, Герман, вздохнув с максимально явным недовольством, полез в карман за кошельком.       Да дело было не в том, что ему было жалко.       Нечем ему было платить. За себя даже, кажется, наскрести с трудом получится, потому что решил зря повыпендриваться, куда уж тут за эту даму в беде… И на кой хер прицепилась вообще со своим «отданным долгом», если только лишних проблем докинула?       Неловко. Неуютно. Неприятно. Мужчина должен быть сильным и независимым, должен содержать семью и всегда платить за женщин. Потому что… потому. На самом деле какого-то мало-мальски вразумительного объяснения не было, поскольку в нынешние годы некоторые леди спокойно давали фору зазнавшимся господам, и на ополоумевшие рожи этих недоумков было приятно даже поглядеть — старые, что ли, привычки-порядки. От джентельменства от был далек так же, как дворянские сынки — от чего-то хоть сколько-нибудь человекоподобного, поэтому об этом и речи не шло — но как-то этих больно немощных девиц оставлять в беде — нехорошо, что ли? Признак малодушия, скупердяйства и слабости — а слабость — это величайший земной порок. — Просто расскажите, как это делается, — даже с каким-то вызовом бросила ему девушка, требовательно помаячив своим кошелёчком ещё раз.       Хотела ли она его вызволить из неловкой ситуации по доброте душевной или просто выпендривалась, было, наверное, не так уж и важно, и сквозь стиснутые зубы Герман Разумовский с неохотой процедил несколько полезных советов. — А просто у кондуктора можно? — полюбопытствовала, видимо, так ничего и не усвоившая дура, и он устало кивнул.       Для сна оставалось только четыре остановки.       Его компаньонка, гордо задрав подбородок, прошла вперёд, напоследок окатив его с ног до головы надменно-презрительным взглядом, и, выудив из своей конфетной сумочки маленький мешочек, благородным движением достала оттуда пару золотых монет. — Два билета, прошу вас, — крайне учтиво обратилась она, и от такой учтивости, кажется, оторопел не только кондуктор, но и весь вагон, который вдобавок нехило так шатнуло на рельсах.       Мужчина в тюбитейке отслюнявил ей два талончика, которые леди, проморгавшись, осторожно приняла в ладонь. — Прошу, — с явным довольством заявила она, протягивая ему руку так, словно ей её целовать за такие подачки надо было. — Примите ваш билет, господин. — Принимаю, — вяло согласился Герман, всосав в себя побольше кислорода. — Должны будете, — безапелляционно добавила дама, стоило маленькой бумажке коснуться его руки. — Под пятнадцать процентов, с помесячным начислением.       Он еле-еле сдержался от того, чтобы прыснуть — слишком уж много эта незнакомка о себе думает и слишком многого хочет.       Да щас там. Он до этого в десять раз больше за неё выложил.

      (Несмотря на столь явные внутренние возражения, Герман Разумовский так-то, от сделки не отказывался. Получается, что по истечении тридцати одного года, что прошли с того дня, он оказался в неоплачиваемых долгах на сумму

3 600 000 000 000 000 000 000 000 моры, что более кратким образом выражается в

3,6 септиллионах моры.

Агрессивные месячные проценты за долгий срок даже трёхзначное число способны превратить в астрономическое.

Будьте благоразумны).

      Ну и фифа.       Пора было двигаться к выходу: где-то между вторым и третьим классом народу было всегда поменьше, и шанс вывалиться из трамвая вовремя — побольше, потому Разумовский, уверенный и непоколебимый, как военный крейсер, принялся рассекать сгрудившихся дам в шляпках, округлившихся, румяных барыг и прокуренных рабочих, и его новоприобретённая компаньонка отчего-то решила к этой одиночной процессии присосаться.       Да ладно. Сама ж как щепка: если надо, то и через окно на улицу пролезет.       Они миновали сквозной вагон, и где-то на перемычке он её успешно обогнал, едва ли не показав язык — в этом приключении было что-то настолько ребяческое и бестолковое, что сдержаться было невозможно, и возмущённая дама, растерявшись, не ответила ему тем же.       Трамвай пропыхтел свой тормозной сигнал, заскрежетал металл колёс о рельсы, закладывая уши, и, пошатнувшись, путешествовавшая с ним леди едва не улетела куда-то в дальний угол, но доблестно удержалась на ногах, всего-то вмазавшись лицом в хорошенько так заспиртованного дядьку.       Тот бодро проблеял что-то одобрительно, и, пискнув, дамочка подпрыгнула к нему поближе, стукнувшись затылком о его ключицу.       Вот, уже начались воинственно-преступные посягательства.       С усмешкой откозырнув ей, Герман Разумовский выпрыгнул из вагона, отряхнулся и, не оборачиваясь, направился к гудящей фабрике, заливавшей небо свинцовыми тучами дыма, выстраивавшимися в небольшой смерч.       …смена прошла так же, как и обычно, немного обдав его жаром стучащих механизмов и потом трудяг, и никому даже, благо-то какое, не отрезало палец. Только тяжелый, насытившийся углем воздух осел ему на плечи, да и брови впитали в себя печной дым, но сегодня — без травм и ожогов, а значит, можно жить.       Наступила пора возвращаться домой, и, попрощавшись с товарищами по несчастью, Герман Разумовский направился туда, где пролегали железнодорожные рельсы, чтобы вовремя заскочить на последний трамвай.       Хорошо ещё, что было, куда возвращаться: большая часть его знакомых спала на нарах в небольшом флигеле прямо при фабрике, вставала ни свет ни заря и, быстро закинувшись чёрным хлебом, получала за опоздание прямо в жбан от надзирателей.       К его удивлению, на остановке, примостившись на лавочке, сидел тот же самый силуэт.       Закутавшись в приличное на вид пальто, его недавняя знакомая то и дело поправляла ворот побелевшими пальцами, глядя в растекшуюся под собственными ногами лужицу.              …прошло уже часов шесть? семь?.. Возможно, так просто неидеально совпало, что она закончила шататься по своим закоулкам ровно в тот же или почти в тот же момент, когда он закончил заниматься делом.       Выбор между здоровым игнорированием и бестолковым приветствием был не самым сложным, но девушка невовремя подняла голову, запечатлев его ровно в момент закидывания в рот куска белого хлеба. — Приятного аппетита, — кисло буркнула девушка, постучав краями ботинок друг о друга. — И тебе не хворать?.. — несколько растерянно отозвался Герман, присаживаясь на противоположный край лавочки. — Ждёшь свою золотую карету, голубой вагон? — …что-то в этом духе, — отозвалась девушка, провожая глазами очередной отчаливший микро-трамвайчик, запыхтевший и закачавшийся на ржавых рельсах.       Он безразлично пожал плечами и продолжил поглощать законно отработанный обед. К нему бы ещё колбаски, потому что всухомятку вот этим давиться — такое себе удовольствие; но обходимся, чем есть.       Через пару секунд Герман ощутил на себе чье-то крайне прилипчивое внимание и с неохотой скосил взгляд.       …она что, на его обед покушается? Ну чисто уличный голубь, покроши, батюшка, ядрён батон.       Девушка поджала губы, но ничего не сказала — ну и что, он тоже ей ничего не сказал и с наслаждением доел остатки булки.       На последнем кусочке соседка возмущённо пискнула. — Что-то не так? — очень довольно усмехаясь, полюбопытствовал Герман, и девушка негодующе скуксилась. — Вам, видно, вообще не знакомы правила приличия? — Это что-то в духе «если тебе дали пощёчину, в ответ дай две»? — Семеро, кто вас учил? — Жизнь, — пожал плечами Разумовский. — А вас, похоже, заботливая мамочка.       Его соседка фыркнула и разочарованно покачала головой, сопроводив свой пафосный вид урчанием живота. — Ты ж что-то там ещё в городе болтала, — позабыв про правильные обращения, чуть нахмурился Герман, — деньги дома, все дела?       Девушка многозначительно промолчала. — Ты из дома сбежала, что ли? — Мне уже восемнадцать! — запротестовала дама. — Ну. Из дома сбежала?       Покачав головой и раздражённо прикрыв глаза, его знакомая избрала в качестве линии поведения сплошные мрачные паузы.       Ну и хер с ней, собственно говоря. Он в нянечки никому не нанимался.       …       Нет, ну правда, хер с ней.       … — Тебе вообще есть, куда пойти? — постаравшись вложить в голос весь запас искреннего сочувствия, что накопился где-то на донышке за последние пять лет, поинтересовался Герман, и девушка уныло покачала головой.       Приехали.       …не хотелось ничего спрашивать. У него всегда плохо получалось вот это «любезное интересовательство» состоянием чужих дел: откровенно говоря, большинству насрать, а особой нужды в том, чтобы казаться перед кем-то хорошим, Герман не испытывал — напротив, даже с некоторой удовлетворённостью принимал любые негативные мнения относительно себя.       Это, разумеется, не отменяло потенциальной раздачи люлей внезапно много о себе возомнившему критику, но, по сути своей, было все-таки справедливым суждением.       В конце концов, жить куда легче, если ты не играешь во всемирного спасателя.       К тому же — ну куда он её поведёт и зачем? Девушка, хоть и, скрепя сердцем — да, да, пожалуй, была миловидной, но совсем не в его вкусе: вся она была какая-то зажатая, скованная и церемонистая, угловатая, что ли, как сошедшая с выставки абстракционизма скульптура, и ни в каком смысле его не интересовала. — Будешь до ночи сидеть — пойдут рабочие с завода, найдут и приставать начнут, — ровным голосом предупредил её Герман, пожав плечами. — А если с кабака пойдут — то найдут и изнасилуют. Удачи.       Хотелось на этом моменте развернуться и пойти куда подальше, но девушка решительно вцепилась ему в руку. — И вы это так оставите? — чуть вздрогнувшим, но не сдавшимся тоном поинтересовалась она, набрав в грудь побольше воздуха. — Вы же можете мне хоть как-нибудь помочь: посоветовать, хотя бы, безопасное место?.. — Ты видишь на мне сияющие доспехи?       Дама покачала головой. — А какую-нибудь жандармскую форму?       Дама снова, уже догадавшись, к чему он клонит, покачала головой и нахмурилась. — Так хули тебе от меня надо?       «Вы — бессердечный грубиян», одарила его титулом девушка и наконец отцепилась.       …и слава Царице. Вся эта добродетель — удел тех, у кого достаточно времени и денег для того, чтобы думать о чём-то возвышенном, в духе балета, театра и милосердия. На философские размышления и чистосердечную помощь желание распространяется только тогда, когда все остальные потребности закрыты, и       и его не будет терзать за это совесть.       Да какая разница, что с ней станет-то — он и её лицо забудет через добрых два дня.       …несмотря на побитый и оскорблённый вид, на опустившую руки она была не похожа, хоть и немного обмякла, так что — разберётся ж как-нибудь?       Да и нужный трамвай вот-вот подъедет.       …       Вот уже и его лакированно-ободранный, грязновато-алый корпус на горизонте.       … — Ты боишься темноты, кучи хлама и крыс? — не глядя на девушку, уточнил у неё Герман, и та на последнем слове перестала хмуриться и начала неприязненно морщиться. — Повезло. Крыс я на прошлой неделе потравил. Пошли.       Качаясь в более просторном вагончике, девушка всё-таки закидала его вопросами и взяла с него клятвенную клятву к ней не приставать: ой, да больно нужна была ему эта костлявая зануда.       У неё о себе было чересчур возвышенное мнение. Или завышенное. Тьфу. — Тебя как звать-то? — где-то посреди разговора бросил Герман, рассматривая худющую шею незнакомки и проступавшие сквозь плотную ткань платья, костлявые плечи. — Кира, — неохотно буркнула девушка, протянув ему руку.       Ну, он её и пожал. А что, целовать надо было?       Щас.       Уже по прибытию оглядев обстановку его скромного жилища и поёжившись, Кира уткнулась глазами в пол, обхватила правое предплечье и вообще всяческим возможным образом высказывала свой дискомфорт.       Он быстро оставил её в полном одиночестве и отправился на ночную смену, настрого приказав закрывать за ним дверь, и обязательно на два оборота —       изначально, конечно, он думал, что девчуля переночует и свалит на утро, но судьбе-злодейке только в удовольствие разрушать наши хилые ожидания.       …прошло три недели, а девка все никак не хотела выметаться куда-то обратно на улицу, где её и подобрали, и, к тому же, особо не распространялась о том, собирается ли она действительно куда-то валить. Какие-то благодарности она мямлила, продолжала отшатываться, словно от какого-то насильника — да сдались ему ее кости, вот честно — но держала рот на замке и обещала, что скоро свяжется с родственниками.       Гости гостями, но кто-то уже засиделся, и Герман принял решительное и радикальное решение изгнать этого лазутчика из собственного дома по возвращению с работы.       Чересчур яркий для обыденно полутусклого помещения свет заставил чуть-чуть поморщиться: глаза чуть-чуть округлились, рассматривая выстроенные в один ряд, по ниточке ботинки, отсутствие всякого мусора под ногами и льющийся из совмещённой кухне-гостино-спальни тёплый луч.       …нет, он как раз планировал навести порядок на выходных, ибо негоже жить в свинарнике; но с каких это пор его желания стали по-настоящему материальными?       Пройдя в основную комнату, Герман обнаружил в ней что-то тихо напевающую себе под нос Киру, хлопотавшую над каким-то липким месивом.       Обернувшись, она издала короткое «а-а» и мигом посерьёзнела. — Я перевела твои продукты на это, — с порога объявила она, вытянув из практически зацементировавшейся сахарной жижи деревянную ложку. — И да, мне просто хотелось сладкого.       …он слишком устал для того, чтобы чувствовать раздражение, и потому просто равнодушно пожал плечами, проходясь к скрипучему жестяному чайничку, чтобы залить кипятком из него тоже какую-то жижу — правда, скорее кофейного толка. Околокофейного толка? Кто ж знает, из какой хтони они намешивают самые дешевые пакетики. — Я обязательно верну, — поспешила убедить его Кира, тихо сгромождая всю посуду в один угол. — Завтра.       …он ей молча кивнул. Скорее всего, не вернёт, но пережить можно — когда в доме появляется лишний голодный рот, увеличение расходов практически неизбежно.       В целом, надо будет просто мягко — или не мягко спровадить её через недельку. — А ещё я поменяла лампочки, — то ли силясь казаться непринуждённой, то ли действительно пребывая в приподнятом расположении духа, добавила Кира, кажется, неуверенно приближаясь к нему со стены. — Прошу простить меня за вмешательство, просто ты так себе зрение точно посадишь. К тому же, добрый дядюшка в магазине сделал мне скидку, поэтому вот!       Девушка выложила на стол аккуратно сложенные бумажки чековых лент, нагрузив их сверху мелочью. — Стало светлее, правда? — …да.       Ей не стоит чувствовать себя здесь как дома: больнее будет уходить. Нужно будет как-нибудь намекнуть — да чего там намекать, прямо сказать: вещички пакуем и на выход. — Чай будешь? Я нашла один в самых закромах: кажется, было написано что-то про рябину и малину. — Отродясь таких у меня не было, — выдавил из себя Разумовский, скептически приподняв бровь. — Уверена, что не у тебя из кармана выпало? — Уверена, — фыркнула Кира и, дождавшись его соглашающегося вздоха, поспешила к конфорке.       Он предупредил её о том, что немного задержится, чтобы хоть мало-мальски привести себя в порядок; девушка доброжелательно кивнула и продолжила хозяйничать в его — вообще-то — доме.       Нет, ну она совсем оборзела, правда.              Мда.       Заглянув в миниатюрную кладовую, больше напоминавшую чуть-чуть зажиревший и расширившийся шкаф, Герман опустился на какую-то смятую картонную коробку и прикрыл глаза рукой.       …что-то он вообще на неё не злился.       Он, конечно же, очень искренне и очень усердно пытался, но вместо этого выползало что-то совсем нелепое и несуразное и вообще противоречащее линии партии.       Максимум — пусть задержится на неделю, не больше того. Альв на горе раньше свистнет, чем Кира на работу пойдёт, по ней видно, что белоручка — ну вообще-то она самостоятельно поменяла лампочки — ровно три из тех, что были, и особого ума для этого не надо, а обеспечивать сразу двоих — тот ещё геморрой, и ему это совсем не — не так уж и сложно, в целом, если сильно за — заколебаться, да.       Но если попытаться задействовать хотя бы одну мозговую извилину, то она ему просто никто — абсолютно чужой человек, считай, с улицы. Может, вообще известная мошенница или лютая маньячка.       …       И вообще, нельзя приглашать женщин на свою территорию, и никогда он так не делал — и правильно, собственно говоря, делал: они сразу начинают раскладывать и забывать свои вещицы, хозяйничать, наводить собственные порядки — в общем, заниматься своими дурацкими делами. — Чай готов! — донеслось из-за двери, заставив его чуточку вздрогнуть. — Вкусно? — спрашивает Кира, обеспокоенно вытянув шею — он молча кивает, постукивая ложкой о край жестяной кружки.       Он пьет чай без сахара. Он вообще сахар терпеть не может, а она вбухала в это пойло, кажется, ложки три. — Мне очень понравилось, — чуть спокойнее и тише продолжает Кира, обнимая ладонями чашку, судя по всему, являющуюся единственным источником тепла в этом доме. — Чем-то напоминает таёжные сборы.       Он в душе — нет, он не в курсе, какие на вкус таёжные сборы, а слово «сборы» отсылает его только к налоговым инспекциям; чай как чай и нет в нём ничего особенного, кроме приторного скрежета на зубах.       Герман выдавливает из себя скомканное «наверное».       Кира, помолчав, коротко вздыхает и задаёт ему, наверное, логичный в такой ситуации вопрос: — …наверное, я задержалась. Приношу извинения за доставленные неудобства, я думаю, мне пора.       — а, нет, она задаёт совсем не вопрос — она просто ставит его перед фактом, медленно поднимается из-за стола, задвинув за собой стул; разворачивается к нему спиной и негромко стучит складываемой в раковину с оголённым сифоном посудой. — Нет, ты можешь остаться на — на любое время.       Она удивлённо расширяет глаза, и хочется побыстрее сказать «нет, я пошутил» или «но только в разумных пределах», но Кира мягко и светло, широко улыбается, и он прячет от неё взгляд. — Большое спасибо!

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Пятнадцать лет до начала основных событий

