чуть-чуть правдивые сплетни

дивертисмент IV: «право на любовь не является ни естественным, ни безусловным»

за 15 лет до начала основных событий

      Высокие колонны заштрихованы слабым светом, проникающим из дальней комнаты: вдоль шахматно-мраморной плитки до самого конца коридора и чуть-чуть налево — крохотное пристанище Марионетки в большом кукольном домике.       Она не столько приглашает, сколько извещает о своём мероприятии, то ли хвастаясь, то ли и в самом деле ожидая присутствия — правое плечо рефлекторно дёргается, чтобы не задеть размеренно проплывающую по холлу Розалину. Вместо привычной маски она носит полупрозрачную вуаль в цвет крепкого красного вина; вместо шубы кутается в накидку, больше напоминающую мужской плащ, несколько раз перешитый и чуть-чуть подстроченный снизу под новую владелицу.       Синьора, не моргая и не поворачивая лица, рассеяно кивает и продолжает двигаться дальше: в зимнее время она необыкновенно тиха и спокойна, но лишь на протяжении первого получаса — стоит хоть кому-нибудь отступиться и затронуть ненужную тему, как тотчас же неумелый собеседник окажется в геенне огненной, не имея шанса на скорую реабилитацию.       Явление более половины состава в один день — событие необычайного для Заполярного Дворца характера. Отсутствие второй половины — событие весьма будничное, и нельзя сказать, что он испытывает по этому поводу какие-либо существенные эмоции.       Пьеро передал им ёмкие наставления от Царицы. Субретка, получившая личные инструкции вперед него самого, выплыла из пустующего зала несколько поникшей, но ни проронила ни слова; Делец вежливо кивнул и, осведомившись о состоянии его дел, быстро, но не торопливо удалился; Розалина прошипела что-то сквозь стиснутые губы, а товарищ свят-софийский градоначальник, развернув перед ним ладонь, сощурился до того, что глаз было не разглядеть, и предложил ему конфетку в красной фольге с ромашками.       Ответил Капитано что-то в духе «большое спасибо, но я воздержусь» — Пульчинелла только покачал головой, пряча усмешку под пышными усами, и посеменил по коридору, силясь нагнать цокающую каблучками Марионетку.       Выданная ему самому задача была простой и незамысловатой.       В самом северном и законсервированном краю, как сообщил ему Шут, участились сообщения о пропаже людей.       Обыкновенно такими делами занималась или Жандармерия, или Канцелярия — а, быть может, они уже успели срастись в единое целое или распасться на множество поддепартаментов, как то обыкновенно и происходит с подобными образованиями: но Пьеро едва-едва качнул головой и сухим, сдержанным жестом, чуть обнажив руку из-под пышной мантии, указал ему на точку на карте. — Лёд у берегов Хальмеръю густеет, — спокойно сообщил ему Пьеро, беззвучно постучав по бледно-голубой линии на пергаменте. — В прошлый раз некий культ свозил туда своих жертв ради сомнительных ритуалов.       …да, помнится, такое событие в истории действительно было. Различные оккультные практики — скорее плод панических слухов или раздутая криминальная новость, списанная на что-то мистическое, но редкие последователи одного безумного монаха всё ещё искали некоторый путь к небезызвестному «Чёрному Элизиуму». Иные же просто разделывали животных и — иногда — людей — во имя пантеона старых богов, поскольку новые, судя по всему, пришлись кому-то несильно по душе.       Поговаривают, любви у Царицы к своему народу не осталось: кто-то списывал это на то, что ей пришлось потратить слишком много архонтовских сил, кто-то утверждал, что таково побочное воздействие тайной магии — у одного из его коллег было на тот случай особое мнение.       Доктор, как-то раз задержавшись ко двору в связи с очередной забастовкой, кратко прокомментировал что-то про людскую глупость, и Марионетка, привыкшая ввязываться с ним в споры, попросила уточнить. — Всё просто, мадмуазель, — если бы не равнодушный тон с одной лишь дистиллированной каплей нравоучительности, то Второго из Одиннадцати и вовсе нельзя было упрекнуть в легкой насмешке, — люди глупы, а потому получают то, что заслужили. — И? — нетерпеливо цокнула языком Марионетка, закинув ногу на ногу и подбирая чашку чая из протянутой ладони дворецкого-робота. — Ты не распространил мысль.       Доктор тихо вздохнул.       Порой со стороны казалось, будто бы почти любое утверждение в его глазах было столь очевидным, что мостик от А до Б и вовсе не нужно было простраивать: а если кто-либо обращался к нему за пояснениями, то, видимо, в глазах ученого слыл большим глупцом. — Царица многое делала для людей, — с ленцой в голосе протянул Второй из Одиннадцати, неторопливо отодвигая кресло и занимая собственное место. — Годами. Годами и веками, куда большими, чем многие из ныне живущих могут себе представить. Когда ты обращаешься к народу с добром, пусть и тем, что откликнется им, быть может, через годы, а тот отвечает тебе чёрной неблагодарностью — ты стерпишь. Раз, два, три, сколько-то раз по велению благонравия, благочиния и прочих человеческих слабостей. Стерпишь. Когда-то терпеть ты перестанешь. Они должны быть благодарны Царице за то, что всё ещё коптят этот небосвод. Впрочем, это дело — легко поправимое. Или же ты, дорогая Сандроне, никогда не замечала глупости в глазах чужих людей? Никогда не считала себя многим умнее, а потому выше и достойнее?       …Марионетка ненадолго замолкла, а потом вновь принялась спорить: то ли с тезисами, то ли с самой собой, пока их глава не установил тишину в зале заседаний.       Осталась ли у Царицы любовь к народу или любовь вовсе, он не знал, а потому и не находил причин вступать в бессмысленные споры. Годы опыта доказали, что согласие в некоторых случаях, что не попрекают твои принципы — куда более выгодная стратегия.       …а что до того, что касалось народа… Что ж, и у него по поводу верховной властительницы были разные мнения, только вот не все из них было безопасно высказывать вслух.       …Тем не менее, в тот самый день Шут вряд ли бы позвал его ради устранения десятка несчастных сектантов. С подобной задачей вполне могли справиться и рядовые офицеры.       На комментарии, как и всегда, он был скуп; выложил перед ним нужные карты, сопроводил их необходимыми бумагами; было приказано изучить некоторую аномалию по строго указанным координатам, был обозначен срок в полгода для выяснения всех обстоятельств, и срок показался ему долгим. — Дела такого характера решаются за неделю, — наконец высказался Капитано после долгого периода молчаливого согласия.       Шут глухо выдохнул, едва заметно хмыкнув. — Я думаю, с этим делом ты задержишься. Отправляйся, Капитано.       Иногда казалось, что после декларирования подобных инструкций Шут вот-вот выдаст старое каэнрийское прощание, но губы у него оставались неподвижными, и если Пьеро и хотел что-то бросить ему напоследок, то хорошо воздерживался.       Они редко поднимали эту тему. Причины были разными: один из них предполагал, что когда-то голос давно погибшей страны зазвучит вновь, подобно победоносным трубам, а другой не хотел ворошить могилу прошлого.       Мертвым дарован крепкий сон и избавление от тревог грядущего.       Живые им завидуют.       По пути обратно Первый из Одиннадцати замечает, как сквозь приоткрытую щель высокой двери, выше его на несколько голов и даже больше, Марионетка прикладывает палец к губам и щурит глаза, видимо, призывая его шагать тише.       Коломбина, немо перебирая губами, устало вздыхает и кладёт ей голову на предплечье, а руку — на стол, не обращая внимание на вялые угрозы Марионетки — Третья из Одиннадцати слабо сопротивляется дрёме, и голос её затихает и засыпает на полуслове, но даже сквозь прикрытые глаза кажется, что Субретка что-то рассматривает на стене комнаты.       Перед ними, как фарфоровые статуэтки, громоздится изукрашенный сервиз, и на пухлых боках чайника проступают витиеватые романтические сюжеты.       Почти что нерешительно, а скорее — неохотно Марионетка то ли манит его рукой, то ли отсылает восвояси —       в любом из случаев он отвечает лишь благодарным кивком и удаляется.       Он быстро расправится с этим делом.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Когда-то давно Заполярный был закованной в вечные подземные льды равниной, справа налево и до бесконечности; снежной пустыней, раскинувшейся до самых берегов океана. У Заполярного Края была одна особенность, про которую любили толковать местные бабушки своим внукам: он молчал.       Вечно молчал, на сколько бы вёрст вперёд ты ни шёл, и даже завывания ветра в нём немели и затихали, и снег боялся скрипеть под ногами, утрамбовываясь в слоистый лёд, и Заполярный Край своей беззвучной песнью словно убаюкивал путников, чтобы те остались с ним навсегда. Легенды говорили, что когда-то это место было процветающим, но народы, обитавшие на этой земле, её покинули; с тех пор она не отпускает любого, кто хоть раз ступит ногой на её территорию.       Конечно же, то была лишь страшилка, рассказываемая детям для того, чтобы те не слишком далеко отбегали от дома.       Впоследствии в ходе одной из реформ или программ — в подробности, увы, Капитано не вдавался, — один смелый и одарённый промышленник-исследователь направил царскому правительству доклад. Он предлагал начать добычу полярного угля, заверяя, что Заполярный щедро отблагодарит людей, что не убоялись смертельного холода и проложили путь к новой цивилизации.       Исследователь оказался крайне настойчив, и, несмотря на многочисленные отказы Сената, поднимаясь по речке, обнаружил в семидесяти километрах от устья пять огромных пластов угля высокого качества. Были заложены первые шахты — из-за нехватки рабочих рук трудиться приходилось только зимой, чтобы доставать ресурсы для обогрева тех домов, где не хватало пиро- и электро-энергии — то есть практически для всех, — а с наступлением конца лета все силы бросали на пристань, переправлять материалы под вечно голубым и вечно мёрзлым покровом полярных небес.       Зима длилась в Заполярном девять месяцев, весна, лето и осень — один.       От бешеного плана добычи, сокрытия аварийной обстановки и экономии безопасности одна из крупнейших шахт обвалилась после взрыва накопившегося в ней метана: возможно, его спровоцировала детонация подрывных работ или искра от непогашенной лампы, но истина навеки осталась запечатанной.       Чтобы не допустить распространения пожара, власти запломбировали шахтные стволы, что отрезало доступ к кислороду для всех, кто находился внутри.       …в бумагах особого уровня доступа говорилось, что взрыв был спровоцирован чем-то иным и неопознанным, — и настолько мощным, что оказался способен образовать так называемую Трещину.       Трещиной называлась «истончившаяся ткань мира». По крайней мере, именно так загадочно и выражался Пьеро на той встрече, подразумевая то ли прорыв Бездны, то ли ещё более гнетущую сущность, которую ещё не успели наградить таким же гнетущим названием.       Сущности, как знал по собственному опыту Капитано, были голодными, жадными, злыми и норовили кого-то поглотить раз в каждые пятнадцать минут.       Наличие одной из таковых и следовало проверить в далёком Заполярном Крае.       Хранилась ли она законсервированной все эти годы в безымянной братской могиле или же прибыла туда недавно на запах застарелой крови — неважные и не относящиеся к делу детали.       Её нужно было найти и устранить.       Или же доложить о её отсутствии.       Хоть и пара личных подвзводов под бойкими воззваниями одного весёлого агитатора ужасно настаивала на том, чтобы присоединиться к нему, Капитано настоятельно посоветовал (приказал) им оставаться на месте в течение первых трёх недель. Этого срока будет достаточно для того, чтобы уладить любую не слишком экстренную ситуацию.       В случае слишком экстренных ситуаций они и вовсе не должны будут сюда приезжать.       Старший лейтенант Кирилл Чехов его решением был крайне недоволен, и подначивал своего старшего коллегу, Бориса Петроченко, устроить то ли мирный бунт, то ли бунтарский протест, но в своих начинаниях не преуспел, поэтому, судя по всему, на всех обиделся.       Но несильно. Насколько ему было известно за скопившиеся года службы, Кирилл обижаться сильно не умел, отходил быстро и приветствовал его всё той же неизменной улыбкой. (…новый набор осуществлять не хотелось, а доукомплектовывать войска — тем более. Впервые за долгое время Первый из Одиннадцати с чистой душой и не самой чистой совестью хотел просто переложить свои обязанности на чужие плечи, но не смог; из всех подавшихся проходил один человек из пятнадцати, да и на первые взводы их пока что не хватало, разве что с сильной натяжкой: но оно того не стоит. Чем выше ранг отряда, тем хуже задания, что ему достаются. Первый из Одиннадцати уже готовится выходить из здания корпуса, как едва ли не перед носом дверь толкается вперёд, и одни только рефлексы спасают от неприятного удара; чья-то рыжая макушка впереди виновато вжимается в плечи, а потом на него смотрят знакомые чисто-голубые глаза цвета мирного неба. — Извините, — тараторит рыжая макушка, попутно растеряв все бумаги из папки, — я немного запоздал, но я-я же ещё не опоздал, правда? Ещё минута осталась. Последнюю фразу молодой человек перед ним оглашает даже с некоторой гордостью. — У меня всё есть, кроме рекомендаций, — не менее гордо и уверенно декламирует ему сержант, и ему не нужно смотреть в бланк, чтобы понять, как его зовут. ..он рассказывал, что дети у него кажутся разными, но на деле общая озорность в них есть, просто вопрос в том, увидите ли вы её сразу или только через парочку дней, командир. — Оставьте на столе, — не сообщает Капитано. Он не может ему ничего сказать. — Я оставлю на столе? — вопрошает юноша, обнадёженно округлив глаза, и Предвестник ему молча кивает. Если бы он — если бы он знал обо всём заранее, он бы — он бы выделил больше времени на то, чтобы выслушать все-все истории, сколько бы их ни было в арсенале у майора Чехова. увы, больше ни одной истории ему не расскажут).       Местный отель больше напоминает хостел; Первый из Одиннадцати делает мысленную пометку о том, чтобы приглядеть какие-нибудь скромные апартаменты на окраине — в более элитарные богадельни путь ему заказан только потому, что одним лишь своим видом он распугает добрую половину постояльцев, а вторая быстро заработает себе несварение — по крайней мере, именно такую повестку распространяла Марионетка, и он был даже готов ей поверить.       Узкая и хлипкая кровать, по его скромному мнению, нет-нет и развалится под непредназначенными для неё габаритами: приходится то стукаться затылком, то подтягивать ноги: но, в конце концов, какая разница, где ему спать, если ни роскошное ложе, ни самые мягкие перины не решат проблемы?       Облупившаяся скорлупа потолка взирает на него сверху зияющей дырой, покрывшейся неизвестными буграми: схожие присутствуют и в ванной, где отслаивается белёсая корочка штукатурки, как засохшая и свернувшаяся кожура, и что-то, напоминающее бактериальное разложение, ползёт и даже чуть свисает гнойными наростами.       Он неприхотлив — но, пожалуй, не настолько.       Найти свободное жильё в этом пустынном и покинутом крае — одна из самых простых задач, с которыми ему придётся столкнуться, и всё, что остаётся — скоротать несколько ночных часов в зябкой тишине.       Капитано закрывает глаза.       Ночь скоротечна.       Не позволять ненужным мыслям овладеть разумом — давно отточенная техника.       Всего лишь несколько часов.       На коже чувствуется непривычно-тёплый, почти жаркий, совсем нехарактерный для этого региона ветер; кажется, будто в нос закрадывается терпко-лекарственный запах, и Капитано поднимается с постели, чтобы проверить, надёжно ли закручены все флаконы с таинственным снадобьем.       Он узнаёт этот концентрат, и, прежде чем он успевает сопоставить в голове нужные детали, незнакомый женский голос обращается к нему по званию.       «Командир, мы вас совсем заждались!» объявляет невысокая шатенка, широко улыбнувшись, и через приоткрытую завесу льётся теплый солнечный свет.       Он не её — не их командир. Он вообще не знает, что за люди перед ним.       Поморщившись, Капитано переворачивается в постели и отодвигает тяжелую простынь, чтобы спугнуть ненужное виденье.       Порою они возникали, чаще всего под лунным светом — возможно, потому что тот их как-то особенным образом привлекал — или, возможно, неспящий уже сотни лет мозг показывал ему хоть какие-нибудь картинки заместо тех, что люди смотрят по ночам.       Иногда в них лежали руины давно ушедшей цивилизации; иногда — старые товарищи, и было куда приятнее, когда они приходили в том возрасте, когда людям на самом деле положено умирать; были и отпечатки столичных дворцов, и места, где он когда-то бывал, но уже успел позабыть — та часть коры, что отвечала за сновидения, отличалась особым воображением.       И любовью к воспроизведению некоторых отдельных моментов. Особенно по душе ей было то воспоминание, когда он впервые ощутил на себе проклятие бессмертия: почему-то это не произошло в тот момент, когда клинок врага пронзил грудь или же он пал на колени перед напором армии противника —       нет, это случилось в такой же обычный для всего Тейвата, солнечный день — да, он похоронил в своих недрах ещё одну цивилизацию, но сколько из них умирало и рождалось на этом свете, чтобы целому миру было какое-то до них дело?       …высокая, тонкая и с кончиков покрывшаяся желтоватой сухостью трава покачивалась вправо-влево, убаюкиваемая ветром; сизая бабочка, перескакивая с одного лепестка на другой, все искала, чем поживиться наступающей осенью; на коже ощущалось соленое дыхание далекого моря и слегка покалывающий жар.       