      Сегодня он обещал помочь Тимофею с какой-то особо сложной математикой, с которой не могла справиться Марфа и в которой сомневалась Кира — вообще-то, эту задачу вполне можно было возложить на наставника, но воспользовавшись его случайно брошенным «да», супруга быстро навесила на него и заполнение какого-то атласа Заполярного края, который дали Володе в качестве домашнего задания, и от которого тот как-то подозрительно отнекивался.       Дело было в том, как объяснила ему супруга, что все обозначительные символы сын рисовал очень недовольно, на пол-листа и крайне небрежно, хоть и, как она отмечала с гордостью, на самом нужном месте.       Ну и правильно. Если заебашить один огромный угольный треугольник в центр карты, точно в цель попадёшь. И нечего тут придираться. Правильное пацанское поведение.       …так вот, он немного (на пять-шесть часов) задержался. Дела. Так вышло.       Ручка двери мягко клацает, подходя к самому низу, и Герман осторожно оттягивает дверь на себя, —       дети уже спят.       …вполне ожидаемый исход событий.       Он проходит призраком по коридорам собственного особняка, и лицо, горячее от алкоголя и невыносимой жары, кажется, плавится в идеально гладкую маску.       Он садится работать. Печатная машинка стучит, отсчитывая буквы и символы, и те ползут нескончаемой строчкой — он должен сделать запрос к этим скудоумным в Сенат, чтобы те разъяснили ему детали нового налогобложения, потому что то, что ему написала Счётная палата — лишь очередное свидетельство их скотской бездарности; ему нужно будет предоставить несколько лицензий и деклараций, отвезти их в Канцелярию — не лично, разумеется, он попросит одного из секретарей; ему нужно ещё раз проглядеть инвестиционный проект, потому что его окупаемость — — Вам пора спать, — тихо говорит Марфа, и поднос, что она держала в руках, опускается перед глазами, слабо качнув бокал с минеральной водой.       Пузырьки в ней поднимаются струйками подводных источников. — Ещё нет, — бросает Герман, похлопав себя по щекам, — ещё рано.       Подсчитать фонд оплаты труда, с отпускными и больничными, где там предыдущие сертификаты о государственном субсидировании — накинули ему от силы десять лямов, а помпы столько, будто проспонсировали на все сто процентов — какие же клоуны сидят в Министерствах, Комиссиях, Сенатах и иже с ними — беспросветно тупые и конченые чинуши, которые, сука, двух слов связать не могут так, чтобы фраза звучала адекватно, зато требований столько, будто он обязался жениться на их собственных матерях, всех сразу, причём —       да он попросту заебался с ними общаться. Разговаривать с людьми, что не знают ни базы экономики, ни, сука, что такое блядская амортизация, а потом тычут ему в строчки баланса с заумным видом —       да не пошли ли они нахуй, собственно говоря? Пошли бы они все далеко и подальше — — Герман Михайлович, вас к телефону, — торопливо и почти что тараторя, сообщает дворецкий, услужливо ныряя за им же открытую дверь и полностью за ней прячась —       он не скрывает тяжелого вздоха, с явным нежеланием отрываясь от кресла: ну и кого там нелегкая принесла?       Лакированная трубка с клацаньем отрывается от своего пристанища, позолоченный ободок жжёт холодом ухо, и на той линии провода доносится гулкое «алло». — Слушаю, — коротко и недовольно роняет он. — О, Герман, — с удовлетворением отмечает голос, который он не узнаёт от слова «совсем» — Семеро, ему столько раз названивают на дню, что всех и не упомнить, — а я тут как раз в Свят-Софийске проездом. Ты, случаем, вечерком не занят?       Ну, зависит от того, кто ты, чёрт, такой, раздумывает Разумовский, хрустнув шеей. Беглый взгляд на дворецкого — ответственный мужчина в летах, чем-то щёлкая на табуляторе, отрывает взгляд и полушёпотом сообщает «на той линии генерал Вязмитинов».       Мог бы ограничиться и одной фамилией. Меньше слов — больше дела. — А, кум, конечно, — блять, только этого ему ещё не хватало, — свободен, как свободным-то не быть. Ты ж знаешь, мне по вечерам делать совсем нехер.       «Вечерам». Да уже десятый час пробил, куда ты со своими предложениями.       Телефонная трубка отзывается гулким мужским смехом. — Хватит сидеть в своих бумажках, Герман. Подъезжай к нам сегодня к одиннадцати, сыграем партеечку-другую. Побазарим, обсудим, что у кого да как. — По рукам, — собеседник довольно цокает и, бросив ему хмыкающее «бывай», прерывает связь.       …Кира снова скажет, что у него есть время на всё, что угодно, кроме семьи —       и горькое раскаянье с ней согласится.       Все, что он может — приотворить дверь в детские комнаты, впустив туда немного пыльного коридорного света, постоять в проходе, медленно подойти и поцеловать в лоб на ночь.       Они даже не знают о таком жесте, но оттого-то, наверное, он на него всё ещё способен.       Иначе их можно пристрастить к телячьим нежностям, а это совсем не то, что нужно подрастающим мужчинам.       Тот черт, что ему звонил, по сути, ему никто — нет, вернее, они не друзья. По сути, мало кого в его жизни можно называть таким бесполезным словом.       Люди есть толковые и полезные — и нет. Со вторыми не нужно общаться, максимум — помогать, меценатствовать, заниматься «благотворительной» деятельностью — сколько денег ни влей в это дерьмо, половину растащат, вторую — потеряют.       Есть ещё одна любопытная группа, в которую входит всего пара-другая человек: они могут быть с ним наравне и порой не считаться с его мнением, но не до той степени, что начинает корёжить.       До терпимой.       (Когда-то у Германа Разумовского ещё были те, кого он мог назвать «старыми товарищами»: но пока они оставались на своих старых должностях, он продолжал куда-то карабкаться, и не все оказались способными его понять. Те, что остались, вызывали у него жалостливое сочувствие из-за своего скромного положения, и даже когда он старался им помочь, дав удочку, но не рыбу —       у них ничего не вышло.       Они стали слишком разными, и он уже давно позабыл их имена).       «Терпимой степени» люди были редким классом, прелюбопытнейшим: туда входил один-два джентльмена из Охранки, с которыми он периодически делил командировки; один министр, неплохой по духу человек, хоть и немного мямля; давний коллега, владелец рудников, парочка полковников и —             один-единственный князь.       Он сам, в целом, один такой в роду был, потому и в уточнениях не нуждался, но обстоятельства близкого знакомства у них вышли запоминающиеся.       Тогда Кира, любившая всевозможные розыгрыши и лотереи и постоянно норовившая испытать собственную удачу — они вдвоём были умеренно азартными, и когда-то он даже учил её играть в покер для того, чтобы она могла беззастенчиво обирать его карманы: так вышло, что сама супруга брать деньги не очень хотела напрямую, но вот выигрыш — это уже совсем другое дело.       …тогда он не против был время от времени проигрывать, а иногда так выходило даже против его воли, и он крайне активно этот факт подтверждал своей же рожей —       в общем, достались Кире какие-то билеты в какую-то лажу. И ложу, да. И ложу.       Совсем маленького Володю, лет пяти, оставили тогда дома с Марфой, потому что на приглашение в театр матери он ответил робким «бе» и шмыгнул за юбку к гувернантке; к тому же, ему ещё не успели проставить какую-то прививку и не нужно было зря рисковать, затаскивая его в такое скопление людей.       Кира была очень рада, в красках расписывала ему все предстоящие чудеса, и хоть он не преисполнился восхищением в той же степени, да и вообще никак не преисполнился, её радостный вид согревал душу.       Только потом он вспомнил, что в тот же день у него была назначена одна важная встреча. На экспортной выставке собирались все ведущие поставщики запчастей, и такую возможность просто нельзя было упустить, и он всё рассчитал и не должен был задержаться —       в общем, да. Он задержался. Сильно.       Прибежал к этому вшивому Большому уже тогда, когда громилы на входе загородили дверь, строго шикая на него и предупреждая, что войти он сможет только после конца второго акта, чтобы не мешать каким-то там актёрам, и Герман хотел закатить небольшой скандал и обязательно привлечь к этому мутному делу управляющих, потому что какого хера —       но тут навстречу ему выплыла какая-то нескладная леди в белом сюртуке с лентой цвета ночного неба накрест.       Оказалось, что леди с секретом.       Несмотря на тонкие запястья и изящные ладони, при ближайшем рассмотрении в её — его лице проступали уже куда более маскулинные черты, и Герман Разумовский узнал в спустившегося с лестницы какого-то известного просиживателя штанов из Думы.       Он бы прошёл равнодушно мимо, если бы этот тип не остановил его лёгким жестом руки, и господин Разумовский едва не закатил глаза, ожидая, что у него спросят, где же здесь можно поссать, а то в этих коридорах не разберёшь, где какая дверь —       но, улыбнувшись и чуть наклонившись вперёд, думский заседатель нарисовал на своём лице что-то в духе узнавания. — А вы, случаем, не господин Разумовский? — уточнил у него человек, чье имя Герман не очень усиленно пытался вспомнить, и пришлось неохотно кивнуть. — Я как раз вас и ищу. Словно бы почувствовал ваше приближение, представляете!       …ну или так эта дворянски-жмыхнутая рожа намекала ему на то, что он поднял слишком много шума, что аж донеслось до этих царских хором амфитеатра. — Я проведу вас к супруге, — быстро сообразив, добавил мужчина, чуть склонив голову набок. — Кстати, позвольте представиться: Александр Николаевич Спасский. — Мгм. Спасибо, Ваше —       повисла неловкая пауза.       Да кто ж он там. — Забудьте, — с лёгким смешком Александр едва-едва махнул рукой и отвернулся, и машинально Герман обратил внимание на то, что знаменитый князь не носил при себе парадного оружия — либо носил столь малое, что его можно было удобно спрятать.       Они поднялись наверх, и какое-то время господин Разумовский недоумевал, зачем им на такие высоты, если их выигранная ложа располагалась на каком-то там втором ярусе — пока не увидел на одном из чинных кресел Киру, вначале радостно помахавшую ему ладонью, а потом быстро затихшую и насупившуюся.       Скорчила такое лицо, видимо, чтобы соответствовать всеобщему аристократическому духу.       В ней же, в отличие от него, такая кровь текла.       Ещё одна дама, разделявшая с ними эту маленькую, но комфортную — по-настоящему комфортную ложу, спрятанную вдали от глаз других, к тому же, обладавшую собственным буфетом — чуть повернула шею и мягко улыбнулась.       Княгиня Спасская, признал он почти моментально.       Не то, чтобы он хоть раз в жизни её до этого видел.       Просто по тому, как нежно на неё взглянул его новый знакомый, такую связь было легко определить.       Они подходили друг к другу, словно их списали с какой-то книжной иллюстрации: русые волосы княгини были уложены аккуратными волнами, и сверху торчала какая-то цветочно-драгоценная заколка, а шею окольцевал ободок — или что это там — короче, верхняя часть платья, по типу тонкой полоски насыщенно-изумрудного бархата.       Зелёный ей был к лицу точно так же, как весне было к лицу солнце.       Решив не раздавать сомнительных комплиментов, Герман Разумовский спокойно разместился рядом со своей супругой, отметив, что для сегодняшнего вечера она выбрала чрезвычайно изящные кружевные перчатки.       Отметив, разумеется, мысленно, потому что стоило ему открыть рот, как супруга шикнула и приложила палец к губам, символизируя, что в этой святая святых шуметь нельзя.       Ну и ладно.       Он всё равно будет.       А ещё будет её смешить, чтобы не повадно было: пусть сама сидит и трясётся от сдерживаемого смеха от его едких и не всегда цензурных комментариев к трагической пьесе —       осекся он только тогда, когда величавая княгиня Спасская начала хихикать над его же словами в голос.       Эта дама совершенно беззастенчиво и в голос смеялась, похлопывая по плечу слегка смутившегося от такого шквала эмоций супруга, а потом обернулась к ним прямо через маленький проём между креслами и, ярко улыбнувшись, провозгласила: — Матушка-Царица, какие же вы лапочки!       Задохнувшееся «Ксюшенька» от князя Спасского стало завершающим штрихом к тому, чтобы он сам не сдержался и прыснул. — Ваша жена не зря вас так нахваливала, — чуть сузив взгляд, отметила княгиня, подперев щёки ладонями и едва ли не наполовину вползя на их ряд. — Она, позвольте, предупредила нас о том, что вы можете показаться слишком грозным — но нет, я-то хорошо знаю, что я рядом с любимой даже Первый из Одиннадцати наверняка просто душка!       …он едва не поперхнулся.       Наглости этой женщине было не занимать: но отчего-то она не раздражала, а вызывала полнейший ступор и некоторую растерянность. — Всё-всё, не отвлекаю голубков! — оповестила его, видимо, Ксения (?), чуть загадочно завернув уголки губ кверху. — Только не шумите слишком сильно: у нас тут дети! А то, знаете, есть всякие любители заняться непотребным на задних рядах! — Прошу прощения, — сдавленно добавил князь Спасский, обернувшись и как-то неловко, но любезно улыбнувшись.       …да судя по вашему виду, вы сами-то непотребствами и занимаетесь, сударыня.       Я ж отсюда вижу, как вы к мужу липнете. — …она чувствует себя в своей тарелке, — шепотом подсказала ему чуть-чуть покрасневшая Кира, подобравшись чуть поближе и сложив ладони возле его уха, — Ксения Фёдоровна очень любит театр и всё, что принадлежит этой сфере. Она и привела меня сюда — повстречались в дамском клозете, и вот, разговорились как-то…       Несмотря на все высказывания, пока что это были самые привычные дворяне из всех, кого ему довелось повстречать. Немного странноватые, но хотя бы, судя по всему, добрые —       и, к тому же, Тимофей о чем-то очень заинтересованно разговорился с девочкой, видно, тоже дочкой Спасских —       у неё была светлая коса до самого пояса, чрезвычайно строгий и серьёзный для ребёнка взгляд, и только-только пробивавшаяся на губах улыбка, которую она усиленно прятала, прикрываясь длинными рукавами закрытого платья.       В ложе был ещё один ребёнок, и он беззастенчиво ковырял в носу.       Девочке лет так трёх-четырёх на вид тарабанила ножками по обивке кресла, на которое с ногами и заползла, и не испытывала никакого трепета перед происходящей на сцене драмой.       Ей было куда интереснее есть собственные козявки.       …пф-ф.       Уж чересчур комично, до еле сдерживаемого мышцами пресса смеха, эта девчуля высунула язык, когда двое на сцене изобразили поцелуй.       Да у неё там едва челюсть не отвисла.       Тьфу, надо переставать смотреть, он же в голос сейчас смеяться будет.       …слава Царице, рокового события не произошло, и после раунда аплодисментов все они, состроив приличные лица, выкатились в коридор, который, видимо, служил отдельным выходом для княжеской четы — как-то неловко кивнув, Герман собирался уже распрощаться, чтобы, упаси их всех от этого, не нарваться на приглашение продолжить столь чудесный вечер: насколько он знал, у аристократии было принято устраивать словесные дуэли только ради символичного проявления галантности и гостеприимства, и вот этого всего хотелось избежать, только вот       запрыгнув к отцу на руки, та самая маленькая поклонница козявок, что смешила его весь вечер, начала что-то там канючить. — Да, Катюша, — терпеливо ответил ей Александр, как-то, будто бы извиняясь, поведя плечами и покрепче сжав руку супруги в собственной ладони. — Пап, а что значит… Дядя этот сказал, — стукачески тыкнув в него пальцем, объявила девочка, — дядя сказал…       …ничего хорошего он не говорил.       Он как-то позабыл, что в ложе были дети.       Тимофей и так уже был развит не по годам и наверняка знал всё, что изрекал его отец по неосторожности, а Володя был дома, а старшая девочка по всем правилам леди делала вид или действительно не обращала никакого внимания, и потому он не придерживал язык —       но он совсем забыл про эту маленькую стукачку.       Да её за спинкой кресла не видно было!       Девочка всё продолжала и продолжала тянуть своё «сказа-а-ал», как часовой механизм бомбы, и нехорошее ощущение подкрадывалось всё ближе и ближе. — Ох, — протянула мелкая, пососав палец, — ох… Ох… Ох — ох…       …всё-всё, забывай-забывай. Неважно, что там сказал тебе дядя. Время уже не детское, пора спа — — Охуенно девки пляшут, влево-вправо ножкой машут, — наконец сдалась и подсказала ей старшая, учтиво потупив взгляд. — Прости, отец, но я тоже не совсем понимаю — не мог бы ты разъяснить, пожалуйста —       …       …       …гори сарай, гори и хата, да…       Герман Разумовский прокашлялся под испепеляющим взглядом супруги и расширившимися очами княгини Спасской, поправив начавший душить его галстук.       Неловко вышло, конечно.       Не-хо-ро-шо. — Я помогу, — пришёл на выручку Тимофей, выпрямив спину и заблестев глазками перед опешевшим князем. — Я, правда, тоже не всегда понимаю, что говорит мой отец, но в данном случае, думаю, он имел в виду, что его до глубины души поразило представление. И особенно — изящество балетного искусства. — О, — откликнулась старшая девочка, светло улыбнувшись. — Благодарю вас за разъяснения, господин. Я запомню эту фразу.       …за какие такие грехи… — Спасибо, было очень приятно познакомиться, до свидания, хорошего вечера, — оттарабанил Герман Разумовский и оттащил сына за воротник, пока тот, продолжая улыбаться, махал на прощание всему семейству ручкой. — Она очень хорошая, — пропищал под руку сын, пока Герман наконец не спохватился и не поставил его обратно на ноги. — Была, — тленно прокомментировала Кира, но на губах у неё подрагивала истерическая улыбка. — Ладно уже наши дети, я уже ничего не поправлю, но чужих-то за что, Герман? — За всё хорошее. Побежали.       Они выкатились на улицу, он подозвал экипаж, чтобы и завершение вечера хоть немного скрасить, и наконец рассмеявшаяся в голос Кира, кажется, окончательно позабыла о его опоздании.       Прелестно.       От души благодарен маленькой козюльчатой стукачке.       …и как-то так вышло, что в чёрный список от своего проступка он не влетел, и на каком-то заседании через года так три Спасский, как ни в чём ни бывало, поулыбался ему во все тридцать два, а ещё через пару лет они даже обменялись парой слов, и был он уже — ещё через некоторое время — на том уровне, чтобы можно было с ним говорить на равных — и так вышло, что стали они иногда пересекаться на вечерах званых и не очень.       Бойкая Ксения любила вытаскивать Киру на всевозможные мероприятия, не так часто, как-то могло было бы случаться, да и не сказать, что как-то семьями дружили — просто пересекались иногда, да и, вроде как, Тимофей продолжал иногда с их старшей встречаться на всяких снежнайских олимпиадах среди замшелых школьников.       Старшая у них, видно, тоже была талант, а младшая, возможно, всё ещё продолжала есть собственные сопли.       Тут, конечно, вердикт был не точным, но судя по нескольким томам сомнительной литературы, что он однажды увидел в прихожей у Спасских, охов-ахов от романтических произведений девочка всё так же не сдерживала.       Кира даже предлагала и младших между собой подружить, но Володя ответственно заявил им, что с девочками дружить не хочет и не собирается.       Ну и правильно. Ещё в куклы потянут с собой играть, этого ещё не хватало. Мальчики должны расти в суровой среде, девочкам можно давать поблажки.       Помнится, сидят они однажды, обсуждают какой-то гам в Сенате: Спасский то ли совета хотел спросить, то ли просто побазарить, но суть там была простая и сводилась к простой человеческой жадности.       Кто-то попилил госбюджет, а у Сашки лицо такое, будто он впервые с этим сталкивается. — С одной стороны, у их семьи вышло затруднительное положение, — и Спасский метнул в него острый взгляд, будто бы Герман сам в этом был виноват — хотя, возможно, он мог приложить к тому лапу, и то верно, — с другой стороны: это всё-таки воровство, и я не могу оставаться в стороне, если на мою долю выпала доля знать нужную информацию. — От великого взять немножко — не грабёж, а всего лишь делёжка, Спасский, — сообщает он, побряцав дорогущей серебряной ложкой по такому же дорогущему фарфору. — Так говоришь, будто вчера на свет появился.       Высокопоставленная чувырла перед ним едва-едва усмехается — в целом, у него всегда табло лыбящееся, так что толком разобрать, в духе он аль нет — хер кто справится. Женушка его, разве что. — Я не отрицаю правильности твоих суждений, — соглашается Александр, слегка отодвигаясь от стола, пока доблестная служанка меняет перед ним тарелки. — Но разве мы не должны хотя бы попытаться сделать этот мир лучше, коли в наши руки попала такая сила?       Он криво усмехается, откидываясь на спинку стула. — Слушай, я вот не знаю — тебе она действительно откуда-то там попадала — а вот я её сам забрал. Не всем, знаешь ли, с потолка дарственные валятся.       Спасский вздыхает — не как-то разочарованно или даже раздражённо, а с тем мерзким привкусом печали, как будто бы он взялся раскаиваться за все прегрешения народа — упаси его слушать дальше всякие занудные речи.       Ща начнётся. — Мне жаль, — как и ожидалось, синьор как-его-там-по-отчеству сейчас начнёт вываливать на него лавину каких-то мутных объяснений-разъяснений по поводу и без. — Я понимаю, отчего… — Спасский, избавь меня, пожалуйста, от нравоучений. Я к тебе в психотерапевты не записывался. — А надо бы, — очень тихо добавляет Александр, деликатно закашлявшись. — Слушай… Тебе показать дорогу, или как-нибудь сам нахер дойдешь?       Спасский качает головой и наконец-то меняет свою кривую рожу на более или менее правдоподобную ухмылку. — Разговоры с тобой навевают воспоминания о давних деньках… — он складывает руки в замок и с чрезвычайным любопытством разглядывает изощрённое блюдо перед собой, так к нему и не притронувшись. — Да-да. Я в очередной раз буду выслушивать россказни о твоём великом прошлом? — Ты чрезвычайно комплиментарно его оцениваешь, Герман, — о, он наконец начал чуть-чуть беситься. — Забей. Это так, для того, чтобы ты не расслаблялся.       Почти приторно князь Спасский в ответ улыбается, деликатно-вычурно поправляет рукава, и он до невыносимого манерный и весь слизанный с дешевых книжек про царские семейства, уж не принесла ли его сама Царица в подоле —       был бы ещё не таким ушлым, счастья-то были б полные штаны: но на его беду, Шура Спасский — действительно — ну, такой себе, но вполне себе пристойный маг. Колдун или кто он там, лишние детали — но как-то ему в голову пришла безумная, экстравагантная и весьма себе забавная идея.       Он пригласил князя Спасского в конструкторский цех.       Под каким предлогом то было сделано, Герман уже и не вспомнит: отчего-то эта назойливая муха на фейских крылышках к нему как-то оказалась предрасположена, а таким просто нельзя было не воспользоваться —       балансируя на грани между сердечной просьбой и деловым разговором, как-то он уломал Шурочку хорошенько так вдарить по парочке заранее подготовленных механизмов.       Так-то в них были впихнуты передовые магические датчики из Бюро Седьмой, которые должны были проанализировать, разложить как под микроскопом все нюансы зловещей наследственной силы, впитать в себя все возможные частицы и потом дублировать их, как из пулемёта — ну, в военных сводках о Спасском говорили много чего хорошего, так что —       князь его успешно наебал.       Это Германа чистосердечно позабавило. Уж какой левой пяткой Александр почувствовал расставленный для него капкан, одной Селестии, видимо, известно, но вместо собранной информации экраны замерцали сотней высовывающих язык рожиц.       Поэтому он не сдался. Если уж чему его и научила жизнь — так это никогда не вставать перед ней на колени надолго — глядишь, того и пнёт ногой в живот и откинет куда-то на обочину, а Шурочка Спасский казался ему излишне мягкотелым для того, чтобы по-настоящему разозлиться.       Только, разве что, по одному поводу.       Заседали они в каком-то столовом зале при мастерской в Свят-Софийске: место, дескать, не сильно-то и подходит фоном под такую благородную рожу, но князь Спасский не выронил ни слова из своего дворянского рта и чинно распивал с ним кофе, отказавшись от чего-нибудь покрепче.       Вначале разговор был ни о чём и обо всём, пока господин Разумовский не стал интересоваться лично-семейными делами, которые вельможа перед ним достаточно откровенно, если отбросить все эти ненужные прелюдии, выкладывал, а потом вставил: — К слову, у тебя же подрастает дочка?       Чуть нахмурившись, князь Спасский, соглашаясь, кивнул, и чуть сильнее сжал в пальцах чашку. — Видная девица такая, да? — Очаровательная юная леди, — мягко поправил его Александр Николаевич, отводя взгляд и вновь возвращая его уже в более пристальной манере. — Мы хорошо заботимся о её благополучии.       Мгм. Ну, то есть не лезь в дело, пока не попустили смело.       То, что надо. — Слушай, а не пора ли ей замуж? Вроде как уже вошла в — детородный, как его там, — возраст, не пора ли и приплод в дом пригласить?       …короче, среди дворянства были две любимые темы: кого-то обосрать и узнать, когда у кого планируются дети. Обе темы донельзя скучные и от них вообще вянут уши, но какого-то там вдохновения господин Разумовский успел поднабраться и развернул свою военную машину провокаций на всю катушку.       Конечно же, всего, высказанного вслух, он не разделял, но в какой-то момент: видно, на перечислении всех возможных кандидатов для брака, куда он чисто для дела впихнул собственного сына и ещё пару-другую особо мерзких старикашек, Спасского всё-таки проняло, и он, чересчур для себя резко поднявшись со стола, поспешно сообщил, что ему пора и откланялся. — И, пожалуйста, воздержись от подобных шуток в моём присутствии — и не только, — бросил ему напоследок Александр даже с оттенком какой-то угрозы, и Герман ой как испугался.       Он добился своего. В один момент спрятанные за собранными шторами датчики отправили ему на часы сигнал, зафиксировавший колебания магической энергии, и он предвкушал переворачивающее мир открытие.       Впихнуть уже изученную магию в механизм — легко, как два пальца обоссать, и он, в лёгком кураже, спустился вниз в специально выстроенное в подвале бюро, чтобы самолично проследить за процессом сканирования и мимикрии.       Огромная вычислительная машина, которую он сокращённо от полного названия обозначил как «КЬЯРУ», тихо принялась за работу, застучав шестеренками и замигав своими дисплеями: лазерные лучи неторопливо соткали перед ним демонстрационный куб, и мозг моментально принялся выискивать в невесомом трёхмерном чертеже нужные ему закономерности.       Когда он приблизился, чтобы рассмотреть диаграмму поближе, под подошвой что-то хрустнуло, и с некоторой долей удивления Герман Разумовский обнаружил, что каменную кладку подвала словно бы слегка поддувало, и по ней неслись песчинки чего-то, отдалённо напоминавшего муку —       нет, снег.       Это был самый настоящий снег.       …на полу были часы. Привычные себе часы, ничего выдающегося, кроме огромного диаметра: горстками ледяных иголочек на них покоились цифры, и прозрачная стрелка, подметая пол, ползла к полудню, и странные фигуры с искаженными то в гневном крике, то с удивлённо распахнутым ртом, выстроились внутри очерченной границы, не двигались с места.       Датчики не идентифицировали в них никакой опасности.       Но они идентифицировали в них жизнь.       Душу, если быть точным.       …этот больной на голову хер таскал за собой души убитых им врагов. Или не врагов, там не разберёшь, но что бы там ни было, оно было ещё в какой-то степени живым — словно       сама кровь неполностью застыла в жилах, и всё ещё медленно, тягучими каплями перетекала где-то по венам, и, присмотревшись, Герман чуть отступил назад.       …ему показалось, что слепая, закованная в ледяную плёнку фигура ме-е-е-е-едленно приоткрывает рот, словно бы силясь что-то сказать.       Конченый психопат. И это — как там, герой нации, солнце империи, золотце семейного очага?       Разумовский отошёл на несколько шагов назад — точнее, предпринял попытку отойти, потому что подошвы намертво приклеились к кафелю, и что-то холодное и успокаивающее поползло по голени вверх, нашептывая, что в дальнейшей борьбе нет никакого смысла.       Ни в чём нет смысла, продолжало убеждать его что-то, растекающееся по вискам, и он был бы даже готов довериться таким вдохновляющим речам, если бы не вводящее в шок ощущение диссонанса от милой мордашки и рассеянного вида и — вот этого вот.       Конечно, слово «диссонанс» тогда ему в голову не пришло, и Герман Разумовский обозвал всё происходящее «несусветной сранью».       …в итоге какая-то смутная, призрачная фигура, отдалённо напоминавшая по силуэту его знакомого, приблизилась, мерзотно улыбнулась, приложила ему палец к губам, который не ощутился вообще и одновременно продрался холодком до самых костей, а потом все датчики замигали, вспыхнули и выбили пробки.       …эта чувырла ещё потом вздумала извиняться и на следующих встречах корёжила настолько несчастное лицо, что у него едва ли не дёргался глаз. — Мне очень жаль, — то и дело талдычил ему Спасский, едва ли не жалостливо сопя носом, и хотелось искренне свалить куда подальше, потому что цеплялась к нему эта зараза нарочито на публике, и ещё и таскалась собачонкой, заставляя всех приковывать к ним внимание, пока наконец Герман не выплюнул «да отъебись ты от меня уже, прощаю», и князь Спасский, как ни в чём ни бывало, расцвел всей радостью юности и аж помолодел, блять, от таких выкрутасов.       Стоило выдохнуть, как тот опять завёлся и начал что-то затирать ему про то, что совсем не хотел, это такая охранная система, оно всё само, и вообще, тут перед ним едва ли не невинный агнец божий, и от таких речей его потянуло к ближайшей мусорке, чтобы как следует проблеваться. — Да усвоил я, усвоил, — выдавил из себя Разумовский, неуютно отворачиваясь от взгляда каких-то сомнительно подхихикивающих дам. И без того мероприятие говно, так он ещё на нём, оказывается, и главный герой — и тогда Спасский пролепетал что-то про то, что не хотел подвергать его опасности.       Выдохнув, Герман объявил, что ему абсолютно похер. Он понял, простил, забыл, так далее по списку, и вообще, чего он к нему пристал, раз он сам-то, по факту, первый начал. — Меня порою охватывает беспокойство за то, насколько я могу, сам того не ведая, кого-то ранить, — поделился с ним Александр Спасский, скруглив едва ли не щенячьи глазки. — И в психологическом, и в физическом смысле, и мне сердечно жаль, что вам пришлось стать свидетелем такого —       бла-бла-бла и че-то там про духовное наследие. Ну или про магические силы, Герман, в целом, начал равнодушно чесать в ухе и глядеть в потолок, пока дворянское лицо перед ним наконец не закончило изливать душу прямо ему на ботинки. — Не веришь — повторю: мне абсолютно похер, Спасский. Сгиньте, пожалуйста, куда-нибудь подальше отсюда.       …нихера князь Спасский инструкций не расслышал и продолжил сидеть у него на ушах так, что даже в уборной от него было невозможно отлепиться.       Только агрессивное рявканье выгнало эту озабоченную собственными проблемами фигуру за дверь.       …и только потом Герман догадался, что всю дорогу эта мразота продолжила над ним издеваться. Нарочито-привлекающим к себе внимание голосом Спасский преследовал его весь званый вечер, мешая устанавливать полезные контакты, бесил неимоверно и вызывал желание дать ему по роже, а на откровенные угрозы отвечал плаксливым «матушка не учила меня драться, и вообще, у меня диагностировано плоскостопие», — что было, к слову, лютейшим обманом — и всё это только ради того, чтобы поглумиться ещё раз.       Он пообещал себе поднасрать князю в первый же удобный случай, но эта гнида опередила его с достаточно выгодным деловым предложением. В бизнесе чувствам не место, поэтому Герман Разумовский быстро сделал вид, что забыл о всех прениях и пожал князю руку, а затем не упустил ни одного случая поставить не терпящего выбирать стороны Спасского в дилеммные положения. — Вы мне нравитесь, господин Разумовский, — после этого с какой-то таинственной лыбой отозвался Александр Николаевич, и внутренности от такой наполовину угрозы, наполовину комплимента скрутило, и ответил он ему доблестным «а меня от вас тошнит, господин Спасский», — и первая, и вторая реплика оказались абсолютной правдой.       Потом он шутил, что раскопает где-нибудь его настоящее имя, а князь Спасский отвечал, что никакого секрета у него нет, бери и пользуйся хоть сейчас тем, что есть; а на угрозы криво-косо накалякать его на листике отнекивался тем, что в нем слишком много человеческой крови.       Как по его мнению: хтоническое чмо какое-то, серединка на половинку.       Как-то так вышло, что потом они стали встречаться чаще. Неясно, чем от Спасского веяло, но про себя Герман определял это как «хренью какой-то» — а на деле, наверное, искренним интересом и дружелюбием.       Иначе зачем бы ему сейчас перед ним распинаться? — Знаешь, что меня больше всего беспокоит в человеческих судьбах, Герман? — начал Спасский, и господин Разумовский совершенно справедливо определил подобное вступление в качестве точки отсчета для дневного сна. — Мы ведь повторяем одни и те же ошибки просто потому, что не знаем, как правильно.       Ах, да, эти чрезвычайно важные и глубокие мысли.       В общем, он их прослушал.       В голову врезалось только одна фраза, выцепленная краешком уха:       Всегда задумывался: а почему наследство мы получаем не только вместе с благами, но и с долгами, Герман?       …фраза была просто донельзя тупой. Этот механизм абсолютно очевиден каждому — — Я говорю о нас самих, — поправил его неначавшиеся претензии князь Спасский, каким-то опустевшим взглядом уставившись в расплывшееся по ободку чашки чайное озеро. — Мы наследуем способ жить в этом мире, и ты — не исключение. — Унаследовал лучший из возможных, — возможно, в этот момент в нём взыграло какое-то территориально-защитное чувство и захотелось выгородить собственную давно мёртвую семью, но его собеседник только печально усмехнулся в ответ на такой протест. — Тебе бы к психологу. — А тебе — сразу к мозгоправу. — Спасибо за совет, дорогой друг. Запишусь на завтрашний же день.       …Царица, ну что за лезущая в душу крыса. У него душа, видать, такая интересная, сущий алмаз, раз в ней каждому хочется покопаться.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Тринадцать лет до основных событий