Ничего особенного не произошло — просто он понял, что проклят, и понял, что не сможет больше умереть.       Ненамеренно, но он проверял.       Пока под ногами слякотью скользила чужая кровь, вдалеке кричал женский голос, а жители спешно покидали земли, он проверял; пока рыцари в потускневших доспехах отбивались от полчищ монстров, и железная броня, лязгая, стукалась о землю под встревоженное ржание лошадей, он проверял; пока воины в пёстрых одеждах, вздымая над головой копья и поднимая боевой клич, скатывались прямо под ноги Бездне, а та хрустела их костями, словно пережёвывая в челюстях —       он проверял.       Второй из Одиннадцати, наверное, сказал бы, что для проверки гипотезы было произведено достаточно попыток.       Что бы ни отвечало за смутные отзвуки галлюцинаций, оно позабыло о руках матери и усмешке отца, и как бы он ни пытался вызволить их из темницы памяти, они стирались все больше и больше, пока Капитано не поймал себя на том, что начинать додумывать родные образы, подставляя лица случайно встреченных им людей; голоса старых друзей давно растворились в молочном тумане, и их отголоски были лишь воображаемым эхом — даже те офицеры, с которыми он распрощался лет десять-двадцать назад —       и они покидали чертоги его разума со временем.       За всю свою жизнь он бы мог освоить кисть и тушь настолько, чтобы попытаться запечатлеть их портреты, но на сотни и тысячи потерянных душ не насмотришься за день.       Как бы он ни пытался, забвение все равно бы пожрало их облик точно так же, как и имена.       Механизм в сердце, увы, спасением не был. Он был молод и свеж, когда вложил в себя первое поколение, ещё выходцев из Каэнриах, и их он запомнил хорошо — но если так случалось, — а так иногда случалось, — что впустить внутрь сердца нужно было ещё пару-тройку душ —       они начинали постепенно размываться и поедаться своими же собратьями.       Каннибализм не был осознанным. Души, вероятно, голодали точно так же, как и люди, просто ощущение для них это было менее осязаемое и доступное, и в течении от десяти лет до полувека новоприобретенный слепок смешивался в неопознаваемую кашицу. (…мало кто из них любил редкие торжественные собрания в Свят-Софийске. На них собиралась и дворянская братия, и губернаторы, и Стражи, и все в основном занимались почтительным заслушиванием результатов собственной деятельности. Половине присутствующих как минимум было ощутимо наплевать, а сами Предвестники были достаточно неразговорчивыми для того, чтобы зря не тратить чужое время: Марионетка сухо отчиталась о результатах исследований, умолчав о самых главных; её примеру, наверняка, последовал и Доктор, тягуче-иронично расписавший лишь сотую долю своей деятельности, и Делец окончательно усыпил аудиторию монотонно-чеканенным зачитыванием цепочек цифр. В отдалении, на высоком троне, к которому вели ледяные ступеньки, сидел самый беспристрастный и равнодушный их слушатель. Царица, ни дрогнув ни мускулом, из-под полуопущенных век наблюдала за тем, как Пятый из Одиннадцати, стремясь чуть-чуть расшевелить собравшихся, завлекает их какой-то давно устаревшей шуткой. …от неё Капитано не чувствовал ничего, кроме безразличия. Будь то согласие на казнь бунтовщиков от Десятого отряда или план расширения спальных районов и в без того разросшейся столице, которая, как трещина от удара молотком, расползалась всё дальше и дальше, пожирая близлежащие сёла и поселения — ни приподнималось ни уголка губ, ни кончика брови. Кровожадные и безжалостные приказы Царица отдавала тем же тоном, что и согласие на благотворительные ярмарки. …лишь однажды, немногим после этого собрания, она едва-едва приподняла голову, и взгляд темно-ежевичных глаз словно бы заинтересованно скользнул по его фигуре. — Без окон, без дверей, полна горница людей, — загадочно бросила Архонт ему, преклонившему колено, стоило только завершить рапорт. — А живых и не упомню, когда в последний раз там видывала. — Прошу прощения, Архонт. Я не понимаю, о чём вы. Если это одна из загадок — Царица беззвучно рассмеялась: едва-едва было заметно, как чуть вздрагивают её плечи, а меховая накидка чуть топорщится. — Загадок? — почти не изменяя интонации, повторила Архонт, отведя взгляд в сторону. — Хм-м, а, возможно, ты и прав? Уголки губ под тонкой, почти инеевой вуалью чуть изогнулись в призрачной улыбке, и Архонт, медленно приподняв руку, направила костлявую кисть в сторону груди, указательным пальцем коснувшись того места, где хранилось сердце. — Многих у себя в сердце привечаешь, а живых я там редко видела. Ступай, Капитано. Он медленно кивнул и распрямился, задумчиво разглядывая шахматную мраморную плитку под ногами. …совсем недавно он повстречал одну девочку в Заполярном, и так торопился вернуться, что взял себе билет на поезд на тот же самый день. Возможно, Царица говорила именно об этом. Поговаривали, что она умеет читать людские сердца, и, возможно, механические ей тоже были подвластны. Холодный голос остановил его у самых дверей. Царица посоветовала ему лишь одно. «Переживи». … …свои приказы она не разъясняла, и оставалось лишь согласиться, теряясь в раздумьях — не заметив одинокую фигуру в дворцовом коридоре, Первый из Одиннадцати едва не сбил несчастного с ног. — А-а, простите-простите, — добродушно заторопилась фигура, приподняв на него светлые, почти стеклянно-хрустальные глаза. — Разместился прямо посередине прохода, создав все условия для подобного столкновения. Узнавание пришло постепенно, восстановив в сознании образ свят-софийского Стража. Князь Александр Спасский, по некоторым слухам, родственник самого Архонта с какого-то там крыла — но сам Первый из Одиннадцати не находил в них достойной доли сходства. Даже ему, далёкому от политических дрязг, порою казалось, что отношения между подданным и его владычицей были весьма — специфическими?.. Ни на ненависть, ни на