      Он хорошо обустроил свою жизнь, он справился: гордая улыбка ползёт на лицо всякий раз, когда Герман Разумовский прохаживается мимо собственных владений: старую маленькую квартиру они сменили на частный дом куда приличней, и Тимофей быстро оккупировал в нём комнату на самом верхнем этаже, откуда не выходил днями и ночами, только периодически совершая преступные вылазки к холодильнику и вполне легальные — в школу.       Уже в гимназию. Он перевёл сына в гимназию с лучшими учителями, первую в городе, и плевать, что местные буржуи драли с него денег, как с сидоровой козы: самое главное — что обучение у вполне себе способного Тимофея было достойное.       Кира отчего-то, напротив, как-то по этому поводу беспокоилась, взволнованно докапываясь до него с тем, что сына, возможно, кто-то в школе беспокоит — и с чего бы?       Кто б посмел?       Хоть Тимофей и вырос средненьким, под шкаф, но не самый высокий, приличного для мужчины роста, пожалуй, был слегка щупленьким, на его вкус, и он парочку раз деликатно намекнул на то, что неплохо было бы сыну заняться спортом —       но мать его разбаловала. Он вырос в изнеженного, капризного ребёнка, который только и знал, что копаться в своих бумажках, и ничего не хотел даже слышать о том, чтобы начать учиться делу.       А начинать надо смолоду. Сразу, как первые подгузники спадать перестали — и так уже времени дали выше крыши. — Дай ему ещё немного подумать, — выпрашивала у него Кира, и он, конечно, не мог ей не поддаться, но всё равно не забывал указать ей на то, что сын хоть и сообразительный, но явно думает о себе слишком много. — В нём нет никакого уважения к старшим, — напоминал ей Герман, и Кира, виновато смягчаясь, водила взглядом туда-сюда и обещала ему, что всё поправимо.       Он ей верил.       Зря.       Вырос сын бесхребетным нахлебником.       …но тогда он об этом ещё не знал — знал бы — предотвратил, есть хорошие методы — и боялся первых трещин в семейном благополучии.       Нет, не боялся, конечно же.       Не хотел.       Лишний геморрой.       Никто их сына не трогал — тронули бы, он бы им рассказал — всё у них в семье было хорошо, а становилось бы только ещё лучше, потому что он задумывал масштабировать производство, и момент для этого выпал, как нельзя более подходящий: парочка местных сплетников из дворянских мелкого пошиба, низкого полёта нашептали ему, что годика через три Снежная планирует подавить несчастную кучку прошмандовцев, эмигрантов и мятежников где-то на севере, и, всенепременно, стоящий во главе Предвестников господин привык закупаться всем необходимым заранее.       Было бы совсем славно Глаза Порчи производить, порой думал Герман, и быстро пресекал себя на подобных мечтаниях. Лицензий в оружейном деле было больше, чем свободных девок в послевоенное время, и ему и на субподряды в первые годы пришлось закупаться так, что этими бумажками можно было стены заклеивать — и, возможно, стоило бы, ведь в них были незаметные дырки — но когда-нибудь он вытрет о них ноги.       Когда-нибудь он о них всех вытрет ноги.       Кто-то назовёт это самоуверенностью, а кто-то — детскими фантазиями, но ни тем, ни тем Герман Разумовский не страдал.       Он знал границы своих сил. И заканчивались они там, где за обрыв скатывалась последняя кривая дворянская рожа.       В снежнайском языке нет слова «сдаться» — есть только «умереть».       Если удастся обеспечить гарантированный объем закупок в фиксированные сроки — а ему удастся, — и вовремя обучить недавно набранный персонал — и построить новый цех поближе к железной дороге, чтобы сократить затраты на логистику, и ещё бы небольшой сталелитейный участок — нет, идеальным был бы договор с тем поставщиком, Рукавишниковым, что ввозил что-то через Нод-край — в целом, учитывая близящиеся новости, его потом за те же самые связи можно будет чуть-чуть прижучить.       Мягенько, нежненько.       Тихонечко.       Аквариум для них просто маленький. Пока что — не совсем, но пройдёт ещё пять-шесть лет — и одной маленькой касатке там станет слишком тесно.       Вертикаль пусть у него и готова наполовину, и сырья в ней ещё не хватает, но через месяцев так двадцать он точно найдёт способ прибрать себе к рукам парочку рудников. К тому же, к тому сроку как раз выйдет в полный и стабильный плюс один из самых старых заводов на окраине столицы.       Самое главное — это качество, а отвечает он за него собственной головой, и в отличие от других, на нём не экономит: пусть и выходит подороже, а самым вышестоящим он приглянулся. Брака меньше, как и осечек, гармонизация с Глазами Порчи наконец достигнута, глядишь, местная куколка глянет, оценит, и тогда всё, наступила коту Масленица.       Рассчитывает он, конечно, не только на удачу: удалось найти какого-то ушлого паренька, который будет ей почаще на глаза попадаться, но главный выигрыш — разрешение на беспошлинное передвижение иностранных судов. Все расходники можно завозить из Ли Юэ, там их навалом, да и хорошими контактами он обзавёлся, пусть и наценку они ему делают всего лишь в два раза меньше, чем остальным, хитро щурясь и уважительно что-то там лепеча на своём языке — выучить бы самому, да времени всё нет.       Но главный его приспешник: сдыхающее крепостное право. Несмотря на то, что жадные свиньи всё ещё пытаются приковать свободный люд к своим стойлам, новые порядки набирают силу — кому-то они обернулись большой бедой, а ему сыграли на руку.       Многие зажиточные купцы мало чем отличались от дворянских выродков и быстро зазнавались, но он сам работал простым наёмником что в порту, что в шахте, и знал, чего стоит простое человеческое обращение.       Не предлагай им безостановочно больше выходных и сплошных премий, но позволь узнать себя, отбери в большинстве своем тех, у кого в глазах блестит особый комплекс — есть такие люди, что будут перерабатывать только потому, что горят своим делом или попросту не могут трудиться, спустя рукава, как бы они ни уставали: подчеркни важность каждого, но не уникальность — пусть они не боятся того, что их в любой момент смогут заменить, но никогда и не забывают: и на главные места ставь тех, кто верен тебе и своему делу больше, чем жизни.       Да, мало. Да, сложно. Да, приходилось выплачивать им отдельные бонусы из своего кармана, но они четко знали, что их заработок зависит от прибыли предприятия, и лишний раз не выпендривались.       Они не друзья и не товарищи. Они в рабочих, трудовых отношениях, и что может быть прекрасней?       Купцы дают им хлеб, он даёт им хлеб с маслом — тем, кто отличился, и тщательно следит за дисциплиной. Все метрики качества выстроены так, чтобы не угнетать и не напрягать чужие мозги, но и не позволять им отлынивать: успели выработать норму — можете гулять, но те, кто поработает побольше и принесет больше пользы — и получат больше.       Математика проста и логична, планы — гибки и подстраиваемы, его жизнь бежит быстрее, чем борзая тройка по хорошей дороге, и чем сложнее она будет, тем интереснее. (…возможно, когда-то его и посещала мысль выкупить старую мастерскую отца. Будучи вначале небольшим кирпичным домиком, кое-как переоборудованным под кузницу, она разрослась и даже захватила себе второй этаж, где они обычно и спали. Было там душно и вечно жарко от дыма затухающих, но денно постоянно раскалённых печей; там постоянно пахло жжённым металлом, пеплом и горелыми волосами, а ещё с отца сыпались мозоли и омертвевшие, слоёные кусочки кожи, к которым периодически принюхивались редкие мыши, выбиравшиеся из подвала наверх. Стены, закопчённые дымом, всегда прятались в тени и в оседающей на них пыли, окна покрывались пузырчатой пленкой, а пальцы постоянно были замацаны то дегтем, то машинным маслом. Наковальню вдавили в массивный чурбак, и та звонко пела под руками мастера, и ей стучали в ответ в своём ритме то молоты, то клещи, то зубила; сердце дома принадлежало горну, раздуваемому ножным вентилятором. В детстве он любил смотреть на то, как раскаляется и подчиняется железо и серебро, как даже самые благородные металлы под властью пламени и ударов начинают сиять и теплиться изнутри, как лесные светлячки, и все они прогибались под крепкой рукой отца. Выражение «так закалялась сталь» Михаил Федорович воспринимал весьма буквально. Кузница была его руками, ногами, телом и сердцем, и когда отца не стало, Герман не стал её возвращать — всё равно что откапывать из могилы мертвеца. И денег у него на это не было, а когда они оказались под рукой, на месте дома уже стояло какое-то приторно-сахарно-вафельное кафе, и официантка-зазывала в кружевном передничке испуганно и воодушевлённо вручила ему разноляпистое меню. Наверное, в тот момент стало грустно. В целом, момент был достойным грусти, потому что, как рассказывал отец, моменты были достойными чувств и нет. Настоящий мужчина, как говорится, плачет только раз — когда появляется на свет. …да и плакать ему не хотелось. Отношения с отцом были сложными: помнится, однажды, в утайку, он из каких-то ошметков материалов сообразил что-то, вроде небольшого, едва ли не дамского кинжала, и отец, как назло, обнаружил его выходку, расхохотался и спросил, в чью же маленькую ладошку уготовано лечь такому чуду. …он не нашёлся тогда, чего ж ему там наплести: да и не увлекало его никогда кузнечное дело. Германа от него тошнило, оно было вечнодымным, душным и копотным, хлопотным и — и не нужно оно ему было вовсе).       Так закалялась сталь.       Нынешний день — не исключение, а подтверждение правила.       Главный инженер завода на Манежном спуске звонит, чтоб сообщить о крупном прорыве водосточной трубы — ну все, отвечает Герман, пиздец котёнку, больше срать не будет — и Валерий Валерьич заверяет его, что сам разберётся — мужик он дельный и толковый, и потому на призывно-настойчивый взгляд супруги можно наконец откликнуться.       Авось и что-то хорошее ему сказать хочет? Или просто так сверлит в нем дырки, почём зря? — Я хочу, чтобы ты проверил дела сына в школе, — и его выводит уже с самого начала, и довольная улыбка слезает с лица, почти сгнивая —       «я хочу». Я-хочу-хочу-хочу, и никто из них не знает сраного слова «надо».       …зачем портить ему настроение. Она уже говорила ему об этом: он услышал и не нуждается в троекратном повторении, у него нет ни деменции, ни склероза, и нервов на всё это тоже нет, и свалит он куда-нибудь в Белоярск, в командировку, шататься под обледеняющим морозам по рудникам, и будет ему теплей, чем — — Прости, — спешно правит себя Кира, и губы у неё складываются в знакомую нежную, еле заметную улыбку. — Я забылась. Ты меня тоже просил не начинать с такого.       «Ну да, просил» вышло бы таким юношески-обиженным, что он его не вываливает на стол, и позволяет супруге приблизиться и чуть-чуть растрепать себе волосы.       У неё теплые руки. — Я всего лишь беспокоюсь о нём. Давай я схожу вначале сама, —       в эту дешевую игру они играют не первый раз.       Она не должна утруждаться. Она слишком хрупкая и слабая для этого, и если кто-то начнёт на неё орать, Кира, конечно, даст сдачи, и будет большим молодцом, но —       она попросту не должна этого делать.       Или зачем ей муж?       (да-да. Ты не будешь ей нужен, если не будешь полезен). — Я всё сделаю на этой неделе, — обещает он, и Кира, прищуриваясь, прижимается к нему со спины и, обхватив шею руками, коварно дует в ухо.       Предательница народа. — Я не хочу — знаешь, даже случайно — но я не хочу как-то тобой манипулировать. Я знаю, что куда проще использовать — нужные? слова, — но я очень хочу быть с тобой искренней. Искренне сообщаю, что меня бесит, что ты постоянно забываешь о своих обещаниях! — Я не забываю, я — — Я знаю! — прерывает его Кира, и её губы мягко опускаются к нему на щеку. — Знаю! Я тоже забываю о всяких вещах. Но тебя раздражает, когда я тебе напоминаю, а меня раздражает, когда приходится это делать: давай подумаем и найдём вместе какой-нибудь выход? — Ты опять своих умных книжек начиталась? — Герман, это не псевдонаука! — Да-да, слышал, — глухо хмыкает он и выдаёт сдержанное: — …Ладно. По рукам.       …супруга в шутку трясёт ему руку так, будто бы в действительности закрепляет сделку, а потом, внезапно встрепенувшись, морщится и стонущим голосом объявляет, что почти опаздывает на очередной концерт из этой музыкалки. — Ты пойдёшь со мной? — спрашивает она, перебрасывая маленькую кожаную сумочку через плечо, и он мотает головой, тыкая пальцем в чертежи на столе.       Кира, с чуть померкнувшей улыбкой, чего он явно не замечает, погрузившись в дела, кивает и прощается.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

      Шестнадцать лет до начала основных событий

      Ему плохо дается воспитание детей: нет никаких абсолютно верных табличек и мануалов, и никаких коэффициентов производительности в одобренных ГОСТах нет.       Да, они растут. Они чем-то занимаются. Чем занимаются дети в возрасте девяти? Кира и Марфа его знают, наверное, ходят в школу — ему немного неловко, что он не успевает толком разглядеть, как вырастает сын, да ещё и сдуру жене ляпнул, что ему восемь, и та оскорбилась, подумав, что он позабыл про день рождения —       да нет, конечно, там офигевшая ведущая потом такой чек выкатила за свои сомнительные услуги, что он успел решить, что кого-то из взрослых родителей-гостей за кулисами детского праздника она успела хорошенько так обслужить.       Не суть важно. Растёт. Учится. Молодец.       Старший напрягает его куда больше.       По большей части, когда Тимофей возвращается со школы, он тут же запирается в своей комнате — Кира нет-нет да и порывается вскочить да проверить, что с ним да как, но сама свою суету тихо, внутри себя же самой и успокаивает: другим не заметить, но ему хорошо видно, как слегка подёргиваются жевательные мыщцы и натягивается шея, сжимая челюсти — но она хорошо умеет строить нужные лица.       И ему тоже, судя по всему. И ему самому — тоже.       За ужином Тимофей демонстративно разглядывает какую-то книгу под столом, и только после третьего предупреждения, закатив глаза, начинает вяло копаться в тарелке. — Мать приготовила. Ешь. — У меня нет аппетита.       …что за постоянные выкрутасы. Тебе приготовили поесть — возьми и сожри, к чему весь этот выпендрёж и пафос — думаешь, кому-то из нас здесь приятно смотреть на твою мрачно-одухотворённую физиономию? — Поешь — и можешь обратно сидеть в своей комнате.       Тимофей не отвечает ничего, и с таким выражением, будто поглощает выблеванные кем-то отходы, проглатывает первую ложку, поморщившись. — Я не голоден. — Ты — — Хорошо, — перебивает его Кира и успокаивающе накрывает его ладонь со сжатым в ней ножом своей рукой. — Иди в свою комнату.       Тимофей, даже не поблагодарив мать, удаляется, снова не задвинув за собой стул. — Ты не вырастила в нём и малейшего уважения к старшим, — цедит он Кире, раздражённо бросив салфетку в угол стола. — Он опять будет ночью тут шататься, подбирая хер знает что из холодильника. — Он может делать то, что захочет, Герман, — глядя в недоеденное трюфельное ризотто, отвечает супруга, мягко сняв ткань с колен и сложив её аккуратным квадратом. — Из-за твоего попустительства он и вырос таким придурком. — Прекрати. И прекрати говорить «твоего» — а ты где был, когда сына нужно было воспитывать? — А я где был? Даже не знаю, Кира, может, блять, работал?       …я не хотел.       Её грудь приподнимается и замирает на мгновенье, словно Кира не решается выдохнуть — она прикрывает глаза и наконец расслабляется. — Ты прав. Я ошиблась — и больше своей ошибки я не повторю. Приятного аппетита, — холодным тоном оглашает она, поднимается с места и, задвинув за собой стул, уходит.       Недоеденное, якобы безумно вкусное блюдо смотрит на него с укоризной; Герман мрачно зачерпывает слипшийся кусок и отправляет его прямиком в горло, почти не разжёвывая.       …мерзость.       Захочет — сама придёт. Немного побесится и остынет, тем паче не надо ей лишний раз мозолить глаза — стоит ему напоследок пригубить абсолютно безвкусное, но дорогущее вино, отдающее не обещанным миндалём, а пробкой, как организованная толпа официантов принимается за уборку.       Хоть кто-то в этом доме занимается приличным делом, кроме него.       Лодыри.       …в следующий раз такого не повторится.       Они сидят за столом, Марфа, вновь отказавшись, кружится вокруг Володи так, будто бы ему пять, и как-то его нарочито смешит, словно бы сама кожей чувствует напряжённую атмосферу, словно по всей гостиной установили невидимые растяжки: Кира о чем-то опять интересуется у сына, и тот отнекивается своими обгрызенными «ничего», «все в порядке» и прочими малосодержательными комментариями.       Неужели — так сложно — ответить — по-человечески?       Родная мать спрашивает. — Расскажи про свой школьный проект, — не столько просит, сколько холодно приказывает Герман, и, не отрывая глаз от тарелки, Тимофей начинает что-то лопотать про социальное неравенство и очередные льготы. — Твоя модель экономически бессмысленна и бессистемна, — подводит итоги Разумовский-старший, наклонив голову вправо и чуть хрустнув шеей. — То, что ты называешь «социальным» государством, не продержится и года. Твои льготные программы вырастят кучу нахлебников, а бюджет захлебнется без нужных поступлений. — Это гипотетическая и идеализированная модель, — возражает Тимофей, чуть поперхнувшись. — Я не говорил, что —       да-да. Он не разговаривает с сыном по большей части потому, что им не о чем разговаривать. Тимофея беспокоят оторванные от реальности вещи, в духе защиты животных, детей и женщин, прочих угнетенных и обреченных, а все примеры, которыми он аргументирует свои позиции — всего лишь набор случайностей, подтверждающих лишь частное, но не общее, а эти понятия сын часто подменяет.       Они спорят ещё немного, пока Герман не перебивает бесконечный поток вещания. — Смотри, — сухо объявляет он, швырнув салфетку на стол и кивнув Марфе, которая бросила в него какой-то озлобленный и негодующий взгляд и хоть на секунду перестала тормошить Володю, — тебя не беспокоят проблемы нищих поселенцев где-то в Сумеру, не волнуют права крестьян, у которых бессовестно отобрали землю, и ты критикуешь систему, которая тебя кормит. Монополии вредят государству и ему противопоказаны? Да ты что?       В целом, он высказывает ему весьма рациональные и вообще базовые вещи, которые в его возрасте уже давно принято знать.       Пора снять розовые очки и понять, насколько же ему повезло родиться в семье, где у него есть доступ практически ко всему, что вообще есть на этом свете. Как раз в этом, наверное, и проблема: если бы голова у Тимофея была занята тем, где бы найти, что пожрать, он бы вряд ли тратил свое и чужое время на ненужное и пустое сочувствование. — Хватит, — резко бросает ему сын, вскакивая с места. — Хватит, ты молодец, ты самый умный, я все понял. Доволен? — Ты забыл, с кем ты разговариваешь? Я твой отец, и ты не имеешь никакого права — — Я тебе — не телевизор и не радио, чтобы ты меня затыкал всякий раз, когда тебе неудобно слышать то, что я говорю! — Тимофей повышает голос и почти выкрикивает свои бессвязные обвинения. — Если ты хочешь со мной общаться — то выслушивай все, что я говорю, хотя бы просто до конца выслуш- — Ты меня ещё учить будешь? — Пожалуйста, прекратите, — мягко говорит Кира, тяжело вздохнув, и тоже приподнимается, помогая гувернантке с тарелками.       Куда они поперлись, для этого есть специально обученные люди, ну что за манера — — Хотя бы раз в жизни, — по-девчачьи всхлипнув, добавляет Тимофей, уходя и не оборачиваясь, и плечи у него бессовестно дрожат, — хотя бы раз в жизни — даже если ты не согласен, даже если я не прав, даже если я здесь самый тупой —       хотя бы раз в жизни поддержал бы меня.       Просто выслушал и сказал: «да, сын, я с тобой не согласен —       но я поддержу тебя на твоем пути, если это то, что тебе по душе».       …       …ему что, теперь со всем в жизни теперь соглашаться?       Особенно с какими-то недорослями с короной на голове?       Да. Сейчас. Разбежался.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Четыре года до начала основных событий

      Теперь Делец приглашает его уже по-человечески: не в здание в Банка, а в элитный клуб, закрытое и небольшое, полутёмное помещение, где важные люди играют в карты, курят и ведут томные и деловые разговоры; там есть развлечения на любой вкус и цвет, от девок до сумерских курительных сборов, и опуститься там можно настолько глубоко, что не хватит сил оттолкнуться.       Самому Дельцу, кажется, все это давным-давно уже наскучило, и он больше лениво наблюдает за приходящими и уходящими людьми, что в его глазах всё те же мухи, что и прежде, только, быть может, пожирнее:       улыбается он всё так же приторно, как и впервые, а значит — всё так же неестественно и фальшиво.       Изящно предлагает ему присесть; полуголая девка подбегает, чтобы налить ему что-то дорогое и старше него самого в бокал, но Делец грамотно отмахивается от неё чрезвычайно в срок. — Рад вас видеть, господин Разумовский. Как идут ваши дела?       …сейчас у них дела только одни: он скупает доли в фабриках и заводах, выдает долговые расписки дворянству, гребёт с них баблище точно так же, как делал этот мерзавец, так что всё, что бы ни поднималось за этим скромным кофейным столиком —       буффонада.       А ему будто бы больно надо выслушивать томный голос Девятого из Одиннадцати среди паясничающих сынков богатых отцов, мрачных оперативников, охраняющих стены и чинных мужей, обменивающихся давно обтёртыми всем честным людом дворцовыми секретами — — Не могли бы вы оказать мне одну услугу, Герман? — улыбнувшись, Панталоне приподнимает хрустальный бокал и делает неглубокий глоток, разворачивая свободную ладонь к нему. — Есть один субъект, который задолжал мне, скажем, крайне весомую сумму — и он как раз продаёт вам одно месторождение…       А. Так-то так-то, платить через неделю, а бедолага Антоньевич не успевает внести взнос — то-то, видимо, и расщедрился перед ним со своим деловым предложением.       Месторождение не самое хорошее, но потенциальные залежи исчисляются миллионами: это алмазная добыча, доселе принадлежавшая только аристократским нежным рукам, и она нужна ему — потому что.       Потому что он зайдёт в их прихожую, потом — в столовую, в гостиную, в спальню и в гардеробную — и когда они опустят руки и спрячутся в туалете, там-то он их и замочит.       …да и что Панталоне хочет, тоже вполне себе ясно. Каким бы мошенническими ни были условия его специальных договоров, правила в них обязаны соблюдать обе стороны, и Делец не хочет, чтобы его жертва получила деньги прежде, чем расплатится с ним годами.       Он бы мог уступить. Деньги он всё равно получит, тем или иным путем — не сам отдаст, так вдова выплатит.       Но… — Как-то не хочется, господин Панталоне, — Герман широко улыбается, вздыхает и пожимает плечами. — У меня уже все инженеры с места подняты, да и подвезли мы туда установок… — Понимаю, — соглашается кивком Девятый из Одиннадцати, прикрыв глаза и едва-едва обмакнув губы в вино. — Что ж, ничего не поделать. Однако, у нас подают прекрасный ужин — не задержитесь? — Дела, товарищ. Ты уж как-нибудь тут сам, ладно?       …слетает фамильярность с языка, как ласточка, и его пробирает адреналином до дрожи и постукивания зубов — ну же, покажи, насколько далеко можно зайти? — Хорошего пути, — так же тепло желает ему Делец, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Счастливо оставаться, — вяло бросает Герман через плечо, и, подняв пиджак, внезапно останавливается и добавляет тихо, чуть склонившись к креслу, в котором разместился Девятый Предвестник: — К слову… сколько там тебе осталось? Год, два? Ай, какая жалость — слушай, мне тут таблеточки порекомендовали, революционные прямо-таки, лиюэйские, говорят, сам Властелин Камня благословил. Дай, по доброте душевной, подкину — самому-то пока не пригодились.       …улыбается.       Да ты и так знаешь, что я под тебя копаю, лапочка ты моя ненаглядная.       Только ещё не знаешь пока, что именно я накопал. — Спасибо вам большое, господин Разумовский, — и Делец поворачивается к нему лицо, скрыв глаза за бликами стёкол, — я с радостью приму ваш душевный подарок и вздёрну вас как-нибудь потом на площади. Ты, видимо, чуточку позабыл, сука, с кем разговариваешь?       Герман усмехается так широко, что видно верхние десны. — Попробуй. — Сердечно благодарю за разрешение, мудила. Женушке привет передавай.       Они обмениваются взглядами, и Делец спокойно отпускает его на все четыре стороны. Скалятся они так друг на друга постоянно — до хрипа смешно он разговаривает, когда бесится, вот всё он никак не может удержаться.       Он обеспечивает большую часть военных мощностей Снежной, и Делец явно ссытся их верхнего, а потому его не тронет. Таков уговор — иначе он бы не стал продавать Царице кой-какие вещицы так дешёво.       Им-му-ни-тет, зайка.       В честь такого даже хочется дополнительно побесить ещё кого-нибудь: он закатывает бал, на которое приглашаются всевозможные дворянские семейства — кто придет, кто откажется, кто умаслит ему вечер своей кислой рожей —       …       В какой-то момент полупьяная веселость уступает, сменяясь тревожной тоской.       …       …он мало знает о любви, это так — но он точно знает, как она выглядит в его глазах, и в тех, что на них похожи.       Возможно, это самое значительное из того, что ему дано о ней узнать.       …забавная девушка. Импозантная девица, будто б он не знал, кто она такая — юная и красивая, как ей и подобает быть.       Белокурая, стройная вся, как прима-балерина, высокомерная, как ей и подобает быть.       …тоже дворянка.       Ещё и какая, блять, дворянка.       Чья, спрашивается, дщерь?       …       Это лишнее.       Это — худшая из возможных партий, и он не возьмет на себя грех одобрить подобное. Хер с ними, с этими Милорадовичами, перебесятся, но —       …история всё равно проедется по тем же самым рельсам. Хорошее дело браком не назовут, верно ведь? — и если он может предостеречь своего сына и предотвратить то, что обязательно случится — то да будет так.       Ничего хорошего у них не выйдет, и это видно с первого взгляда — одна и та же пластинка и один и тот же заезженный троп; вся «любовь» держится только на полярности магнитов, а когда они на самом деле обнаружат, что между ними нет ничего общего — они будут горько и долго жалеть.       Не дай Царица, обзаведутся ещё совместными детьми.       …       Ему жаль.       …он понимает, отчего и как подобное могло произойти, ведь пусть он не знает собственных сыновей близко, но он хорошо знает самого себя, и неосознано перекладывает тот же паттерн —       и если б ему сказали, что его дети все пошли в своего отца, и если бы то на самом деле оказалось правдой —       …ему было бы жаль — но, всё-таки, он бы ими       гордился.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Очень-очень задолго до того, как всё поломалось

      Он почти привык к тому, что всякий раз, когда он возвращается домой, он застаёт Киру, которая в чём-то копошится: то она наводит порядок, да так, что после него приходится ещё и карабкаться через множество завалов из вещей, что она понатаскала из разных шкафов и из-под них, как полевая мышь; то она по-детски невинно рассматривает совсем уж простые и привычные ему вещи, спрашивая, что это прикручено к крану в ванной и почему под одной из ножек кухонного стола сложены какие-то подозрительные журналы.       Да, журналы действительно подозрительные. Ему подкинули.       В этот раз своей жертвой она избрала потускневшее радио: когда-то оно пылилось у отца на работе, проигрывая одну и ту же станцию, где диктор монотонно вещал с час-другой, а потом, прерываясь, орал «важные новости!», «внимание-внимание, Снежная!», и к этим воплям ещё нужно было привыкнуть: насколько он помнил, отец порой оставлял радио включённым в мастерской даже на ночь, чтобы туда не лезли воры.       Больно много вокруг охотчих до наживы. — Я думаю, что его можно починить, — радостно восклицает Кира, тотчас же посерьёзнев — у её ног разложены какие-то пожелтевшие и растерявшие половину своих страниц мануалы, и, видимо, поизучав их минут сорок, она вообразила себя экспертом.       Да, радио можно починить, но ему бы не хотелось этого делать.       Включится оно опять на той же самой станции, и будет болтать, несмотря ни на что — куску железа и проводов всё равно, что происходит у него под носом, и из него будут доносится барахтающиеся, шипящие звуки, даже если хозяина в этот момент бездушно линчуют у него на глазах.       …       Это всего лишь механическая коробка. Одна из таких же, с которыми он возится каждый день. — Мы можем что-нибудь сделать? — спрашивает Кира, и на конце голос у неё немного затихает, и, помогая себе руками, она приподнимается с корточек, подобрав подол юбки.       Приблизившись, она поднимает на него взгляд и словно бы старается пинцетом вытащить что-то изнутри: становится дискомфортно и неуютно, и Герман ограничивается быстрым «можем» и проходит вперёд.       Хотя бы отстанет от него.              …       Кира, заблаговременно украсив и без того захламлённый столик какой-то чепухой, вроде остатков сухого, маргаринового печенья в вазочке, присаживается на диван и призывно хлопает по подушке рядом.       Хорошо хоть пыль оттуда не вылетела. — Ну давай, — даже настойчиво понукает его девушка, чуть нахмурившись. — Я знаю одну волну, мне посоветовал добрый дядюшка из цветочного магазина —       вечно ей кто-то там что-то советует. Слушает Кира, конечно, абсолютно всех, кроме него самого, потому что даже последний кобель на улице — это авторитетное мнение, а вот он сам-то всегда заблуждается, недопонимает, недослушивает —       никакого уважения.       Закатив глаза для приличия, Герман присаживается в отдалении, и Кира, покрутив поддавшееся ей колёсико громкости, выпрямляет спину и прикрывает глаза.       Из радио доносится унылое завывание какого-то визжащего инструмента, напоминающего скрипку. — Прекрасно, да? — с улыбкой на губах и беззаветно спрашивает она, и с кривым лицом он выдавливает что-то в духе «да, совершенно волшебно и незабываемо». Прыснув, Кира заявляет: — Тебе не нравится. — Я не отличаю симфонию от ноктюрна. — Ты даже такие слова знаешь? — Вчера прочитал.       Она смеётся, но лицо у неё умиротворённо расслабляется, когда из динамиков шуршаще начинают стучать клавиши. Они отдают неприятным, сухим и глухим эхо, и даже его непросвященному уху известно, что всё это портит удовольствие от и без того сомнительного развлечения, но Кире, похоже, всё равно. — Мне когда-то очень хотелось выступать перед всеми на фортепиано, — неожиданно откровенно комментирует она. — Потом я поняла, что таланта у меня нет, да и руки слишком малы для того, чтобы взять правильно октаву, но слушать такую музыку мне до сих пор приятно.       Он переводит взгляд вниз, и пытается сопоставить комментарий с действительностью: ну да, у неё, конечно, не лапищи, но для женщины, вроде, всё в порядке. — А ещё под такую музыку я представляла, как встречу какого-нибудь принца из далёких земель, — тихо посмеиваясь, Кира жмурится и отмахивается от него ладонями, чуть-чуть съежившись. — Ну, только не смейся, ладно? Принца, в целом, и почти необязательно: но мне очень хотелось, чтобы повстречавшийся мне юноша любил то же самое, что и я, и мы бы могли коротать часы, обсуждая общие темы. Но с принцем, конечно, было бы ещё лучше.       Он молча разглядывает кольца от чайных пакетиков, отпечатавшиеся на дне стеклянной кружки.       Разговор кажется ему неприятным.       Даже если Кира и ждёт каких-то хвалебных отзывов или личных дополнений, ему нечего ей сказать. — Ради роскошной свадьбы? — наконец выдавливает из себя Герман, наблюдая за тем, как Кира, всё ещё не открывая глаз, приподнимает брови. — Нет, к слову, я никогда не размышляла о свадьбе. Мне она всегда казалась чем-то далёким, и если уж и думать о ней, как я полагала, то только в её преддверии — зачем зря себя терзать?       Украдкой улыбнувшись, Кира добавляет: — Но хотелось бы мне свадьбу чисто на двоих, в горах, а ещё — обязательно где-то на вершине, где много-много снега и чистый воздух. Чтобы можно было вскарабкаться высоко-высоко и уставшими присесть под последними лучами уходящего солнца — и обвенчаться на закате. — А регистратора ты как туда дотащишь? На собственном горбу? — Тьфу, Герман, ты невыносим. Ну это же всего лишь торжественная церемония! Зарегистрироваться можно и потом.       (да нет, в целом, при нужных ресурсах можно и регистратора на гору затащить. Куда угодно, в целом, дотащить — были бы деньги). — Ты, кажется, нехорошо себя чувствуешь? — как будто бы волнуясь, спрашивает Кира, и даже наклоняется, обеспокоенно разглядывая его лицо — того гляди, ещё и мацать начнёт, и Герман морщится, качнув головой, но опередившая любые возмущения ладонь костяшками касается лба. — Ты явно не высыпаешься, — экспертно заключает Кира, неодобрительно поджав губы. — И всё потому, что — — …ты зверски шумишь ночью.       Кира скашивает улыбку на одну сторону и заявляет: «не верю. А вот ты, к слову, храпишь».       Не было такого.       Он вообще спит так же мирно, как едва появившийся на свет младенец.       Немного поразмыслив, Кира как-то осторожно устраивается поудобней, откидывается на спинку дивана и вновь приподнимается, а потом, поправив юбку, подкладывает на колени подушку. — Ляжешь? — вдохнув, она поспешно добавляет: — Мне обычно помогало немного подремать, если кто-то был рядом. Очень хорошо восстанавливает силы.       Мгм. Шизотеория.       Нет, зачем ему это нужно? Выглядит неудобно и некомфортно, причём для обоих, и — — Уговорила, — вздохнув, соглашается Разумовский и, кое-как перекинув ноги через подлокотник дивана, устраивается на подложенной подушке и опускает веки.       …вообще, люди с такого ракурса снизу вверх выглядят особенно комично и непривлекательно, поэтому исподтишка он приоткрывает один глаз и сталкивается с хитрющей улыбкой Киры.       …       Она кладёт ему на лицо руку, почти не касаясь, и его окружает мягкая, неплотная темнота, через которую чуть-чуть просачивается тусклый свет ламп.       Довольная собой, Кира что-то мурлычет себе под нос, и непроизвольно Герман ей усмехается: ещё посмотрим, кто тут будет радоваться последним.       Он резко запрокидывает голову назад, и её ладонь соскальзывает вниз, касаясь его губ.       Непривычный жест, схожий на тот, когда тебе прикрывают рот, чтобы не болтал лишнего, почему-то не кажется отталкивающим; напротив, от собственного дыхания по щекам растекается приятное тепло, а зрачки у Киры чуть-чуть расширяются, оставляя совсем немного места для пастельно-зелёного радужки по краям.              Она чуть приоткрывает губы, и ему кажется, что совсем чуть-чуть, почти незаметно и всё так же едва касаясь, но она опустит ладонь на его шею, где неровно простукивает пульс, и нежно проведёт указательным пальцем по ободку уха.       Почему-то не находя в себе достаточно сил для того, чтобы продолжать смотреть ей в глаза, Герман опускает веки и —       Кира резко отдёргивает руку.       Сердце резко замирает, болезненно застыв на мгновение, и от него расползается парализующий ожог; резко поднявшись, он объявляет её метод бессмысленным и бестолковым — Кира, опешив, обрывает вдох и бросает ему вдогонку, что ещё даже не успела ничего сделать, и стыд, и смущение прошиваются маленькими-маленькими иголочками по всей коже, колются в спине и ползут вверх по голени, и от них становится по-настоящему удушающе жарко;       он хлопает дверью ванной комнаты и напряжённо выдыхает.       …ну да, он поцеловал её в руку. Случается. Случайно.       Несчастливое совпадение.       Он и сделал-то это прежде, чем успел об этом подумать, так что какие к нему вообще могут быть претензии?       …отражение в зеркале гнетущим образом с ним не соглашается.       Статическим электричеством кусается опустошающе-тяжелое чувство, оседая где-то в желудке, и все эти ощущения — незнакомы и неприятны; ему тошно и от стыда, и от вины, и оба этих чувства он всячески отрицает и вышвыривает из своей жизни при малейшей возможности.       Сделал и сделал. Ничего страшного. Не повторится. И что она ему скажет: как ты мог, зачем ты сделал — случайно. Просто случайно.       И вообще: с каких пор его стала заботить такая херня?       Куда мягче и тише приоткрыв дверь, Герман Разумовский успевает краешком глаза заметить, как спрятавшаяся голову в собственные колени девушка приподнимает чуть растрепавшуюся макушку, моргает и поспешно бормочет что-то про то, что она забыла заново поставить чайник —       она выглядит немного       смущённой, но не обиженной —       и что-то цепкое, как виноградная лоза, шипами вонзается в лёгкие и горло, распуская свои зубчатые листья, мешающие спокойно вдохнуть.       …он прослеживает за ней взглядом, не замечая, как сам начинает улыбаться.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Семь лет до начала основных событий