любовь они были не похожи, и союзничеством их тоже было не назвать. Князь Спасский никогда не выступал против Архонта и не входил в круг её ярых почитателей и поклонников, но какие-то общие дела с Царицей явно имел. В дальнейшую информацию Первый из Одиннадцати предпочитал не вдаваться. Они оба выполняли свою работу, и оба — успешно; были слишком разными для того, чтобы сражаться бок о бок, и никогда не нуждались в поддержке друг друга, да и, насколько ему было известно, физического оружия князь Спасский в жизни, за исключением, быть может, дворянской шпаги, в жизни не держал. У него были свои, не самые подходящие лично для Предвестника методы. Механизм в сердце неприятно затрещал; его оболочка чуть раздулась, словно собравшись затрещать по швам, и голоса в голове стали сильнее, и их гомон был неразличим, но бил по барабанным перепонкам бойко и настойчиво — князь Спасский, поморщившись, наклонил голову и прикрыл уши руками. …в этом и заключалась главная причина невозможности их совместной работы. Князь, возможно, благодаря своим корням, в некотором роде был проводником душ — а он сам был их хранителем, и потому в момент их редких встреч заключенные в его сердце отпечатки давно погибших испытывали странный импульс выбраться наружу, вызывая определенный дискомфорт, а Александр Николаевич, видимо, наслаждался той же симфонией нечленораздельных криков. — Приветствую и одновременно прощаюсь, — на выдохе сообщил ему князь, получив в ответ сдавленный кивок. Шум в голове нарастал до тех пор, пока князь Спасский не удалился на достаточное расстояние. Души разочарованно зашипели. — Вам лучше пройти мимо Стеклянной комнаты, — предупредил его Александр Николаевич, чуть повысив голос для того, чтобы хотя бы какие-то остатки его сообщения донеслись до Первого из Одиннадцати через целый коридор. Эта ситуация вызывала у него почти иронизирующий смешок. Два высокопоставленных лица перекрикиваются в стенах дворца — превосходный заголовок для какой-нибудь жёлтой прессы. Жестом Капитано донёс до своего собеседника получение данной информации и развернулся к выходу. …когда-то давно, перебарывая настойчивый гул в ушах, перетекавший почти что в металлический визг, они попытались как-то коммуницировать, и быстро сообразивший, в чём дело князь торопливо сообщил ему с виноватым выражением лица, что в его случае он бессилен. — Души, которые я слышу, уже видели границу миров и могут войти в артерии земли, — пояснил Александр Николаевич, с силой потирая виски. — Они просто, скажем, не очень пока хотят… Или иногда я их оттуда временно перетаскиваю — только никому ни слова, это секрет всего-навсего на сотню-другую человек, не более. Прошу меня простить: ваш случай несколько — несколько иной, но, быть может, однажды?.. Капитано кивнул ему с благодарностью и больше не обращался за консультацией. У Александра Спасского успели родиться две дочери, почти в одиночку он ликвидировал вооружённую группировку, вздумавшую вторгнуться с Вольных земель на территорию столицы с угрозами захвата и изнасилования местных жителей — и Первому из Одиннадцати посчастливилось мельком увидеть трупы. Они были не совсем трупами. Не в привычном нам смысле. …скорее всего, именно эта способность и объясняла востребованность князя Спасского при дворе, и именно результаты его работы хранились в той самой Стеклянной комнате, в которую ему посоветовали не заходить).       Если князь Спасский и перевозил души, то он сам, вне своей воли и желания, их перерабатывал.       …Капитано помнит, когда подобное произошло впервые.       Триста двадцать семь лет назад один из племенных воинов, ещё на границе со Снежной, а не в самом её сердце, пострадал от Бездны настолько, что даже к его телу брезговали прикасаться окружающие — так велика тогда была вера в то, что зараза передается контактно.       Он его спас. Юноша долго рассказывал ему свои истории, вспоминал о матери и любимой, которой он так и не успел признаться — кажется, первой любви из того же села, потому что и выбирать-то было не из кого; потом, чуть померкнув, говорил о несбывшихся мечтах и далеких желаниях, и Капитано даже отправился в те места, где юноша хотел побывать, чтобы тот смог хотя бы мельком увидеть их очертания —       постепенно его воспоминания все больше и больше касались детства, и вначале Первый из Одиннадцати не обратил на это никакого внимания.       Он подумал, что, быть может, люди любят переживать светлые времена?       А потом юноша замолк. Возможно, огорчился, возможно, настало время рефлексии над собственной смертью —       оказалось, он просто разучился разговаривать.       Он ещё что-то мычал ему, нечленораздельно и смято, словно пытаясь донести что-то важное, что-то нестерпимо важное, но       ни слова из произнесенного Капитано не смог разобрать.       В конце концов, юноша исчез.       Его душа так и не нашла пристанища.       …и каждый новый год он продолжал обещать себе, что такого больше не повторится. (…дела раньше обстояли весьма хуже: ни о каком штабе, тем более казармах, в которых можно было расквартировать целый Отряд, и речи идти не могло — но ни наука, ни прогресс не стояли на месте. Вначале Первый из Одиннадцати отнесся к смене порядков с непривычкой: спать с солдатами под одним открытым небом — это одно, а вот восседать в чинном кабинете с креслом с огромной, пухлой, пуговицами забитой спинкой — это это безобразие. — Ну что вы, командир, — бойко убеждал его младший лейтенант Чехов, сверкая безудержной улыбкой. — Вы представляете: какая близость к народу? — И представить не могу, — несколько недовольно поворчал Капитано на все эти новшества. Но нет: перед бюрократами отсчитываться надо было, да и, что куда важнее — все офицеры постепенно к нему приноровлялись, но эти приноровились слишком быстро. Прикипели, говорят, душой. Ещё за два поколения до них началось разделение на подвзводы из-за укрепления