      Всё прошло именно так, как он предсказывал.       Ему вручили несколько медалей и орденов от мануфактурного департамента Министерства Внутренней торговли. Стены в головном офисе, где трудится бухгалтерия, увешаны грамотами почётного гражданина и прочих титулов, что заслуживаются за дело, а не за пафосное имечко.       Его начали бояться. Ему это несказанно нравится. Почти какое-то садистическое удовольствие есть в том, чтобы заставлять хнычущих сынков благородных кровей подписывать долговые расписки, и даже если он садист — пускай, какой есть, — тоже мне, напугали ежа голой жопой.       Марфа теперь в их доме главная гувернантка. Нет, не в доме, теперь это самый настоящий особняк, выстроить который поручили фонтейнскому архитектору, и забашляли тому немалые шиши на то время — но зато теперь всем тепло, уютно и комфортно.       Он бы владел бы всем миром, если бы только смог столько унести.       Они производят винтовки пехотные, армейского образца, укороченные, для спецотрядов, карабины, служебные револьверы, офицерские револьверы, самозарядные пистолеты, учебные и офицерские винтовки, сигнальные пистолеты, охотничьи ружья, магические посохи, фонарики для этих крио-бабищ, затворы, ударно-спусковые механизмы, курки, магазины, возвратные пружины, прицельные планки, патроны холостые, винтовочные и пистолетные, свинцовые пули, подобранные под пиро-элемент для лучшего закручивания, латунные гильзы, штыки и армейские ножи, огромные молоты под любой вкус, цвет, рост и вес, бурдюки для бомбардиров, элементы эфесов для оперативниц, крепления для агентов и им же — клинки, детонаторы и ящики для боеприпасов, ремонтные наборы и измерительные калибры, испытательные стенды и станки собственного производства, они перебирают государству узлы и проводят капитальный ремонт, они утилизируют вышедшее из срока использования сами, они складируют и консервируют то, что надобно складировать и консервировать, они плавят брак и учат мастеров —       пломбы, маркировки, экспортные упаковки, железнодорожные укупорки, металлические сейфы и прочные замки, и он найдёт способ снабжать опричные войска — со временем.       У него есть собственные железные рудники в Белоярске. У него есть собственные угольные шахты, и чугун он плавит в сталь, он выдаёт кредиты тем, кого сам не успел съесть, и ему нравится чувствовать контроль и власть до той степени, что даже коньяк не пьянит так сильно, и, распивая что-то из запасов полковника Раевского, Герман начинает улыбаться так хищно, что его деловой партнёр даже хмыкает.       Усы у него, как у гребаной лисы, довольный весь, как маслом обмазанный — тоже тот ещё дворянин, но хотя бы не из местных.       Его тут не привечают за неподчищенный говор и грубоватые манеры, а Герману это даже больше по душе. Забот у Кантемира Раевского две: за лесами следить и за собственными жителями.       …ну и за детьми, да. Краем уха слышал.       …       …пиздец, что уж там.       …       …мда.       Может, поэтому он к нему как-то и помягче: во-первых, сраться себе дороже, упаси его, боже, а во-вторых:       да не по-человечески это как-то.       Словно на полковнике прокажённый крест какой поставили, и всякий раз, когда слишком разгорячится, Герман чувствует, что его за руку одёргивает кто-то и шикает строгим голосом: ведь себя пристойно, ты не шваль какая-то, а человек, слышал? — Вижу, не торопился ты, друже, — хмыкает Кантемир, кивая ему в сторону одного из стульев. — Ну а что, бабка моя верно говорила: поздняя пташка глазки продирает, а раннюю кошка доедает. Садись, с дороги стоять неприлично.       Кое-как он разувается, проходит мрачноватый коридор, увешанный оленьими рогами, которые то и гляди, нашпилят на себя кого-то, ступорится и кивает даже как-то пристыженно хозяйке.       Женщина она худая и хрупкая, бледная вся, с прожилками вен — не сказать, что непривлекательная, только что ж она тут в холоде сидит, и — и смотрит она так пиздец печально, что душу выжирает.       У него в доме пусто, у них — призраками густо. Того и гляди, начнёт мерещиться топот детских ног.       Блять, реально же слышно. Не топот ножек, конечно, прислушивается Герман, но чьих-то шагов шум точно присутствует. — Это сынишка мой вернулся, — вздыхает Кантемир, доставая хрустальный графин с подозрительно прозрачной жидкостью — ну точно не святая водичка, за версту несёт, — мальчишка шебутной ещё, не сильно приученный, ты, если что, не серчай.       Темноволосое лохматое подросткоподобие, уже почти приблизившееся к границе взрослости, снимает меховую шапку и как-то слишком по-доброму ему улыбается. — Здравствуйте, — вежливо, но без всяких избытков говорит ему мальчуган почти с него самого ростом, и Герман, чуть помедлив, поднимается и пожимает ему руку.       …вроде выглядит здоровым. Ну не помрёт же. Ну не при нём же. Ну епт твою ж мать.       Его мысль эта всё никак не хочет отпускать всё то время, что они обсуждают планы застройки: Кантемир упёрся и ни в какую не хочет рубить лес, а ему с такой-то близостью ой как удобно, и на этом пне преткновения они и сыплются, и дело идёт через ту же пень-колоду, и стопка уже не первая и не вторая, и карту они всю перелопачили-пересобачили уже тыщу раз, а полковник упёртый, что бронебойный танк, и хер ему что сделаешь, стоят на горе, два осла раком, и отвлеклись они как-то на бытовые темы, куда-то в сторону прелюдий свернули —       и Делец его за язык дёрнул предложить приехать в следующий раз с женой.       Кантемир что-то глаза распахнул, брови густые сдвинул, вот и пояснять пришлось как-то: дескать, знаешь, не так скучно твоей будет, пока мы лясы точим, а то мне аж неловко как-то, да и, знаешь — — Короче, — беззвучно выругавшись, ляпает Герман, ища какие-то различия в местном способе сервировки вместо того, чтоб глядеть хозяину в глаза — да неудобно просто до мурашек, вот нахера вы тут детские портреты развесили, дискомфортней, чем в Госдуре, — Кира — дама открытая и добрая к своим, а за своих девушек она легко считает. Она — добрая она.       Охуенно объяснил, прям разложил всё по полочкам.       Ну не умеет он в эти вот все сопереживательные драмы, его максимум — денег пожертвовать, и то пользы многократно больше будет, чем от пустых слов, да этот же оскорбится, а этого ему не надо — просто вот       нестерпимо тошно от ощущения, что в доме беда, как затворница, сидит закрытая, и дышать здесь просто тяжело, и саднит что-то постоянно, и с чего его проняло, неясно, но — (…его сын пошёл на военного. Похвальное решение, хоть мужик из него вырастет. …он сам-то хотел? Ну конечно, раз пошёл, то хотел — только помирают эти военные, как мухи, конечно, и, конечно, доблестно погибнуть, отдав жизнь за собственную страну — только отчего-то сыну ещё не выдали Глаз Порчи, а Герман уже догадывается, каким он будет. Снится ему голубовато-аквамариновое стекло, завёрнутое в государственный флаг, возле торжественной медали покоящееся. И кто-то над ним во сне издевается. Кто-то обещает сводить его на роскошные похороны. Игрушки он будет делать, обещает ему насмешливый голос, ставить свои инициалы так же, как и на любом патроне и облицовке винтовки, только детскими игрушками детей не вернешь. …бред сивой кобылы, кошмар от того, что не спит он снова нихера, просто чушь собачья, не провидец же он какой-то, и из знакомых у него только один такой шизофреник, что настолько в магии разбирается — только отчего-то всегда спокойный Спасский белеет ещё пуще прежнего и похолодевшим голосом перебивает его, чего обычно не делает: ни одной живой душе об этом не говори. Ни одной и никогда, Герман. …и что за херня? Объяснений господин Разумовский так и не дождался, но всё-таки к совету прислушался. Хоть раз в год и палка стреляет, так ведь?) — Леди Элен, — кое-как язык поворачивается, но поворачивается, и слава Царице, — веселее будет. В столице развлечений много, и Кира много хороших мест знает, расскажет, может, возьмёт с собой, пока у тебя времени нет — уж эту проблему я понимаю.       Кантемир как-то загадочно ухмыльнулся, бровью куда-то в сторону повёл, полез в сервант и достал ещё более подозрительную бутылку. — Работа — не хер, постоит, — авторитетно заявил полковник, откупорив пломбу. — За то и выпьем: чтоб —       …да. И деньги были. — У тебя конечно рожа — себе смотреть дороже, — где-то посередине уже более смутно воспроизводимого в памяти диалога вставил Раевский, щелкнув зубами, — но человек ты неплохой.       …нет.       Он это сделал не по доброте душевной, а потому что знал, что так получит своё.       К семейным людям легко найти подход.       …       …он добился права на умеренную вырубку леса. Полковник пообещал, что будет пристально следить за соблюдением всех нормативов, чтоб ни на полшишечки больше положенного, но господин Разумовский и не собирался —       выходя из поместья, он хотел поскорее съебаться, но добродушный полковник — а он, сука, действительно добродушным, простым человеком был, солдатской выправки, армейской муштры, ты, блять, отца, потерявшего двух сыновей, наебываешь, позорище — но доброй души человек вознамерился его проводить до перрона, похлопав по плечу так, что захотелось с себя смахнуть чужое касание, кожу содрать до самых мышц, потому что до последнего Герман ждал, что тут-то его Кантемир и подловит: скажет, хитрая ты крыса, ты ко мне в друзья набиваешься только для того, чтобы тебе выгодней было —       но он ничего не сказал.       Всучил своих сувениров на дорожку, хотя в первом классе и так кормят дай боже, и так по-отечески спину обтёр от снега на прощание, что Герману Разумовскому захотелось достать какой-нибудь револьвер, и обязательно собственного производства, чтоб без осечек, и вышибить себе мозги.       …да, и сочувствие было искренним — и расчёт тоже таковым был. В чувствах и эмоциях он смыслил мало, а вот в том, как человека на свою сторону склонить, был не так уж и плох — наверное, как раз потому, что от него ничего подобного не ожидали.       Герман Разумовский же прямой, как палка, простой, свой человек —       а не гнида подзаборная.       …       …лучше б обосрал — на душе полегче было бы.       …нет, неважно, все эти сентенции — для лохов, это совсем не —       как-нибудь бы свой грех искупить, только цена слишком большая, не потянешь.       …       …жене все равно расскажет об этом предложении. Мало ли, действительно все сложится, Кира же не причём, да и он сам парится по пустякам, то же мне, атмосфера просто в голову попала под нужный градус —       железная дорога нашептывает успокоения совести, и Герман Разумовский — почти — может спать спокойно.       По прибытию домой он даже как-то спешит сообщить жене радостную (?) весть, но та явно не в духе его выслушивать.       Она стоит вся напряжённая, как телефонный провод в много вольт, и явно негодует по поводу чего-то.       Оказывается, он забыл.       …у них были какие-то там билеты на какой-то там спектакль в каком-то там большом или малом театре, на сегодняшний вечер, и спектакль, очевидно, уже закончился или подходил к концу.       Кира выжидающе на него смотрит, и Герман пожимает плечами. — Сходим в другой раз? — угадывает правильный ответ он, но слегка промазывает, судя по тому, как жена сжимает челюсти.       Ну что ж, не угадал — печально. За этот день его лимит стыда исчерпан — виновен всегда тот, кому плохо, поэтому лишним лучше себе душу не грузить, и господин Разумовский направляется к себе в кабинет, намереваясь закрыть за собой дверь.       Однако же, супруга таким великим планам препятствует. — Знаешь, — холодно бросает Кира сквозь зубы, вцепившись пальцами в предплечья и начав расхаживать туда-сюда, — я всегда перед тобой извиняюсь. Никто не безгрешен, и двое виноваты в том, что происходит, я знаю, я знаю — но что бы ни произошло, каждый раз я прихожу стоять на коленях и вымаливать чьего-то прощения! Ты всегда делаешь только одно — ты делаешь вид, что тебе на всё плевать, а сам общаешься так, будто я тебе и не жена вовсе, а так, мимо девка проходившая!       …конечно, гораздо легче упрекнуть его самого — он не заставляет её извиняться, просто Кира хронически не выносит того, чтобы на неё обижались. Дурная привычка, от которой он не раз и не два пытался её отвадить — в мире полно полудурков, которые закусят на тебя губу и начнут смрадить на каждом углу, так что, перед каждым — раскланиваться? На обиженных воду возят. — Ты можешь успокоиться? — предлагает он, но Кира резко поворачивает голову, будто отмахиваясь от его слов, и от этого сводит зубы. — Во-первых, я не делаю, как ты выразилась, «вид», Кира, я работаю, и — — Конечно, ты работаешь! — взрывается она, останавливаясь на месте и проскрежетав каблуками по паркету. — Ты работаешь, работаешь, работаешь — ты ничего, кроме этого, и не делаешь никогда. Ты женат не на мне, Герман, ты женат на своей работе — гуляй с ней, общайся с ней, спи с ней — делай, что твоей душе угодно. — Конечно, я женат на своей работе. Она кормит меня, тебя, наших детей — и ты предлагаешь с ней развестись только потому, что я не могу сходить с тобой в этот вшивый театр?       Она смеётся сквозь стиснутые зубы. — О-о, конечно же, развестись, — тянет Кира, рвано выдыхая, — развести-ись. Ты не слышишь меня и не слышишь того, чего я прошу — провести немного времени со мной. Да даже не со мной — проведи немного времени с мальчиками, они не помнят, как выглядит их отец! — Найми им репетитора, пусть потрудится над их памятью. Мнемоника, знаешь ли… — Репетитора. Конечно, мы наймём репетитора. Мы наймем няню, садовника, повара, официанта, конюха, механика, уборщицу-наставника-воспитательницу-секретаря-портного-дегустато-р-р-ра, — она прерывается на глубокий вдох, — да кого угодно мы наймём за деньги! Хорошо. Хорошо, я буду разговаривать с тобой на твоём языке — сколько стоит час твоего времени, Герман?       Он выслушивает эту тираду, сочно клацнув челюстью в конце.       …слишком много подобного дерьма за считанные сутки. Неужели нельзя просто понять, что он немно-ожечко так заебался и оставить его в покое ненадолго? Ну не по шлюхам и кабакам же он таскался, вот честно, его совесть чиста, как и его послужной лист, и к чему эти нотации? — Дорого, Кира. Очень дорого. — Славно, очень славно, — кивает она, подходя чуть ближе и нависая над ним, оперевшись руками на стол. — Сколько, скажи? Я тоже зарабатываю деньги, Герман, я — — Да, можешь сказать спасибо за то, что я помог тебе с твоим делом.       Кира замирает с приоткрытыми губами и её брови, вздрогнув, медленно ползут наверх. — То есть… — она делает паузу и опускает взгляд вниз. — То есть без тебя я — ничто, да?.. Ничего не смогу и ничего не стою. — Это не то, что я имел — — Извинись! — требует она, резко распрямившись и отшатнувшись. — Семеро, Герман, ты можешь просто — по-человечески — по-человечески извиниться?       …Кира не выносит, когда на неё обижаются.       …он не выносит, когда от него что-то требуют — но всё же выплевывает ей грубое «извини» на повышенных тонах.       Она останавливается и молча смотрит на него.       Она почти плачет.       …ему искренне жаль,       но он не будет повторять это ещё раз.       Она не понимает сути своих просьб и их цены — да, он один раз пропустил эту ебучую, никому нахер не нужную постановку — это не совместное времяпрепровождение, Кира, это сраный суррогат, ничего у нас уже не получится, оно всё уже развалилось —       он хотел прийти на эту пьесу — нет, это был мюзикл. Кира любит мюзиклы, хотя они настолько бредовые, что на каких-то песнях он в открытую зевает в поисках хоть какой-нибудь нити сюжета —       она требует от него невозможного. Когда он закончит этот проект —       ещё один проект       ещё один проект       ещё один проект       ещё один       проект       он обязательно будет рядом. (…в их квартире фортепиано занимает почти половину места. Громоздкое и неподъемное, почти что единственное, что у неё осталось, неповоротливым монстром ютится в этой берлоге, заставляя его спотыкаться каждый раз, когда он пытается протиснуться на кухню — заметив это, Кира связала на педали какие-то смешные носочки и сшила из кусочков старого пододеяльника чехол, набив его синтепоном, выпотрошенным из какой-то несчастной подушки, невовремя отошедшей к праотцам — чехол смешно топорщится и вообще не подходит к этому пышущему элитарностью инструменту. Сам инструмент ни к чему в их доме не подходит — кроме рук Киры. Они образуют идеальный тандем, безупречную пару и синергию, и он учит очень много умных слов, потому что она смеётся, когда их слышит из его уст. Непривычно, говорит Кира. Непривычно, но очень приятно. Ты у меня такой молодец, говорит Кира. …почему ты любила меня, когда я не делал для тебя ничего — но когда я отдал тебе всё ты меня так ненавидишь?)       Любовь — это непомерный труд.       Ты должен отдавать ей всё.       …он же так и делал?       …       …помнится, как-то давно в голову приходили те же самые мысли. Было это ещё когда дети были совсем юными, но темы для обсуждения у них были всё те же — время, воспитание и — и что-то ещё.       Стоял жаркий июльский день, они жили в каком-то загородном летнем домике — тогда Вольные земли ещё дичали, и недвижимость там обошлась ему за бесценок, и он свозил детей отдохнуть, как только ремонт закончили, хотя поездки по Снежной — пшик, нужно смотреть мир за границей — но им, кажется, нравилось.       Бесились себе вдвоем, даже Тима, вечно сидевший, уткнув нос в книжку, выполз на улицу. Там, правда, снова уткнул нос в книжку, но хоть на свежем воздухе. — Ты его разбаловала, — отметил тогда он, глядя на то, как беззаботно Володя лезет на большое дерево, хер пойми какого заумного названия, очередной выводок фонтейнских умельцев — и всё это под бойким подначиванием Марфы. — Я его люблю, Герман, — поправила его Кира, не отрывая взгляда от окна.       Любви не должно быть слишком много. Любовь, увы, склонна к ужасным вещам: если ты носишь её в себе — ты прогибаешься под любые хотелки того, к кому испытываешь чувства. Ты позволяешь себя использовать, пройтись по тебе ногами, не снимая ботинок, только потому, что это осчастливит другого человека —       а если любовь обращена к тебе — тебя же она и развращает. Скольких он видел капризных, невыносимых отпрысков, которые тотчас же прячутся за спину маменьки, стоит хоть кому-то поднять на них голос —       любовь делает тебя слабее. — Ты вырастишь из него мягкотелую девчонку. — Есть что-то плохое в том, чтобы быть девчонкой? — Кира, я же говорю образно.       Она фыркает и ничего не отвечает — пару минут они равнодушно смотрят в окно, пока он не разворачивается —       только для того, чтобы метнуться к нему обратно, заслышав испуганный вскрик Марфы.       Сын, виновато потирая спину, поспешно успокаивает гувернантку, которая, всё так же охая, обмахивается своим дрянным платочком, который всё никак не сменит — сто раз предлагал уже, привозил этот разрекламированный на всех страницах газет сумерский шелк, а толку —       Кира облегченно выдыхает, и её лицо светлеет.       …он приказывает срубить это дерево ко всем чертям. — Оно… почти что одно в своём роде, хозяин, — предупреждает Демьян, ответственный за сад, переминаясь с ноги на ногу. — Я-то, конечно, немного в этом соображенья имею, но кой-что скажу: мы его везли аж из самого… — Выполняй.       Это всё равно уже далеко не в первый раз, сколько бы Марфа не прятала синяки его сына. Сейчас ещё какое-то вшивое растение будет представлять угрозу на его же — его же территории.       …получается, срубил дерево — не совсем то, что в идеальном плане указано: осталось только снести какой-нибудь дом — хотя, в целом, в будущем такое случится, как раз вот с этим летним домишкой, уж слишком скромно, за исключением дворика, он выглядел —       и сына убить не хватало.       Ну, впрочем, до этого они однажды почти дошли.       Тимофею было лет шестнадцать, и его отец задолбался постоянно орать ему снизу о том, что его ждут за столом — и носа не покажет из своего укрытия, и потому Герман агрессивно растоптал лестницу до хриплого скрипа на каждой ступеньке и вошёл в комнату без стука.       …лучше б сын там дрочил, вот честно — то, что он увидел, ему настолько не понравилось, что захотелось долбануть сынка об стол лицом, чтобы мозги на место вправились.       …       …       …крайне, блять, любопытная хуйня у тебя тут в пакетиках.       Он знал, что это такое, но сам не промышлял, уж слишком низкое это дело — но на окраинах Снежной, особенно на Вольных землях и в Заполярном, люди баловались всяком и немало на этом зашибали.       Кто-то перемалывал останки околобездновских созданий в крошку, слегка-слегка её нагревал, держал на умеренном огне пару десятков часов, пока прах не белел, и, поговаривали, подобная субстанция помогала — впрочем, прекрасно он понимал, что она помогала делать.       Расслабиться.       …       Вторым вариантом была измельчённая пыль от крылышек маленький фей, что иногда приводили членов Гильдии путешественников к сундукам: какой-то умелец разработал прибор, помогавший заключать феечек в клетки, и потом обнаружил, что при экстремально высоких температурах те рассыпаются в звёздную пыль.       Поговаривали, подобная зола помогала хорошему самочувствию и даже принималась бы за лекарственную, если б не негуманность методов производства.       …а ещё вся эта херня, конечно же, вызывала зависимость. — С-стой, пап, — почти что подавившись вздохом, принялся почти истерично объяснять ему Тимофей, — ты не понял, ты — ты не так всё понял! Я в-всё могу объяснить, правда, только дай мне — дай мне объясниться, пожалуйста, я — я прошу тебя —       М-м. Посмотрите, вежливый какой.       Он такой только в двух случаях: когда в чём-то обосрался и       когда ему нужны деньги.       Какая же, сука, логичная тактика.       Вычет одного из двух здесь — простейшая математика, и он не в силах выдать ему ни слова. — Какое же ты позорище, — безэмоционально заявляет Герман, брезгливо отряхивая пальцы от того, что едва-едва сдвинул находящиеся на столе расфасованные вещества в сторону.       …       …ебаное позорище. — И это — твоя благодарность, предполагаю?       …и что же мы молчим, дорогой друг?       Сын ниже и хрупче его, и почти пугливо жмётся в угол — он ещё и трус, — и стыд и разочарование окатывают Разумовского-старшего с головой так, что в них можно утопиться.       Вырастил на свою голову несчастного торчка. — Пожалуйста, — очень-очень тихо шепчет Тимофей, и грудная клетка у него верх-вниз мечется, как в истеричном припадке, — пожалуйс-ста, п-пожалуйста, ты только послушай, я клянусь, я понимаю, что прозвучит, как чушь, но ты меня можешь проверить, я — — Ещё я в клинику буду тебя вести, чтобы и там позориться? Мне может ещё плакат вывесить: Тимофей Германович Разумовский, доблестный сын, образец для подражания — гребаный наркоман? Берите, детки, пример? — Прошу — прошу тебя, хотя бы немного послушай, я виноват, виноват, что не сказал, я знаю, я — я-я знал, что ты не поймёшь и не разрешишь —       яйца у него ещё не выросли решать, что он там разрешит или не разрешит.       Паршивый щенок.       У него от нарастающего гнева чешется шея, и рефлекторно Герман проводит по ней ногтями, оставляя красноватые полосы.       Выблядок собственной матери, никчемный и ни на что не годный — сколько раз он пытался вырастить из него пристойное подобие человека, и зачем только время тратил —       до чего они все докатились.       Это всё нужно было прекратить ещё много лет тому назад. — Я клянусь тебе, — и, едва-едва восстановив дыхание, сын что-то лепечет себе под нос, и от этого ещё больше тошно — говори, сука, нормально, в голос говори, что ты пресмыкаешься, — я хотел — хотел —       Человек перед ним захлебывается дыханием и объясняет наконец, что хотел сделать из этого настоящее лекарство.       Способ есть, уверяет этот человек, и он обязательно может помочь многим людям, и нужно только немного поэкспериментировать, и он грамотно всё рассчитал и сам не пробовал, только финальный продукт, а у него нет таких побочек, и даже из Бездны, папа, представляешь, можно извлечь пользу —       этот человек даже протягивает ему руку с этой падалью, чтобы он посмотрел поближе, и Герман резким ударом кисти её отталкивает. — Ты мне не веришь, — каким-то спокойным голосом, наконец перестав мять булки, заявляет Тимофей.       Он распрямляется, но в глаза не смотрит — стыдно тебе, паскуда? — все тычется взглядом в пол и почти не дышит. — Я похож на имбецила? — ровным голосом уточняет Герман, сложив руки на груди.       Тимофей не отвечает. — Я повторяю: я похож на имбецила? — Нет, отец.       …не называй меня так.       Не после того, что ты натворил.       …       …так ведь нельзя, да?