армии, но вот эти шалопаи пользовались им по полной: оборудовали себе свое теплое гнездышко, порой не вылезали даже после конца рабочего дня, а, застав Женю скитающимся по коридорам с какой-то бумажкой, он едва ли не принял его за призрака. — Лейтенант Митрофанов, что вы здесь делаете? — даже больше с удивлением в голосе, чем с какой-то строгостью, осведомился Капитано, который рассчитывал найти немного покоя в армейских стенах, и, вытянувшись по струнке, вечно деловитый Евгений отчитался: — Работаем, товарищ командир! Мне резко приспичило, — честно признался юноша, весь в всклокоченных лохмах и с чуть запылившимися очками. — Бессонница, окаянная, напала. Думаю: раз не сплю — чего ещё ж делать-то, кроме как работать? …Женя не зря прослыл среди них трудоголиком. К армии, как и к работе любой вовсе, у него было не совсем здоровое влечение: бросать дела на полпути, как тот же старший лейтенант Селезнёв, он не мог, да и был дотошным настолько, что от его комментариев у коллег порой вяли уши. «Но, позвольте», чинно говорил Женя, и Зоя почти моментально закатывала глаза, объявляла всемирный «цыц» и уходила тихо выслушивать многочисленные и многочасовые лекции своего сослуживца. Заканчивалось все тем, что Женя в процессе сам себя переубеждал в собственной неправоте под ехидно-коварными уточнениями Зинаиды, и та, победоносно хмыкнув, удалялась. Коллеги его все равно любили, и он их — тоже. — Вон, за Степку дела сделал, — похвастался Женя и тотчас же перешел на армейский тон: — Журнал учёта оружия и боеприпасов был сверен с нормативами и перепроверен трижды на предмет малейших недочетов, командир. Недочетов не обнаружено. — Вы можете отправиться отдыхать, — попытался намекнуть ему Первый из Одиннадцати, но Женя отбрыкался своим «солдат не спит — служба идёт» и поскакал чинить дальнейшие безобразия в архивах. Поймать и уломать его на более приличные дела вышло, только заманив перспективой рассказов о применяемых ещё в каких-то седых годах стратегиях, потому что Женя, на пару с Леонидом, был невозможным поклонником исторических событий, а из первых уст глотали их всухомятку. Хоть кого-то от бессонницы спас, и на том спасибо. …зевая, откуда-то вынырнул младший лейтенант Чехов, видимо, успешно замаскировавшись на койке в соседнем помещении: подробности давно минувших лет интересовали его не столь сильно, и потому он пошёл греметь посудой, чтобы другим было несладко, и быстро угомонился, когда Светлана на него прикрикнула — тогда юноша устроился поудобнее в кресле и прикорнул под сухую и выстроенную речь собственного командира. Встрепенулся только чуть тогда, когда разговор зашел за потерянные души. — Пообещайте, командир, — сонно и чуть нараспев попросил его Кирилл Чехов, едва-едва приоткрывая глаза. — Пообещайте мне, что вы возьмете меня с собой, как бы и где бы я ни умер. Кроме восьмидесяти. В восемьдесят уже поздно будет, я там дряхлый буду, с палочкой… — Я искренне желаю, чтобы мне не пришлось вас забирать, лейтенант Чехов. — Нет, я не о заражении Бездной, — почти обиженно буркнул Кирилл, перевернувшись на другой бок и ткнувшись носом в подлокотник кресла — и как он спал-то вообще, в таком положении? — Я про любой случай. Любой-любой. Я могу умереть и завтра, а вы меня завтра и заберите. Или послезавтра. Или после-после-после-послезавтра. — Вы — и хотелось сказать «доживете до старости лет, у вас будут дети и внуки, и всё будет, Кирилл, хорошо», только сказать — хотелось, а лгать — не очень. — Вот только между нами, пока все не слышат, — и таинственным образом пробудившийся Кирилл ему заговорщически подмигнул, стряхнув с переносицы рыжие пряди, и кивнул в сторону прикорнувшего Жени, — никто, кроме меня, вам так не надоест. Спорим? — …вы пытаетесь мною манипулировать? — Ага, — без зазрения совести признался младший лейтенант Чехов. — Активно — и, полагаю, успешно. Покрутившись в кресле под тяжелым взглядом командира, Кирилл недовольно вздохнул. — Ладно: тогда вот как. Обещайте только в одном случае — если у меня будут дети, а я не погуляю на их свадьбе. Хотя они, может, свадьбу и не захотят — но это все детали. Значит, придется меня и в восемьдесят забирать. …совсем ещё молодой юноша быстро уснул. Он поступил к нему под крыло, когда ему едва-едва стукнулось двадцать два, а через два года у него появятся дети — сразу тоже двое. А спустя двенадцать лет после этого, обогнав всех своих старших по званию, за героизм и отвагу Кирилл Чехов станет майором и возглавит взвод «А» Первого отряда — самый суматошный, разномастный, но одновременно и «самый-самый крутой взвод», как выражался сам майор, что не очень-то и соответствовало его высокому званию. В их истории цифра «2» повторялась особенно часто, ведь до второго января ХХХ года Кирилл Чехов не дожил).       Так толком и не разобравшись в видениях, что, возможно, и не заслуживали какого-либо особого внимания — мало ли, что почудится человеку с пятивековой бессонницей, — на утро Первый из Одиннадцати приступил к сбору информации.       Прямой разговор в таких случаях был малоэффективен: кто-то узнавал его сразу же и с учтивым поклоном исчезал, перебегая на противоположную сторону улицы, попеременно бросая взгляд на часы, будто бы в спешке; кто-то, напротив, распознавал в нём разве что причудливого чужака и тоже нарочно избегал встречи; даже пухлощёкая, в теле владелица трактира, призванная зазывать гостей, только и смогла, что пожать плечами и бросить хмурый взгляд. — Незнамо нам никаких ваших колдунов, — чуть шамкая, выплюнула она, затирая мутный стакан только до ещё больших разводов. — Кого ветер только не носит. — Не колдунов, а сектантов, — терпеливо поправил её Капитано, но женщина только хлопнула о барную стойкую чью-то сдачу и гаркнула на одного из посетителей, чтоб тот убирался поскорее. — Нету у нас тут такого, незнамо, — повторила она, ещё больше насупившись, и даже привыкшему к чужой неприветливости и боязни Предвестнику женщина показалась чересчур уж резкой.       В Заполярном счет человек не шел на десятки тысяч, и, быть может, они действительно, как и поговаривали слухи, на дух не переносили чужаков, какими бы высокопоставленными они ни были.       В том большая беда закрытых сообществ и их закрытых дверей — когда туда наконец впускают незваных гостей, становится уже слишком поздно.       Чуть дергано женщина продолжила переставлять высокие пивные бокалы да начищать стопки, и что-то в её движениях продолжало казаться неестественным: словно бы неумелый кукловод, только-только получивший первую марионетку, неуверенно подергивает её за ниточки, заставляя суставы работать —       но никакой, ни зловещей, ни даже самой базовой энергии от неё не ощущалось.       …в итоге мало-мальские сведения удалось получить только от бойкого мальчишки, поприветствовавшего его по полному титулу и всучившему какую-то газетёнку за пару золотых монет: она, право слово, столько не стоила, а вот информация — да. — К северу у нас есть шахта, да, сэр, — на какой-то зарубежный манер проворковал мальчишка, любовно оглядывая звонкую добычу и тут же спрятав её в карман. — Любят туда детишки бегать маленькие, ну, когда старшаки их заставляют: у нас тут споры разные, игрища, понимаете, сэр… Кхм. Таки да: шахта есть, и не одна, а даже много-много, но вот та, про что вы говорите — бабки Чёртовой её зовут, ну а мы просто Дыренью. Дыренью потому, что там постоянно, грят, чувство такое, будто проваливаешься, хотя на месте стоишь. Но что по мне: застращали просто. Вот. Знать больше ничего не знаю, всё что знал, вам рассказал. Идите во-он туда, на самую окраину, как увидите дом с облезшими балконами, там ещё собачонка лает — во-он тама и поверните налево, шагов пятьдесят-восемьдесят по прямой, до пня, а оттуда налево. Там уже и увидите: над этим местом постоянно туман сгущается, потому шо река недалёко. Во-от.       По указанному маршруту собака действительно присутствовала, как и несколько покосившийся и рассеченный молнией пень: стоило ему только чуть задрать голову наверх, как небо затянуло густыми и молочными, как незажившие шрамы, стаями облаков.       Они клубились над заброшенной шахтой, как вороны над добычей, и оседали низко-низко, так, что казалось, не будь на нём маски, влага бы так и покрыла лицо — Первый из Одиннадцати предусмотрительно остановился, обошёл кругом зловещее место, но то, проигнорировав его усилия, не подало ни одного признака жизни.       Никакой ауры от него не исходило, а это значит, что то, что находилось внутри, либо и вовсе отсутствовало, либо спало, либо хорошо умело скрывать своё присутствие.       Старые планы шахты Шут отдал ему с собой, и по ним удалось в сугробах раскопать местоположение главного входа: в нос ударила сырость и гниль, подчёркнуто-серистого привкуса; стоило сделать лишь небольшой удар рукоятью клинка, как пещера выдохнула спёртым зловонием, почти что пощипывающим в глазах.       Пришлось оставить её проветриваться на пару дней, чтобы не допустить повторной трагедии: в голову даже постучалась непрошеная и озорная мысль о том, сможет ли проклятие бессмертия собрать его воедино, если тело разорвёт на куски.       Впрочем, в очередной раз Первый из Одиннадцати порадовался, что никак не был связан с пиро-элементом: тот с юношества казался ему слишком взрывным, непокорным и своенравным, и контактировать лишний раз с такой магией не было никакого желания.       В условиях битв, разумеется, выбирать не приходилось.       Будучи более предусмотрительным человеком, срок ожидания он даже растянул на неделю-другую, посвящённую в основном стороннему изучению города из тени: своими широкими, но пустующими аллеями Заполярный Град напоминал ему пустыню; мрачностью проходящих мимо лиц — лепрозорий, и вся еле трепещущая жизнь в нём концентрировалась вокруг нескольких лишь очагов: пары школ, тройке университетов, поликлиники — оказалось, даже райцентр был закрыт на бесконечный ремонт, — одной-единственной главной улицы и заброшенного кинотеатра.       Последний выглядел монументальным памятником, высеченным из единой глыбы: мужчина и женщина, обхватив руками один факел, несли его над головой, бодро подняв головы, а сбоку, вливаясь правой несущей стеной в громадную скульптуру, притулилась серая коробка, накрытая от дождя неясной материей в мелкую-мелкую сеточку, трепыхающуюся от малейшего порыва ветра.       Никаких узорных балкончиков и витражных стекол, только бетон и кирпич, не обласканные лоском столицы; неяркие цвета спальных районов ещё больше съедал снег и полярный свет, превращая их в грязно-белые пятна на горизонте. Утоптанный наст в расходящихся строгими квадратами улицах служил жителям тротуаром; плешиво сквозь сугробы проглядывала проезжая часть, и по ней, чахоточно качаясь, скользили резвые экипажи и маленькие, полупустые трамвайчики.       После недолгих наблюдений Первый из Одиннадцати наконец понял, какие ассоциации вызывал у него Заполярный.       Город был похож на выцветшую фотографию: иней занимал в нём столько места, что его не оставалось для веселья жизни, и кутающиеся в дубленки и капюшоны жители мелькали на улицах точно так же, как и размазанные лица прохожих, случайно попавшие на фотоплёнку.       Заполярный не спал, а лунатил, сомнамбулически продолжал перебирать ногами, некрепко раскрывая легкие — только редкая ребятня в нём осмеливалась на что-то, напоминающее хохот, и ржавые качели, поскрипывая, убаюкивали их своими движениями.       Спустя пятнадцать дней Капитано вновь вернулся к пункту назначения. Хлорно-серистого в воздухе стало куда меньше, и он пропитался морозным хладом, так что было принято решение копать дальше: приличные люди стали бы использовать для этого громоздкие машины, которые пришлось бы тащить из самой столицы, но Первый Предвестник такими условностями не ограничивался.       