      (что бы они ни сделали, они же твоя семья, Герман, он — твой сын, а ты — его отец, и ещё ничего не произошло, послушай его, пожалуйста, поверь ему, пожалуйста -)

      С семьей так нельзя.       …да кто это сказал? — А теперь ты послушаешь меня внимательно, — предупреждает его Разумовский-старший, и сын сомнамбулически кивает. — Ещё раз я тебя увижу с подобным — вышвырну нахер из дома, пожитки в спину, попутного ветра в харю. Таких я растить не собираюсь. Если мать узнает — убью. — Убей, — севшим, почти хриплым голосом заявляет Тимофей.       …       …оборзел в край.       Герман подходит ближе, заставляя сына вжаться в стену, но у того хоть смелости хватает задрать заплаканные — тьфу, блять — глаза и как-то пылко-гневно на него их лупить. — Ты меня шантажировать вздумал? — спокойно, улыбнувшись, уточняет Герман, закатывая рукава. — Думаешь, не смогу?       …       …конечно, он не подразумевал этого.       Он терпеть не мог, когда кто-то заявлял, что что-то ему не под силу — и, блять, очевидно, что он сына бы своего убить никогда не смог, он не психопат какой-то, что за шизофрения, но —       стоило чуть приподнять ладонь, как Тимофей поморщился и вздрогнул, и руки у него почти рефлекторно дёрнулись вверх.       …он всерьёз верил в то, что он способен его ударить.       Он никогда их не бил — он бы попросту — да, сука, не смог бы, но что в этом дурного — но — нет, в исключительных случаях смог бы, если бы те совсем кончеными ублюдками стали, и легче было б так, чем в тюрьму, но — но не в таких же случаях.       Да, херню натворил, наплел с три короба, но — но не до такой же степени.       Он не такое чудовище.       …он ведь не такое чудовище?..       Да он всё для них сделал, он жизнь ради них положил, Бездна знает, на что, у них всё есть, они ни в чём не нуждаются, что, сука, ещё нужно было — — Убей, — сухо повторяет Тимофей, и глаза у него ощутимо темнеют и затягиваются мрачной тенью, — лучше уж так. Ты — ты никогда меня не слышал и не услышишь, и не верю я в это больше — и в счастливую семью я больше не верю! Знаешь, знаешь, как мне завидно — как мне завидно слушать тех, у кого всё хорошо? Они мне говорят: я прихожу к отцу, показываю свою домашку, и он меня хвалит, а домашка там, блять, никчёмная, и они все тупее, они все хуже, все — они все куда хуже меня, но они — но их-то хвалят, их — их даже за конченые проступки не ругают, а я всегда тебе во всём виноват, я всегда для тебя — грёбанное ничтожество, и это всё, что я слышу: ты сделал то не так, ты не хочешь заниматься делом, ты бестолковый, ты никто, твои увлечения — чушь собачья, а знаешь, что я тебе скажу?       Что за истерику ему устроили на ровном месте?.. Да не говорил он так никогда, что за бред, максимум — просто где-то мог хмыкнуть на сомнительные вещи, но не от того, что их как-то обесценивал или как там модно говорить — и понаслушаются же своих психологов, а потом родителей попрекают —       ну неинтересно ему было. Ну не понимает он в этом почти ничего, а просить разъяснять у малолетки, так ещё и твоей крови — это что за цирк вообще, и —       Тимофей начинает на него буквально орать, и он даёт ребёнку немного потешиться.       Пусть выскажется, только хоть не лопнул бы от злости. — А я тебе скажу, — почти шипит Тимофей сквозь зубы, залившись краской и сцепив кулаки так, словно планирует с ним подраться, — а я тебе скажу, что срать я хотел на твое мнение! Как тебе, пап, на твоём языке разговариваю? Не свою белиберду несу теперь? Мне твоё одобрение, благословение и прочая херь не нужны больше — я тебя терпеть не могу, ты — ты просто уже слишком стар, чтобы как-то меня понять. Ты другой. Из того, изживающего уже себя поколения. А мы, молодые, построим новое общество, и будет оно многим лучше того, что ты себе навоображал, и ты вообще — ты зарабатываешь на крови, на смерти, на войне — ты — — Ты этим кормишься, моралист херов.       Тимофей замолкает на секунду, смачно и шумно вытерев нос, а потом прокашливается.       Цирк уехал, клоуны остались. — Закончил со своей тирадой?       Выдохнув, Тимофей медленно кивает. — Замечательно. Расходы теперь у тебя только на самое необходимое. Девок своих водить будешь на то, что сам заработаешь. На глаза мне не показывайся. — С радостью не буду, — выплевывает Тима, сдув с лица беспорядочно осевшие волосы, — с превеликим удовольствием не буду. И свалю от тебя как можно скорее — тоже с превеликим удовольствием. — Баба с возу — кобыла в курсе, — резюмирует Герман, поворачиваясь к сыну спиной.       Всю херь, что лежит на столе, он брезгливо сметает в мусорное ведро и, накрыв его какой-то тряпкой, выносит из комнаты, слыша в ответ плаксливое: — …ты бы переживал, если бы я умер?       … — Я бы это пережил. — Здорово. Тогда я просто предупрежу: если ты меня в Академию не отпустишь — я правда повешусь. Я тебе не угрожаю, вот я просто — я просто слабак, да. Я этого не переживу. Я — я не могу с тобой жить, пап.       … — Ну, — пожав плечами, отвечает Герман, не оборачиваясь. — Не живи. Вешайся, если тебе угодно — только, пожалуйста, в своей комнате.       …в дверях он сталкивается с двумя испуганно-округлившимися глазами почти такого же цвета, как у себя самого, и горло стягивается медными стяжками, и дышать нечем —       нет, он не мог всё услышать, это неправда — — Пап, — спрашивает у него как-то растерянно Володя, задрав на него голову и шмыгнув носом. — А ты бы правда пережил, если бы мы умерли?       …       …       …       нет.       Не в том смысле, что вкладывают в жизнь.       …ему жаль, ему стыдно за то, что он наговорил, и он просто уходит, потому что это всё нужно переварить, он не может и не в силах что-то сейчас объяснять, и как назло, Кира, конечно же, всё это тоже слышала, и она вторит мыслям его же раскаяния, полукрича-полурыдая и обвиняя его во всех смертных грехах, и       почему — почему он опять во всём виноват.       Может, не надо было тащить в дом наркоту, не предупредив? Может, не надо его тут шантажировать самоубийством — если постоянно слушать этих малолеток, они ж начнут из тебя веревки вить, Кира, как ты не понимаешь, — — Я — я хочу тебя понять, — отвечает супруга, отстраняясь и отступая назад. — Я попробую тебя понять, хорошо? Только не сейчас. Не сейчас, пожалуйста, не трогай меня —       она отодвигается от его руки так, будто бы он — прокажённый, и оставляет его наедине с собственными чересчур шумными мыслями.       …а всё бы было иначе, научи они его слушаться взрослых.

      (На самом деле куда большее раздражение, чем неповиновение, у Германа Разумовского вызывал крайне абсурдный факт, который он ни за что бы не принял, даже озвучь вы его ему в лицо: почему-то Кира любила детей безусловно. Пусть её подход и не был идеальным, воспитательных навыков господина Разумовского вряд ли бы хватило, чтобы оценить их его по справедливости:

      всё, что он видел — какой бы бестолочью ни был их первый сын, за которого он по-своему, криво-косо, но искренне беспокоился — ему всё прощалось.

Что бы ни произошло, Кира продолжала любить сыновей, несмотря ни на что, любить, как родных —

а ему отчего-то такая привилегия не доставалась.

Его, по его же собственному скромному и не совсем скромному мнению, шпыняли за любую мелочь, и если раньше это объяснялось просто немного тревожным и вспыльчивым характером Киры, и, возможно, просто таким совместным юмором —

в последнее время ему было совсем не смешно).

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Четыре года до начала основных событий

      С недавних пор их дом — один из, в любом случае — стал ещё более просторным, чем доселе; причина, увы, отнюдь ни в дополнительных пристройках и не в расширении сада, а в том, что родные дети покинули отцовское гнездо.       Так должно было случится, и он знал это с их юных лет: родителям негоже присасываться к чадам, как каким-то пиявкам, не выпуская их на свободу — после достижения ими совершеннолетия никто никому больше ничего не должен, и даже на их алиментные выплаты в том случае, если его болезнь прикуёт к постели, он не рассчитывает — уж слава Архонту, но он как-то наработал себе на достойную пенсию.       Пустые комнаты Кира оставляет нетронутыми. У неё такая дурная манера: развести там почти тот же неприкосновенный беспорядок, что и до этого, никого не пущать, никого не выпущать — словно всё ещё надеется на то, что родные дитятки однажды заглянут в родительское имение.       Щас там. Кошка родила котят, дальше ебутся как хотят — уже достаточно взрослые для того, чтобы самостоятельно строить свою жизнь и лишний раз не выпендриваться.       Конечно, без поддержки он их не оставит, и они и так знают, что могут положиться на него в особо сложных случаях, да и деньги всё так же капают им на счёт, просят они того или нет.       По своим долгам он всегда рассчитывается.       …кроме одного. Да и тот больше в шутку, и не вспоминает он уже, сколько — ровно сотню моры — стоил проездной билет много лет тому назад.       …кажется, с подобным утверждением жена не согласна: она то и дело намекает, что им нужно собраться за семейным столом, как прежде, а он прекрасно понимает, что эта фикция держится на одних только соплях.       Повторится всё одно и то же: неторопливый и обрывчатый разговор, Кира, силящаяся как-то разбавить эту чужеродную атмосферу, бесконечная смена блюд, ни одно из которых не окажется подходящим по вкусу; где-то посередине он выйдет покурить, а в конце будет курить уже за столом, и — как ты не поймёшь, Кира — если один и тот же метод не сработал, от того, что ты применишь его в тысячный раз — ничего не изменится. — Я хочу перед ними извиниться, — твёрдо стояла на своём его упёртая супруга, и он в голову не мог взять, зачем. — Я не знала, как правильно — — Никто не знал, — оперативно поправляет он её, и Кира морщится, едва-едва задрав взгляд куда-то к потолку. — Ты не понимаешь. Если они обижены на меня — — Никто на тебя не обижен. — Да дослушай же ты меня наконец!       …он позволяет ей вспылить для того, чтобы Кира сама, остынув, позволила тягомотной паузе между ними настояться. — Я скучаю по ним, — признаётся она, опуская плечи со вздохом, — я понимаю, что родители должны спокойно жить без своих детей, но мне хотелось бы видеть их хотя бы раз в месяц. — Зачем?       Она так гнёт брови, будто бы он задал совсем уж очевидный вопрос, и этот диалог начинает его       утомлять.       …сейчас ему опять выскажут что-то про то, что он — бесчувственная скотина, а он согласится и добавит, что она превратилась в нервозную истеричку.       … (…в Инадзуме какой-то фестиваль: Кире нравятся все эти мероприятия, которые она неведомым образом выторговывает у прохожих и случайных консультантов — разговаривает она с ними не как с подружкой, — вежливо, сдержанно, но всё равно как-то с душой и к себе располагая: для него нет ничего легче, проще и логичнее, чем попросту нагрузить нужного человека. Они же все равно разбираются лучше: это их, в конце концов, работа. Но вместо запланированной экскурсии по остров Ясиори, с очередными многозначительными храмами и ритуалами, которые он позабудет через ещё одну новую экскурсию в какие-то инадзумские дебри, после того, как Тима наконец заснул, они отправляются по улочкам столицы, отпихиваясь от выстроившихся в единую шеренгу загипнотизированных прохожих и раззявивших рот туристов. — Тебе звонили? — бережно обхватывая его под руку, со скрытым любопытством в чуть сузившихся глазах уточняет Кира, и он краешком рта улыбается. — Да. Так, одни из твоих новоявленных подружек, — не глядя ей в лицо и всё так же пряча усмешку, отвечает ей Герман, почти машинально выстраивая наименее загруженный маршрут — местные жители в основном мелкие, так что рассовать их вправо-влево, в целом, не составит особого труда. — Как её там — Людочка… Людочка Булгакова? — Булгарина, — чуть надувшись, поправляет его Кира, посильнее обхватив его плечо. — Ну ты когда-нибудь проявишь немного уважения? — Не-а. Так вот: твоя Булгакова интересовалась: как же мы, бедные, с пятью пересадками, то на поезде, то на корабле, до этой несчастной Инадзумы, восемь — восемнадцать часов в пути, матушки-батюшки, какие же вы, наверное, измотанные — я, конечно, знаешь, немного задумался, откуда мне такого счастья привалило, но сделал всё, как ты учила. — Вежливо поблагодарил и поинтересовался состоянием её дел? — Архонты упаси, Кира, нахер оно мне надо? Я с ней согласился. Супруга приподнимает брови и взирает на него с подёргивающейся на губах улыбкой, явно ожидая подвоха. — Сказал: так и так, да, дорогая — жуть полнейшая, дражайшая Людмила — — По титулу! — Дражайшая графиня Людмила. Кира театрально-обречённо вздыхает, но не может сохранять вычурно-ровного лица. Милая. — Дражайшая графиня Булкагова, — передразнивая и гримасничая, исправляется Герман, кладя руку к жене на предплечье. — Я чистосердечно признался во всех наших страданиях и добавил следующее: дорога столь ужасна, что уедем заграницу мы в следующий раз, думаю, как минимум на месяц, а то и на все два. Кира шутливо бьёт его по руке, притворно-недовольно цокая языком, и развешенные на веточках сакуры и стеблях бамбука бумажные талисманы уже не кажутся такими уж бестолковыми: огромные фонарики, напоминающие своими длинными хвостами пёстрые базарные юбки, начинают даже как-то тепло светится, и ему кажется, что фестиваль все-таки стоил того, чтобы потратить на него один из отпускных. Обязательно заработает и отвезёт ещё. В конце концов, человек создан для того, чтобы вечно работать и бессмысленно сдохнуть. — Они не будут с нами общаться, — вздыхает Кира не столько с разочарованием, сколько с констатацией факта, и когда он поправляет выбившуюся из какой-то ухищрённой причёски прядь, супруга мягко жмурится. — У них не останется выбора, — довольно ухмыльнувшись, заявляет Герман. — И вообще, ты же знаешь — терпеть не могу, когда меня жалеют. Уж лучше они будут мне завидовать).       Нечему завидовать.       Нет, есть чему, и много есть чему: но он уже давно не молод, не пройдёт бодрые пятьсот ступенек к храму Наруками под солнцепеком, и, возможно, стоит махнуть на все рукой и заменить к Бездне коленные суставы и сшить наконец разорвавшееся ещё лет пять назад сухожилие —       но скупое осмысление того, что в этом есть мало смысла, не подталкивает его к действию.       Ремонт вышедшего из строя оборудования обходится многим дороже покупки нового. Человек тоже имеет свой срок годности.       И любой союз — в том числе. Брачные договора, как и любые другие, тоже не следует заключать бессрочно: куда лучше обновлять их раз в пять лет, а то и чаще, чтобы обе стороны подтверждали свои искренние намерения сохранить подобную унию.       Смысл в отношениях есть только тогда, когда они выгодны: в переложении на человеческий язык это означает, что они должны приносить не столько пользу, сколько хоть какие-нибудь положительные эмоции, но таких между ними почти нет.       Почти каждый разговор заканчивается конфликтом, и в душе он иногда сомневается в решениях прошлого себя: неужели эта женщина могла показаться ему настолько привлекательной, что он закрыл глаза на то, насколько они разные?       У них нет ни одной точки соприкосновения, кроме общий детей — а это, поверьте, чересчур ненадёжная опора.       (…вряд ли Герман Разумовский сможет вспомнить подобный незначительный факт, но когда он предлагал даме своего сердца руку и причитающиеся к ней финансовые обременения, он ни на секунду не сомневался.       Всё, что терзало его когда-то — сможет ли он обеспечить своей семье достойный образ жизни.       …когда-то тогда, пожалуй, на несколько недолгих лет он позабыл о том, к чему на самом деле стоило бы стремиться.       Хорошо, что быстро вспомнил.       Действительно хорошо).       В иные дни приходит какое-то дурное наваждение, и то ли Кира затихает на период, достаточный для того, чтобы он позабыл о том, как выматывают её крики, то ли у самого складывается какой-то удачный период длиной в неделю —       но порою ему кажется, что не всё потеряно.       Конечно, уставшими и раздражёнными вопросы не решаются, поэтому надлежит что — надлежит где-нибудь совместно отдохнуть.       …в его памятке жизни всё просто, как дважды два.       Было бы, возможно, славно, размышляет Герман, неторопливо раскручивая карандаш над вышколенно-ровной таблицей бухгалтерской сводки, съездить куда-то с семьей.       Он множество раз путешествовал с — скажем, с коллегами — с партнёрами по бизнесу. В самые разные уголки этого мира: иногда кажется, что стоит просто завести карту и бросать туда дротик, потому что очарование новых мест тает с каждым годом.       Ему не хочется верить в то, что детско-сказочные россказни Спасского про «огонек в глазах смотрящего» имеют хоть что-либо, связанное с реальностью: просто все более или менее достойные места они уже успели посетить, вот и остались на десерт только островно-континентальные задворки.       Робкое и неуверенное, самому себе противящееся желание всё-таки перебарывает волю, и он встаёт с собственного кресла и неохотно спускается в гостиную: Кира наверняка будет там, за очередной книгой, вышивкой или перепиской с неизвестными и ненужными ему людьми —       (она всегда будет там, а не рядом, а ты пытался уже много раз, и тщетно каждый из них называл последним).       …она кажется спокойной в одиночестве; нет, даже не так — одиночество ей к лицу. Несмотря на какие-никакие контакты и обширный лист адресантов, Кира предпочитает уединённое времяпрепровождение в узком кругу, и ему кажется, что эта замкнутая граница сжалась до тех пределов, что вмещает уже только её саму — и, возможно, каких-то неизвестных и ненужных ему людей.       Что вообще такое «близость»? Взаимное хранение секретов, объятия, совместные вечера —       чем бы она ни была, порою кажется, что её не хватает. — Мы можем отправиться на остров Наруками на выходные, — равнодушно предлагает-уведомляет Герман, проходя мимо её кресла, не глядя. — Путь будет слишком долгим, — холодно откликается Кира, не отрывая глаз от книги, и сухой скрип перелистываемой страницы режет тишину так же умело, как и пальцы неосторожного читателя. — Это решаемый вопрос. — …спасибо, но я слишком устала. Мне нужно подготовиться к важной встрече, да и у графини Абаакумовой скоро важное празднование.       …возможно, она сдержанно кивнула в знак благодарности, возможно — нет, и, покачав головой вправо-влево, чтобы снять напряжение с шеи, Герман незаинтересованно рассматривает раскинувшийся перед окном пейзаж, где трудящиеся рабочие симметрично остригают очередную вечнозелёную ель с обрубленным сверху стволом — для общего равновесия картины. — Не хочешь — как хочешь.       …и вообще жрать надо то, что дают. Кому-то и вовсе такие возможности не предлагают: словно бы какая-то там графиня, что даже рядом не стояла с одним наименованием «друзья», действительно важнее —       да и хер с этим всем, честно.       Он тоже слишком устал для того, чтобы что-то менять. (…беременность — это какой-то тихий ужас. Для него, по крайней мере, чрезвычайно пугающее и дезориентирующее мероприятие. Во-первых, у Киры возникают какие-то странные желания — однажды, проснувшись, он обнаружил, что давно забитая в самый угол консерва с шпротами беспощадно разграблена: более того, она вскрыта не открывашкой, а вилкой, и следы зубцов, как от укуса, украшают её боевыми шрамами — где-то под смятым полотенцем валяется побеждённый огурец, лишившийся половины, явно не отрезанной ножом на аккуратные кружочки, как Кира обычно делает — и следы преступления в качестве крошек сахарного печенья разбросаны по столешнице, как останки вражеской конницы. Глубокое «ы-ы-ы» отрывает его от лицезрения этой картины. — Ты ничего не видел, — утверждает Кира, спрятав лицо в ладони. Конечно. — Я ничего не видел. Для надёжности он закрывает глаза и, ориентируясь по слуху, распознаёт, как Кира начинает ликвидировать беспорядок, ловко орудуя веником, и пытается вслепую его перехватить. Она тихо возмущается, и для приличия он ещё пару раз упускает её из рук. — Я ужасно отекла и должна от этого избавиться, — приговаривает Кира опечаленным голосом, сдавшись. — Я выгляжу отвратительно. Просто какая-то распухшая жаба, видела бы меня матушка — давно бы осудила. её семейка — те ещё гниды, если честно, пусть и знает он их только по самым мягким рассказам, которые нисколько не скрашивают происходящее, да и, спасибо Архонтам, померли они уже — а, зная склонность Киры к замалчиванию, — реальная ситуация была раз в пять хуже. В семье уродов, однако, не без ангела. — Ты выглядишь чудесно. — Льстец. — Я ненавижу это качество, и ты это знаешь. Кира высовывает язык и, помогая себе руками, присаживается на диван, качая ногами. — Спина невыносимо болит. — Массаж? — Ты делал его вчера, я не хочу тебя утруждать. — Я буду рад тебе помочь. — М-м… Тогда носить меня на руках? …зря сказала — его нельзя просто так провоцировать. …смеясь, Кира пытается в шутку отбиться от его объятий, а потом на ухо шепчет — зачем вспоминать, ты когда в последний раз вообще такие слова слышал?)       …неизвестно, что поглощает его силы больше: обоссанные налоговики, очередные тренировки бесноватых Предвестников в непосредственной близости от фабрик или собственная супруга.       Делят все первое место.       (в собственной голове так легко списывать обиду на раздражение, ведь они воздействуют на тебя почти одинаково негативно, правда?)       Всё, что ждёт их в будущем — череда нескончаемых конфликтов. — Скажи, что я делаю недостаточно? Чего тебе не хватает? Чего тебе мало?       Тон повышается сам по себе.       …что ей не хватает? нет, на самом деле, он правда хочет знать — чего ей не хватает? есть ли то, чего она желает — и если да, то почему не скажет, почему не пойдёт — нет, почему не отправит кого-то купить, заказать, привезти это что-то —       какие бы подарки он ни делал, с каждым разом ей, кажется, только всё больше и больше всё равно.       Она ими даже не пользуется.       Ей на него наплевать — так чего же она от него хочет? — Тебя, — коротко отвечает Кира и сглатывает.       Это опять одна и та же шарманка. — Не «меня», Кира, не «меня» — тебе не хватает компании сходить за покупками, хотя у тебя есть твои милейшие подруги, дай Селестия им здоровья; у тебя есть специально приставленная к тебе подручная, готовая носится за тобой, как угашенная, лишь бы твоя душенька была спокойна — — Я не просила кого-то ко мне приставлять. — Конечно, Кира, ты не просила, — голос сменяется на почти-угрожающе низкий, и он разводит руками, с хлопком сводя их вместе. — Ты не просила, Кира, а знаешь, почему?       Он не дожидается её ответа. — Тебе никогда — никогда — не приходилось о чём-то просить. Тебе достаточно было намекнуть — и всё падало в твои руки. — И поэтому ты герой, — со смешком заявляет она, скосив кривую улыбку куда-то набок. — Ты наш спаситель. — Да, Кира. Именно так. — Тогда — раз уж мои просьбы так безмерно ценны, как ты говоришь — не спасай меня, пожалуйста. Оставь меня в покое. — Ты сама — — Оставь. Меня. В покое, — чеканит Кира, и она — единственный человек, которому такая наглость, как перебивание, сходит с рук. — Не спасай меня, пожалуйста — и ничего больше для меня не делай. Мне не нужны твои деньги и твоя помощь — пожалуйста, прошу, оставь их при себе. Их компания тебе милее и дороже.       …и это то, что он получает, вкалывая с семи до одиннадцати.       Он знал, что она чудовищно неблагодарна.       Иногда хочется ей сказать — ну же, забери уже всё, что есть, выпотроши досуха, как ты уже делала — оставь ни с чем, кроме вечного долга перед тобой — ведь сколько ни заработай, тебе всё равно не отплачу до скончания времён и на много лет вперёд.       Иногда хочется, чтобы она сама пришла, сказала «так и так, муженек, пришла пора платить по долгам» — забрала всё, что могла — и ушла наконец, ведь так она будет свободна — а иногда страшно, страшно, по-настоящему страшно, и смешно — ведь он в жизни почти никого и ничего никогда не боялся, кого бы на него ни натравливали и чем бы ни грозили — страшно, что она, когда снова молча замирает, глядя в упор, скажет те самые три слова, но не возьмёт ничего, как её ни уговаривай, уйдёт, и наконец будет свободна.       Что между ними, кроме долга? Долг родительский, долг денежный, да и больше в ностальгичную шутку, — то, что кличут «супружеским» — редкостная мерзость, выкованная в совсем другой среде, где дружбы в союзе не существует за наличием подчинения — а между ними-то она, дружба, осталась?       Не возлюбленные и не влюблённые, не товарищи и не враги.       Хуже — они всего лишь супруги. — Да? — переспрашивает Кира, язвительно оскалившись. — И что же мне тогда взять? Ты говоришь, что не стоит трогать бизнес — тогда, пожалуй, тот новый автомобиль, что ты чуть не угрохал вместе с нами? — Если бы ты не продолжила капать мне на нервы своими жалобами по поводу того, что я не пришёл на какую-то очередную линейку, ничего бы и не случилось. — Это не очередная линейка, это — — Очередная очень важная линейка.       Она отмахивается от него рукой и что-то шипит про то, что все школьные линейки закончились уже много лет тому назад. — Кира, эти разговоры идут по одному и тому же кругу. — Я заметила, — признаётся она с едкой улыбкой. — Да, заметила. Прости, примеряюсь тут к тому, что лучше у тебя забрать первым — ведь этого ты от меня ждёшь? — Да забирай, что хочешь. Всё, что угодно, Кира, в каких угодно масштабах. Чем насытишься? — Самым дорогим, что у тебя есть, конечно же. — Ты и так это заберёшь.       Кира чуть расслабляется, непонимающе склонив голову набок.       …зря он это ляпнул. Ну и идиотизм.       Она молчит.       …       Восхитительно.       А что ещё, собственно говоря, ей нужно — — Что ты имеешь в виду? — спокойно уточняет она и, помедлив, делает осторожный шаг вперёд.       Она знает, что он имеет в виду — она зачем-то хочет это услышать, вытащить из него это тисками, но если она и так знает, зачем повторяться, зачем из раза в раз убеждать её в том, что и так очевидно —       он не раз показывал ей, насколько семья ему дорога.       Делами, а не словами, как некоторые пустомели.       …слова не вылазят из горла. — Ничего, Кира. Я всё тебе уже сказал. (…его дома ждёт скосившийся набок торт, украшенный снизу какими-то белыми рюшами, и сам торт весь — белоснежное кружево, чистая как-её-там — меренга, безе, что-то в духе — воздушное и лёгкое, потому что он не очень любит сладкое, но имеет дурную тягу к этому липкому сахарному месиву, как бы оно ни скрипело на зубах — и каким-то образом Кира умудрилась стабилизировать его до такого состояния, что дождалось его до самой ночи. От оглушающего звука закладывает уши — она дала Тиме вот эту забавную штуку, что издаёт грохот похлеще медвежьего рёва — за спиной какие-то карточки, но Кира предупредительно поднимает руку, останавливая его. — Сначала — желание, — предупреждает она, стоя с зажигалкой на изготовку. — Ты готов? …пламя танцует на фитиле, и с полосатых свечек стекает прозрачно-голубые слёзы воска. — Раз, два — останьтесь навсегда со мной — Три! …говорят, желаниям суждено сбываться. — А теперь — самое главное! — с улыбкой говорит она, подсаживая Тиму на руки и покачивая из стороны в сторону. Он уже взрослый, не стоит так делать, целых четыре года, ещё надорвётся — — Мы подготовили тебе маленький подарок, — Кира кивает головой на какую-то бумажную гирлянду, где деревянные миниатюрные прищепки придерживают какие-то — открытки? — Пожалуйста, по одной за раз, мы никуда не торопимся! …действительно — открытки. Все разные, на любой вкус и цвет, даже каракули от Тимы восковыми мелками, — это лес? — нет, Герман, это собака, ну что ты! — зелёная? — да, зелёная, Тима хочет зелёную собаку, ты же знаешь — и на обороте — пожелания. … — Я знаю, что у тебя всё получится, — говорит Кира, улыбаясь. — И потом как купишь самый-самый большой диван и перестанешь уже прозябать на этой раскладушке! — Я не хочу тебя будить. — Я буду рада тебя увидеть, — она поднимается на носочки, чтобы поцеловать его, и он покорно наклоняется. Мне не нужно никаких подарков, Кира, ведь вы — )       самое дорогое, что у меня есть. — Кира, — и слова тяжелые, спресованные, как слоистое железо, — ты же сама понимаешь, что мы ходим по одному и тому же кругу.       Сухая, терпкая слюна с глотком прилипает налётом на глотке.       Кому он хочет сделать лучше? Не только себе. Всем. Не нужно тратить время на загибающееся предприятие — ты потратишь больше сил и денег, пытаясь его спасти; и если что-то безвозвратно загублено — чем раньше ты от него откажешься, тем лучше. Отпускать — это в целом самое необходимое для человека качество.       (которому он так и не научился).       Она, на удивление, молчит, склонив голову и устремим взгляд пол; руки почти безвольно свисают по бокам и, дернувшись, приобнимают друг друга в какой-то потерянности. — Мы обговаривали одно и то же тысячу раз, тысячу дней и куда больше — всё то, что было в самом начале, таким же и осталось, Кира, и сделалось многим хуже.       Это были плохие отношения — но для кого они были плохими, он так толком и не разобрался: если говорить про себя, то… Какие это были отношения? (…она похожа на курортное солнце. Не обычное, блеклое и пустое, жадное столичное светило, а именно курортное солнце: ассоциирующееся с отдыхом и покоем. Удивительно, ведь она нередко спорит, даже ругается, отстаивая свою позицию, и он с ней тоже — но покуда всё заканчивается примирением, всё нормально — (всё же нормально?) и ему хочется пораньше вернуться домой. Пораньше вернуться домой, увидеть её, вновь занимающуюся какими-то бытовыми делами — Кира говорит, что её не приучили, но ей и не нужно приучиваться — какую-то ядрёно-острую пасту, которую, наверное, в Ли Юэ не подали б даже собакам, он поглощает с улыбкой на лице и выдавливает из себя даже искренне «вкусно» — не потому, что это само по себе вкусно. Потому что у неё не может быть иначе. Потом она пробует, всхлипывает, жалуется и спрашивает, почему он ей опять наврал — да почему опять, Кира, когда успел? — я так хотела тебя порадовать, с полусмешком-полурыданьем замечает она, сопя носом, и хочется сказать: да ты порадуешь меня, если сама будешь рада. Будешь счастлива — и я тоже буду, мне многого, знаешь, Кира, не надо. иной раз он копошится с очередной прикроватной тумбочкой, которая зачем-то нужна их семилетнему сыну, потому что иначе никак — а вообще-то, Кира, у меня до пяти лет и кровати толком не было, кроме подстилки на печке — ну вот потому-то ты и кашляешь, как проклятый! — и вовсе не поэтому. две пачки в сутки — это тебе не шутки, — и она что-то бурчит про то, что он себя не бережёт, а он до трёх ночи возится с этим ебучим изобретением регресса, где, как ни бейся, не сходятся грани ящиков с самой коробкой, и он бы кому-то за такое лицо начистил бы — но он разберётся. он сделает. не может иначе. какие это были отношения? счастливые). …бестолковые. — Это бесполезно, Кира. В нашем возрасте люди уже не меняются. — Не думаю, — наконец выдавливает она, расцарапывая плечо до красноватых полосок, как от зубцев расчески. — Ты изменился.       Тогда иди. Тогда уходи. Давай разведёмся. От фраз, которые нужно сказать, ядрёной изжогой тошнота разливается прямо в желудке, кислотнее, чем сам желудочный сок, и их невозможно переварить, их невозможно даже сплюнуть наружу, и они клубятся там и напитываются ещё большей горечью: просто скажи, не возлагай на другого человека ответственность только потому, что так будет проще —       (только потому, что ты очень не хочешь быть виноватым)       — только потому, что не хочется самому потом жалеть и думать, что можно было поступить иначе.       (только потому, что сказав самостоятельно, невольно захочется взять слова обратно — но если это сделает она, то по старой привычке и в знак старой дружбы       ты не будешь с ней спорить и признаешь этот раунд за ней). — Я не знаю, — бросает Кира, уходя, не оборачиваясь. — Лучше бы ты остался тем, кого я повстречала давным-давно, чем стал тем, кем сейчас являешься. Я бы дорого за это заплатила.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Год до начала основных событий

      C сыном он созванивается только тогда, когда кому-то из них что-то нужно. С его стороны — оформление каких-то документов, со стороны сына — по сути, то же самое. Никто из них больше не собирается за общим столом, не ссорится в дороге и не поддерживает длительного контакта.       Одиночество ощущается —       свободным?..       Лишь изредка, пожалуй, одиночество отдаёт на вкус завистью, да и, пожалуй, завистью мимолётной и принимающей. Лишь иногда он пересекается на деловых ужинах с торговыми партнёрами, что приводят туда же своих жён; иногда они, принося извинения, выходят бегло переговорить о чём-то с детьми.       Забавно, что они покидают ради этого важные встречи.       …       (они выглядят счастливыми).       Но они только выглядят счастливыми. Кто знает, что скрывается за глянцевой обложкой чужого благосостояния и благополучия.       …это неважно.       Все счастливые семьи счастливы одинаково. На это даже скучно смотреть.       (кажется, их дети звонят им не только для того, чтобы попросить денег).       И даже если его последний рычаг влияния на собственную семью — это деньги, — рычаг есть рычаг. Неважно, как он выглядит и во что он одет, и порою он наверняка гораздо эффективнее взаимной любви, уважения и заботы.       Когда Герман Разумовский думает о таких вещах, ему становится — не очень хорошо. По какой-то причине настроение падает, а самочувствие ухудшается, поэтому единственным рациональным выходом становится только работать ещё больше.        Работа, впрочем, тоже верна ему только до тех пор, пока продолжает жрать его деньги.       Занимательно.       Но она хотя бы чем-то за это отплачивает, верно?       …Марфа зачем-то остаётся рядом с ним, как неизменная константа, и надо бы изменить поговорку: неизбежны в мире только три вещи — смерть, налоги и пожилая гувернантка, знавшая тебя с детства.       Она потому-то, наверное, и остаётся. Застала с хорошим ним столько же плохих времён, сколько хороших — с ним плохим.       Сама его нашла, хоть и не должна была, после того, как мать умерла, отец её быстро от дома отвадил — уже взрослый пацан, что с ним было нянчиться — и только уже когда родился Тима, даже уже когда вырос немного, он снова вспомнил про свою воспитательницу.       Она открыла ему дверь махонькой коммуналки, и ему вмиг стало и совестно, и жалко: хоть у них тогда хата была немногим лучше, но хоть с незнакомцами её делить не приходилось, и свет получше был, совсем зрение подпортит, старая —       и тогда ещё вполне себе активная женщина растеклась в широкой-широкой и яркой-яркой, как солнце, улыбке, обхватив его в крепкие тиски. — Ну же, малыш, — и он сильно-сильно дернулся от таких обращений, — я так рада тебя видеть. Вырос большим-большим и очень сильным? Ай, и так вижу — нет, на пороге стоять не будешь и через порог прощаться не будем, запрещено! Проходи-ка ты, путник, сюда, на огонечек, у меня тут как раз бараночки завалялись…       Затащила она его силком, усадила за стол, принялась опять кормить — и он робко спросил, не ищет ли она работу, потому как маленький сын у него и — — Ах ты, негодник, охламон этакий! — возопила Марфа, топнув ногой и бросив на пол полотенце. — У тебя сын — сын уродился, а ты молчал?!       …в общем, да. За самые нищенские деньги Марфа у них работала, и уже так к детям прикипела, что осталась с ним до самого конца.       …       А сейчас она ставит перед ним на стол какао, и он в сотый раз говорит, что не пьёт сладкое. — Вы выпьете, — грустно убеждает его гувернантка, и морщинок у неё на лице становится всё больше. — Пейте-пейте, хозяин. — Зачем пришла? — Принести. — Нет, Марфа. Зачем продолжаешь ко мне приходить?       Гувернантка слабо улыбается, сухо прыснув. — А вы зачем статьи своего молодого господина в стопочку откладываете, да всё никак не прочтёте? Зачем же тогда все официальные военные сводки смотрите, коли вам второй молодой господин не дорог? И зачем хозяйке нашей всё ещё дары носите? Так вот и я, хозяин, за тем же.       Из любви, говорит Марфа.       Из любви.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Как всё закончилось?

      15 июля       Кира объявила ему о том, что собирается уехать в путешествие. Можно сказать, что он был несколько удивлён её решением, но вида не подал. В конце концов, он очень долгое время пытался убедить её выехать хоть куда-нибудь, но из вредности и дурацкого принципа она отказывалась, видимо, не желая пользоваться «твоими деньгами» или ещё чем-то подобным. Мало ли, какая дурь взбрела ей опять в голову.       18 июля       Совершенно случайно — хотя нельзя не отдать Марфе должное с её бесчисленными и весьма явными намёками — Герман Разумовский обнаружил, что его супруга забрала из дома практически ничего. Немного вещей, возможно, и пропало из гардероба, но он никогда не считал, сколько у неё шмоток, да и какая была разница? Марфа что-то там лепетала про то, что «хозяйка взяла только свои самые старые и любимые вещи».       И?       Это должно было играть какой-то глубинный смысл? Очередной книксен в сторону какой-то угадайки? Это было каким-то очередным знаком, который нужно было дешифровывать?       Делать ему, простите, больше нечего.       Мелкий завод К. вздумал со своими сомнительными затеями выйти на зарубежный рынок. Команда юристов отправилась искать нарушения.       19 июля       Марфа продолжала гундеть о том, что он не обращает внимания на самые важные детали.       Это начинало раздражать.       20 июля       Марфа сообщила ему, что не пропало никаких драгоценностей. Он сказал, что выбирать формулировку «пропало» в таком случае некорректно, и горничная скептично задрала бровь, фыркнула что-то себе под нос и пояснила:       хозяйка не взяла с собой почти никаких драгоценностей.       Он спросил, зачем она лазит по её коробкам.       Марфа ответила, что она там убирается и назвала его дураком.       Он ответил ей тем же.       21 июля       Команда юристов нарушений не выявила.       Было поручено их создать.       22 июля       Марфа продолжала до него докапываться настолько, что пришлось на неё даже прикрикнуть. В ответ на то, что «ему нет никакого дела до того, какое барахло Кира взяла с собой», горничная поджала губы и почти что обиженно воскликнула:       да как вы не понимаете?       Он ответил ей, что негоже строить из него конченого идиота, и если она намекает на то, что Кира свалила из особняка, то она неправа: тогда ей, напротив, нужно было взять все самые ценные вещи с собой. Особенно те, что легко можно будет заложить в ломбарде.       Конечно, у неё на счету всегда были деньги, причём немаленькие, но людям, разумеется, всегда мало.       Марфа посмотрела на него усталыми глазами, и он посоветовал ей уйти в отпуск.       Горничная махнула рукой.       25 июля       Нарушения были выявлены.       26 июля       Пошли слухи о грядущих планах градоначальника на перевооружение. Любопытно и немного предсказуемо в преддверии грядущих событий. Н. отправлен разбираться.       27 июля       Пришлось переться на какой-то благотворительный банкет, потому что какой-то вшивой школе построили новый корпус за деньги из фонда. Он спросил управляющего, какого хера его не предупредили заранее.       Управляющий ответил, что его предупреждали.       Было большое желание послать его нахер. Герман сдержался.       Пришлось корчить улыбчивую рожу перед фотокамерой.       Дети были милые. Некоторые даже не доставали ему до пояса.       Они спросили у него, как вырасти таким же большим и сильным, и в ответ хотелось сказать, что нужно вкалывать, как проклятый, но из него вывалилось что-то в духе «любите и уважайте своих родителей и всегда стремитесь к своей мечте».       Кто-то спросил, какая мечта была у него.       Герман не вспомнил.       …       А какая на самом — да какая, собственно говоря, разница. Всё то, о чём мы мечтаем в детстве, там же и остаётся, просто эти мелкие шпендики ещё не в курсе.       Ну и пусть дальше живут в благом неведенье.

      29 июля       Дворецкий сообщил о том, что «госпожа просила собрать для неё кой-какие бумаги».       Марфа стояла за его спиной вся напыщенная и гордая, будто бы совершила какой-либо подвиг: конечно, весьма сомнительно, что Аркадий Георгиевич пришёл сюда по собственной воле — «госпожу Разумовскую» они любили.       «Старшего господина» они боялись.       И правильно делали. Такой и должна была быть правильная расстановка сил.       Аркадий уточнил у него, желает ли он взглянуть на список бумаг.       Герман отказался.       30 июля       Получено анонимное письмо: «Вы кормите войну».       Забавно.       Война кормит меня.       31 июля       Письмо больше не анонимное.       2 августа       Марфа опять стала отвлекать от дел. Заходит под предлогом очередной чашки чая потому, что отрицает кофе; подбоченившись, стоит над душой.       Взорит.       Герман спрашивает, что ей опять от него нужно.       Марфа опять вздыхает.       На «что, возраст?» она удовлетворённо скалит зубы, но глядит всё так же: пристально. Прищурившись.       Смотрит на него, как много лет тому назад. Осуждает.       «Вы не должны так обращаться со своей семьёй! Вы не должны так поступать со своим сыном! Вы не — " — а суть в том, что он никому и нихера уже не должен.       Даже этому очкастому чмошнику тоже — уже ничего не должен. Было бы… не славно, если бы вместе с наследством перешли долги, поэтому кое-какие инвестиционные проекты пришлось отложить на потом: пока эти пустомели в Сенате гоняют свои чаи, общественное недовольство на местах растёт.       Не дай Царица ещё и Первому Предвестнику обосраться на своей миссии.       Если они вернутся без Сердца Бога, ничего хорошего ожидать не следует. Впрочем, это может быть ему вполне на руку.       (Наверное, главное, чтобы они просто вернулись, верно? Остальное можно поправить).       Тем не менее, Марфа молчит и капает ему на нервы.       Под усталое «что?» она выкладывает перед ним какой-то список, который явно не относится к его бухгалтерии, поэтому он обещает просмотреть его позднее — вынужденно обещает, потому что гувернантка всё стояла и стояла за спиной, сверля его взглядом.       После этого Марфа удаляется.       Бумаги отправляются в ящик.       Он найдёт для них время.       Когда-       нибудь.       2 августа       Начата разработка новой винтовочной системы. Главная цель — снизить себестоимость и увеличить скорострельность.       Экономисты подсчитывают вопрос о модернизации семи главных цехов. Пометка: взглянуть на расчёты через неделю. Отправить на доработку.       Назначили встречу с каким-то фонтейнским инженером. Что-то из их технологии меков. Давно устарела, но могут пригодится какие-то наработки.       3 августа       Поступил запрос на пополнение склада боеприпасов, подписанный печатью кукольной девки.       Запрос изучен, принят и подписан.       Деньги поступят на счёт в течение недели.       Рассмотреть пути назначения средств вместе с — нет, самому — в течение трёх дней.       6 августа       Лоббирование в Государственном совете идёт тяжело. Один из членов требует «дополнительных гарантий».       Он знает одно место, куда ему можно запихнуть эти гарантии.       8 августа       От Киры нет никаких вестей. Скорее всего, она в безопасности.       Проект ограничения дворянских долговых льгот подготовлен и поддержан пятью фракциями из девяти.       10 августа       «Гарантии» доставлены адресату. В нужной форме.       11 августа       Начал трепыхаться Банковский комитет. Слишком многие из них сидят на дойной кормушке от разоряющихся имений. Предложить альтернативу.       Цех в Белоярске показывает рекордные показатели. Выписать премиальные трудящимся.       12 августа       Получено приглашение от профсоюза. Скорее всего, собираются выдвинуть какие-то требования. Рассмотреть возможные варианты.       Профинансировать типографию Р., издательство В. и парочку вшивых журналистов. Чем вшивей — тем лучше.       Нет, издательство В. можно прямо-таки выкупить. И вышвырнуть оттуда их главреда.       15 августа       Переговоры с железнодорожным управлением. Дополнительная ветка к складам должна быть достаточно эффективной. Перепроверить.       Проект получил нужное количество голосов и продвижение в Сенате.       17 августа       С гонцом доставлено прошение от дворянского собрания.       Просят «сохранить историческое равновесие».       Вначале покажите, где ваше «историческое наследие» платит налоги.       20 августа       Заполярный требует безумные сроки. Что в голове у этих ребят — ни малейшего понятия, но, в теории, такие поставки осуществимы.       22 августа       Ебучие налоговики раскопали у какого-то контрагента сокрытие важных документов, и, разумеется, первым делом припёрлись обвинять меня в преступном сговоре.       Десять миллионов моры. Упасть — не встать и обоссаться.       Пусть с этим разбирается бухгалтерия. Разосраться с этими ребятами себе дороже будет, но и прогибаться под них нельзя. Какой-никакой компромисс на троих сообразят, люди там в отделе толковые.       Будут держать в курсе.       Получено письмо из Первого отряда. Обычно их смотрит Кира.       Письмо не чёрное.       23 августа       Пришлось достаточно грубо оборвать Марфу с её речами, поскольку они грозили затянуться до закрытой встречи с генералом Л.       Марфа утверждала, что он бессовестный, бездумный и совсем потерянный мальчишка.       Он отрицал все обвинения, сославшись на то, что таким он был лет двадцать-тридцать назад.       Кажется, Марфа начала плакать, либо от возраста у неё начали слезиться глаза, но       ̷ ̷б̷ы̷л̷о̷ ̷н̷е̷я̷с̷н̷о̷ ̷н̷е̷в̷о̷з̷м̷о̷ж̷н̷о̷ ̷т̷о̷ш̷н̷о̷ ̷с̷т̷а̷л̷о̷ ̷п̷л̷о̷х̷о̷       он попросил её покинуть кабинет.       Марфа повиновалась.       24 августа       Эти ██████ конченые ██████ вздумали ██████ своим ██████████████████, да они в конец ██████ там, ████████████?! Сборище имбецилоидных ████████, ошизели в край, такое терпеть — ██████ ██████████████████.       Ещё чего.       25 августа       Дела с налоговой улажены.       26 августа       В папке с документами затерялось письмо от В.       Там написано:       «Я в порядке. Работаем. Здоровье в норме».       Больше ничего из того, что могло бы быть адресовано ему, там нет.       В ответной телеграмме не нуждается.       28 августа       Встреча с рабочим комитетом вышла — неплохой? Оказалось, что они не собирались выдвигать новые требования. Сглупили. Он мог пойти на какие-то уступки.       Усадили за стол. Где достали стол и почему он стоит посреди цеха?       Разбирательств учинять не стал. Л., добропорядочная женщина, наварила на всех добропотного рыбного бульона. Притащили какие-то пироги. Сказали, что хозяин со всеми за столом сидит впервые.       …наверное.       Да, с этим коллективом — наверное. Из старого многие уже померли. Жаль.       Поставили водку. Журить не стал. Дал два выходных. Зачем-то сказал, что могли попросить больше.       Ответили, что знают.       Назвали хорошим хозяином. Попросил хозяином не называть. Не послушали. Спасибо, что не барином.       Подарили какую-то грамоту в рамочке. Приличия ради пришлось повесить в кабинете.       Назвали «хорошим человеком».       Сглупили.       Пусть и помягче, он такой же эксплуататор, как и все остальные. Немногим лучше, но такова жизнь — или ты, или тебя.       30 августа       Запущена модернизация сборочной линии. Добавлены новые фрезерные станки.       1 сентября       Эксперимент с упрощённой конструкцией затвора. Если надёжность сохранится — снизим себестоимость на 11–14%.       Доклад о браке патронных гильз — 7%. Допустимо не более 3%. Поручил провести скрытую проверку смен.       3 сентября       Во время поиска годового производственного плана обнаружен какой-то подозрительный список.       Какие-то неизвестные ему платья, какие-то случайные и недорогие украшения, парочка сумок, паспорт, дорожный костюм, перчатки, перчатки, шляпка, очки, личный дневник, какая-то парочка древних книг, которым лет двадцать, вот честно, документы на имущество —       документы на имущество?       Бельё, носки. Чулки. Небось собирается там перед кем-то покрасоваться.       Немного наличных.       Какой-то нелепый старый галстук, причем мужской. Ещё один блокнот, причём заполненный — и вот за этим действительно следят в доме? Невыносимо. «Старая выправка». Да-да, конечно. Терпимо, если эти записи — от Марфы; в конце концов, с хозяйкой она неразлучна и действительно могла просто приметить пропажу.       Маленькое серебренное колечко, да ещё и какой-то совсем дешманской пробы, откуда у них в доме такие вообще —       Герман Разумовский, к своему счастью или сожалению, вспоминает, что это за кольцо.       Он дарил такое много-много-много лет тому назад. Оно не представляет никакой материальной ценности.       В глубине души Герман Разумовский знает, что слово «материальной» в данном контексте — лишнее, ведь его жена забрала с собой пару фотоальбомов с фотографиями детей, сняла копии со свидетельств о рождении и захватила с собой любимые духи.       Вообще, эти факты наверняка ничего не значат.       Конечно, они не значат того, что Кира его молча       бросила.       Она не могла так поступить, потому что она постоянно спорила: в чём бы не заключалась суть спора, Кира всегда отстаивала свою позицию, и он её за это уважал; Кира могла гонять по избитому кругу одни и те же темы, силясь донести до него какую-то позицию, которую он уже тысячу раз выслушал; Кира никогда не       никогда не сдавалась?       …она ведь говорила, что отношения — это борьба.       Нет, кажется, она говорила, что отношения — это тоже работа. А у них в семье не было принято делать всё спустя рукава и сдаваться на полпути. Дело всегда должно быть доведено до конца.       …возможно, это и есть конец.       Что ж, так будет лучше для них обоих.       5 сентября       Законопроект о повышенном налогообложении помещичьих землевладений подписан.       7 сентября       Новый завод близи Алтына введён в эксплуатацию. Отсутствие на торжественном открытии.       10 сентября       Случилась какая-то встреча. Заслушан квартальный отсчёт. Внесены коррективы в бухгалтерии. Начат перевод части операций на поточную систему.       12 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      15 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      17 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      20 сентября       Ничего не пришло на почту.       21 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      22 сентября       Всё ещё ничего не пришло.       23 сентября       (Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).       25 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      27 сентября       Она всегда медлила с важными решениями.       29 сентября

(Все дальнейшие записи не имеют никакого важного для нас с вами значения).

      2 октября       Уточнил у нотариуса, не приходило ли важных уведомлений.       Сказал, что проверит в течение дня.       Сказал ему, что проверит сейчас.       Проверил.       Важных уведомлений не поступало.       3 октября       Возможно, этот дебил просто не счёл уведомление о разводе «важным».       Проверил.       Нет, важных уведомлений не поступало.       5 октября       …хотелось бы сказать, что она над ним издевается, но это не так. Кира слишком добра и порядочна, и добропорядочна, и так далее — для того, чтобы так поступать.       Она не знает, как поступить, да и он не знает тоже.       Возможно, всё это к лучшему.       6 октября       Да нет, вполне возможно, что издевается. Улетела крутить шашни с каким-нибудь фонтейнским рантье.       И скатертью дорожка.       8 октября       И Слава Царице, что всё закончится. Больше не будет никаких головомоек по поводу и без, а чаще всего без, и никто не будет выносить ему мозг, и никто не будет приставать со своими нравоучениями, и больше она ему не скажет «почему ты так поступил, как ты мог так поступить» — раз поступил, значит, смог, а поступил, как смог, и никто больше не будет разбирать его по кусочкам, помогать разбираться в чём-то — тоже не будет, да и это, собственно, без толку — Кира больше не будет сидеть молчаливо напротив и больше не станет уходить в отдельную комнату, прикрываясь тем, что больше не могла заснуть.       Она больше не будет трепать ему нервы, не будет выставлять его монстром, не будет в очередной раз жаловаться, и не будет       упаковывать свои маленькие рукодельные безделушки, руководствуясь тем, что «я не знала, что подарить человеку, у которого всё есть, но у тебя точно нет такого от меня»; больше не будет, просыпаясь позже его, сонно разлеплять глаза и ворчать, когда он будет стягивать её за ноги с постели; больше не будет смешно пугаться в коридорах и беззлобно угрожать тем, что она когда-нибудь его прибьет; больше не подойдёт с предложением массажа плеч и не поцелует мягко и почти неощутимо в щёку; её больше — не будет, ведь когда человек покидает тебя, он всё равно, что умирает.       (Ведь в любой, даже в самой трагичной любовной истории, есть место не только для сожаления — там есть место для тепла, заботы и ласки. Ведь когда-то вы полюбили человека за что-то, и это что-то, по правде говоря, никуда не делось. Оно перекрылось множеством негатива, ссорами и конфликтами, недопониманием, но любовь — любовь — это самый живучий паразит на всём белом свете).       Так будет лучше.       …       Конечно, так будет лучше для неё, а не для него, но       по сути, это не имеет ни малейшего значения.       12 октября       Поручено заготовить налоговые декларации за предыдущий месяц для перепроверки.       13 октября       …его тошнит от работы, но сегодня её настолько много, что нет сил даже оставить никакие записи.       15 октября       Принесли первые результаты деятельности типографий. Недурно. Такое можно пустить в печать.       17 октября       Встреча с застройщиками рабочего квартала по поводу вопроса льготной ипотеки для сотрудников.       20 октября       Герман Разумовский никого в свой дом не приглашал, но отчего-то эта мерзопакостная личность под величавым титулом решила туда запереться. Важных встреч на тот день назначено не было, да и сам Герман никуда не собирался, потому злопакостная личность, учтиво пораскланивавшись и трижды извинившись, переступила порог его дома, залив паркет уличной слякостью.       Он попросил Александра Спасского выметаться нахер из его дома. Вежливо так и деликатно попросил, но в ответ этот княжеский кусок — да и хер с ним — в ответ Александр расплылся в какой-то печальной улыбке, похлопал его по плечу и попросил чашечку чая. — С сахаром, пожалуйста, — почти что смущённо добавил Спасский. — Ложечку, не больше. — Подавишься, — то ли посоветовал, то ли предсказал ему Герман, и князь деликатно парировал своим «извините, воздержусь».       В голову не взять, на кой хер он пожаловал, но все-таки важному гостю угодить надобно: куда-то там его провожает, усаживает, приказывает подать что-то к столу, и начинается боязливый, туманный разговор из среды тех, что он терпеть не может: когда человек пришёл с определённой целью, но всё пыжится и пыжится и родить мысль никак не может, бродя окольными путями, и до благополучного разрешения так же далеко, как до Сумеру раком. — Что ещё? — устало перебивает своего собеседника Герман Разумовский, прикидывая в голове варианты: либо опять государство палки в колёса и хер в жопу вставить пытается, либо какое-то стихийное бедствие смело очередной городишко и все заводы вместе с ним; либо очередной теракт, либо покушение Бездны, ещё какая-нить свистопляска — ничего более страшного Спасский придумать не сможет.       Но он снова мнётся, зачем-то спрашивая у него про супругу.       А тебе, собственно, какое дело — но что-то дежурное из себя Герман выплевывает. — Скоро устраивают прекрасное мероприятие в Зимнем Дворце, — вежливо начинает Александр, разглаживая скатерть облачённой в перчатку кистью, — круг гостей очень ограничен, но картина — загляденье. Не хотели бы вы к нам присоединиться, недели через две как — — Нет, спасибо.       С едва подернувшейся улыбкой Александр Николаевич кивает, снова отвлекается, кругами ходит, их наматывает, пока снова не возвращается к одному и тому же, что-то там лопоча про то, что его Ксюшенька желала бы собрать дам на приём. — Мы в разводе, — зачем-то как факт объявляет Герман, и Алексаша сочувственно осекается.       Да откуда-то ты ж об этом прознал, поганка ты бледная.       Что ж из себя святую невинность строить.       (Новость господин Разумовский, сам того не замечая, пробормотал какой-то скороговоркой, словно чтобы та побыстрее навострила лыжи и не успела достичь его собственных ушей). — Дело уже — решённое?.. — Решённое. — Быть может, вы могли бы — — Не могли бы.       От таких прений Александр почему-то не выдыхается и продолжает настойчиво лезть ему под руку с этой темой до той степени, что отбивает аппетит, и Герман раздражённо цокает ножом по краешку тарелки. — Скажи, — на выдохе полюбопытствовал господин Разумовский, почувствовав, как напряжённо выстукивает каблук по мраморной плитке, — ты на кой хер ко мне припёрся? Раздавать умные советы? Рекомендации с барского-то плеча?       Александр отвёл застывший взгляд вниз и с полным трагизмом склонил голову, и от наигранности его поведения реально хотелось хотя бы просто в лицо ему плюнуть, но тихое и словно бы виноватое «я просто хотел помочь» режет стыдом лучше самого заточенного клинка.       Если и ковать на человека управу, то делать это из его же вины и сожалений, потому что разъедают они любую броню лучше самой крепкой коррозии. — Мне и твоя, и ничья — помощь не нужна. — Я понимаю, — поспешно соглашается с ним князь Спасский, вздрогнув плечами, и весь он снова нарочито-человечный, нарочито-искренний до тошноты, и от таких святош в гробу видал и на том свете, только поскорей б, пожалуйста —       еда кажется ему пресной, и притрагиваться к ней охоты нет. — …не всегда что-то можно починить, Александр Николаевич, — и это его-то голос сейчас такой же мерзотно-честный и откровеннческий? — …есть вещи, что ломаются безвозвратно. То, что побороть мы не можем, остаётся только принять.       Но ты ведь никогда не сдавался, назойливо нашёптывает подсознание.       Наверное, и так: через какую бы жопу ни приходилось бы пройти, он всегда находил из неё выход; если не получалось с первого раза, пробовал снова и снова и слово «сдаться» терпеть не мог ни в какой форме, но       «это не то, за что стоит бороться» —       хочется сказать, но не выходит.       Дрянной комок в горле. — Я уже давно не молод, Алексаша, и таким запасом лет, как у тебя, быть может, не располагаю, как-то в загашнике не завалялись, — и его собеседник приоткрывает рот так, будто бы вознамеривается одолжить ему одну сотню-другую из запасных годов, — я не жалею о том, как прожил жизнь, и на все дурацко-философские вопросы отвечу тебе только «нет».       Id est quod id est.       …сын однажды научил. Больше ничего из ремурийского, кроме «пришёл, увидел, надавал по шапке» Герман не знает. — И, если сказать тебе честно, я чертовски заколебался. Заколебался работать, заколебался решать чужие проблемы, не получая даже толковой благодарности взамен, заколебался получать весточку раз в год и то для того, чтобы просто отослать им денег, заколебался быть во всём виноватым и во всём виновным — но это мой крест, и я буду его нести до скончания своих дней, потому что я за них ответственен, и я не жертва — и не святой — и если ты спросишь меня, чего же мне так сильно хочется, что аж неймётся — ничего. Даже не «отдохнуть», так, для справки — ни-че-го. И если ты что-то с моей головой сделал, чтоб я так разговорился — я с твоей тоже кое-что сделаю.       Князь Спасский мягко улыбается и качает головой.       Что уж там, на первый раз поверим. — Но если бы ты мог что-то изменить, не прилагая никаких усилий — что бы ты сделал?       Или даже не так, правит себя Александр, и солнечные блики ползут по кружевной скатерти, и фарфор перед ним бел и пуст, и нервно подровнённые приборы вытянулись по струнке, и где-то вдалеке оркестр ни к месту начинает репетицию, и глухое, сопливое и сентиментальное фортепиано набирает одни и те же ноты.       Если бы он мог?..       Ничего.       (…он бы, наверное —       он бы попытался — попытался бы ещё раз?..)       Ничего.       Из состояния детских мечтаний и непринятия реальности он вырос уже давным-давно.

⫘⫘∞∞∞⫘⫘

Однажды, давным-давно, в тридевятом царстве

      Уличная девка обжилась на его скромной квартире с концами.       Теперь обзывать её так уже не хочется: теперь это уже просто Кира, бесфамильная, пусть он и догадывается — ну не совсем идиот же — что фамилия-то у неё посильнее его собственной будет.       Но даже для аристократки она терпимая. Как выслушала одним вечером краткую биографию за бокалом дешевого красного вина, так подняла на него заблестевшие слезами глаза и принялась причитать, что такого с ним происходить не должно было.       И чего — такого? Жизнь есть жизнь и в ней бывают моменты многим хуже того, что ему пришлось испытать.       Всем не везет по-разному, и даже если тебя окунули с головой в дерьмо, надо как-то трепыхаться, чтоб не погрязнуть в нем окончательно.       Просто Кира — девушка чересчур чувствительная и сентиментальная.       Вот даже сейчас, под прям натужно-душераздирающую музыку из фильма, которая еле-еле шкворчит из бэушного динамика, вот-вот расплачется. — Они должны были быть счастливы, — всхлипывает Кира, и выглядит она просто умилительно, сочувствуя каким-то вымышленным личностям — вот он лично никаких претензий к авторам не имеет.       Достойная драма. Один помер от сепсиса, вторая — под бомбардировкой. Правдоподобные реалии войны. — Как они могли нас так обмануть, — уже чуть более разгневанно сопит Кира, смешно поморщив нос и продолжая слегка царапать себе руку — почти неосознанно Герман мягко обхватывает её за запястье и отодвигает ладонь в сторону, чтобы не наставила себе красных пятен, — они — они же показали нам, что они были счастливы!       …да, и такой момент, пожалуй, в этом фильме был. Светлые кадры, счастливая жизнь на фоне безоблачного неба в летний день — всё оказалось лишь выдумкой фантазерки-писательницы, которая в конце, ближе к титрам, подтвердила, что всё хорошее, что было между возлюбленными, было лишь иллюзией, а вот всё плохое — чистая правда.       Продолжая бурчать себе что-то под нос, Кира наклоняется, утыкаясь ему макушкой в плечо и шмыгает носом. — Посмотрим что-нибудь веселее? — предлагает он, и Кира агрессивно машет головой вправо-влево, гневно засопев. — Ты сказал, что это будет комедия! — резко повернувшись к нему лицом, девушка округляет глаза, наполненные шутливой болью и уже куда более серьёзным возмущением от подобного предательства, и начинает совсем легонько колотить его в качестве наказания, и его захлебывающиеся в смехе оправдания в духе «но вначале смешно было же» зверски игнорируются.       В итоге, поклубившись на диване, они спихивают с него парочку подушек, звенят уроненным на пол стаканом и едва-едва не отправляют в полёт миску с какими-то сухариками, которые были заготовлены для просмотра —       он ловит её за запястья и победоносно усмехается.       Кира, удерживаясь на одних предплечьях, выставленных вдоль его груди, еле-еле держится, но всё ещё гневно пытается сдуть с лица растрепавшиеся волосы.       …медленно высвобождая её руки, он убирает мешающую ей прядь волос и бережно заправляет за ухо, и кажется, что её сердце, видимо, разбушевавшееся после шуточной драки, ударяется прямо ему в ребра, и что-то внутри с таким ритмом резонирует —       у неё длинные и чуть слипшиеся ресницы и самые светло-голубые глаза на свете: Кира говорит, что серые, но для него в них всегда отражается свободное небо, чтобы она ни выдумывала —       и руку давно пора бы уже убрать, и дыхание давно должно было восстановиться, но отчего-то обрывается, и кажется, что если он сделает полноценный вдох, он просто что-то спугнёт —       грудная клетка мелко-мелко и неравномерно сокращается, и Кира чуть опускает взгляд вниз, приоткрывая губы.       Он делает это далеко не впервые, но впервые в жизни ему настолько —       волнительно.       А вот у Киры, похоже, опыта не так много, и наклоняется она так неловко и словно не решается закрыть глаза, и руки у неё ощутимо подрагивают, да и — да и у него, признаться, чуть-чуть тоже, и —       просто невыносимо терпеть так долго, пока время тянется бесконечно долго.       Шумно выдохнув, он кладёт ладонь ей на затылок и притягивает к себе, и Кира только-только успевает издать тихий писк — целовать её настолько приятно, что он отрывается только на мгновенье, чтобы дать перевести дыхание, и вновь резко притягивает к себе, ощущая, как слегка-слегка потряхивает даже ноги от переизбытка эмоций, и второй рукой он, кажется, уже совсем зазнавшись, нащупывает застёжки её бюстгалтера —       Кира отталкивает его руками и отпрыгивает на противоположный край дивана.       Она вся покрасневшая, и губы у неё алые-алые, и растрепана она его же руками до прелестного, и прижимает к груди подушку, словно обороняясь, и, задохнувшись, что-то пытается ему возразить или как-то запротестовать —       просто ошеломленно фыркнув, она неловко начинает улыбаться и быстро прячет лицо за подушкой так, что видно только её посмеивающиеся глаза.       …он ей нравится, и она ему — тоже, сильно, очень сильно, — и наверняка он будет любить её гораздо больше и крепче, чем наоборот, и пусть говорят, что такие остаются в проигравших —       если все так, как он думает, то они обязательно будут счастливы.       А он никогда не ошибется в настолько важных расчетах.       Так-то.

дивертисмент III: «самое дорогое, что у меня есть» окончен