Достаточно было лишь нескольких взмахов клинка и пары ледяных глыб, чтобы раздробить оковы давно упокоенной братской могилы.       Глубоко вдохнув, Капитано прошел внутрь, не забывая ощупывать иссохшие и потемневшие своды на предмет устойчивости; слизистые наросты прилипали к коже перчаток и с некоторой долей поверхностной брезгливости приходилось размазывать их о камень, вытирая руки.       Вместо лампы с собой у него было лишь мягкое и неестественное свечение клинка. Оно и выхватило из тьмы влажный, белёсый налёт на штреке, перемежающийся с пыльными пятнами копоти. На плечи медленно капали скопившиеся на сводах грунтовые воды, образовавшие мутные, перемешанные с глиной и песком лужицы под ногами.       Одна из таких хлипнула прямо под подошвой.       Никаких следов человеческого присутствия ни вокруг шахты, ни в её недрах на первый взгляд обнаружено не было. Даже если кто-то и пользовался этим местом для сомнительных ритуалов, этот кто-то либо не обладал элементальным отпечатком, либо прослыл талантливым уборщиком и хорошенько прибрался за собой.       Глухие и мягкие звуки шагов вторили равномерному такту стекающего конденсата, раздаваясь вперёд по шахтовому коридору потерянным эхом.       Вслушавшись, Первый из Одиннадцати попытался определить верное направление, одновременно нащупывая под ногами давно развалившиеся и сгнившие рельсы, от которых несло ржавчиной и железом.       Судя по запутанной карте, ему нужно было проследовать до небольшой развилки и свернуть направо — только из-за взрыва никакого «право» больше не существовало: только зияющая и полностью чёрная мгла, из которой ледяной свет выхватывал только свисающие с потолка минеральные наросты; проход оказался завален намертво, и, судя по первичной проверке, на несколько километров вперёд.       По его собственным ощущениям и по проверке элементальной ауры — в шахте не было никого и даже ничего живого.       Даже души невинно убиенных угледобытчиков, видимо, давно растворились в небытие и не собирались его преследовать.       …результаты сегодняшнего исследования показали, что одна из боковых выработок уходила ниже и оказалась затоплена до уровня колен: вздохнув, Капитано даже пробрался сквозь этот специфический водоём метров на сто вперёд — и вновь не обнаружил ничего подозрительного.       Место было достаточно зловещим по своей атмосфере — вряд ли бы кто-то искренне пожелал стоять в малом ореоле света посреди зловонных топей, запертый в запутанном лабиринте из обрушившихся пород — но, в целом, у Капитано оно не вызывало почти никаких эмоций.       Из-за повышенной сырости в нём не смогли выжить даже летучие мыши и пауки. Если какая-либо зловещая сущность и выбрала шахту своим убежищем, то у неё, очевидно, не было совсем никакого вкуса.       …пришлось вернуться на следующий день. И на послеследующий — тоже. И отправить срочную телеграмму своему Отряду о готовящейся задержке. Не стоило молодым офицерам шататься по столь злачным местам — простудятся ещё.       Всю неделю Первый Предвестник провёл, шатаясь по однотипным коридорам, еле-еле поддерживаемым сгнившими крепами, державшимися на силе духа, молитвы и честного слова; двадцать пять раз наткнулся на глухие завалы и столько же раз отряхивался от налипшей и осевшей на плащ пыли и грязи, пока не понял, что оставленные им же метки повторяются.       Он точно рисовал этот символ в свой третий визит.       Похожие на гвоздики чёрточки выстраивались в соответствии с тем направлением, откуда он пришёл: точка начала и стрелка в направлении хода; и он четко и уверенно следовал карте и собственным направлениям.       Шахта водила его кругами.       И отчего-то с каждым днём она неестественно быстро заполнялась тёмной, почти чёрной водой, затянутой поблескивающей маслянистой плёнкой. Вода застаивалась в рытвинах земли почти неподвижно, словно бы ожидала приближения его шагов и оживала, только почувствовав чужое дыхание над своей гладью.       Часть обломанных рельс ныряла в мутное, зеркальное озеро, выступая из поверхности лишь обломанными деревяшками, полностью прогнившими балками и ржавыми железными прутьями.       Она пахла странно даже для заброшенной шахты. Не минеральным песком, не гнилью и застоялой тиной — вода пахла бензином и чернилами.       Опустившись на одно колено, Капитано аккуратно отвел меч за спину, оставаясь настороже и позволяя слабому свечению обнажить радужно расплескавшееся нефтяное пятно на поверхности, и задержал свободную ладонь над водой.       Та, вздрогнув, пропустила себя ледяные трещинки, потянувшиеся вниз — глубина около метра, в целом, ступать можно —       он отпрянул, как только услышал лёгкое трещание.       Оно шло из глубин затопленной пещеры, отзываясь легким колыханием воды, резко стряхнувшей с себя весь иней и замершей через мгновение так же неподвижно, как и до того, как он к ней приблизился.       С потолка вновь потекли стылые капли, разбиваясь о шлем и накидку.       Внутри всё ещё не ощущалось ничего живого.       На ещё одну попытку заморозиться вода ответила ему четким отказом.       Пришлось, успокоив дыхание, вернуть клинок в ножны и, оставив мантию на трупе полуразвалившейся вагонетки, покрытой угольной золой, Капитано осторожно ступил в образовавшееся в шахте нефтяное озеро.       Холод медленно вскарабкался от ступней к коленям, заставив грудную клетку рефлекторно сжаться; тело немело и теряло чувствительность быстрее, чем он ожидал. Вода словно давила на рёбра, заставляя их заворачиваться внутрь и стискивать лёгкие; от бегло созданных крио-кристаллов на поверхности вспыхивали фиолетовые, алые и зеленоватые пятна, жадно глотающие осколки чистого льда.       Запах старого машинного масла усиливался, тяжелея и начав неприятно колоться в глазах до такой степени, что их практически невозможно было держать открытыми даже под защитой маски.       Чёрное зеркало впереди, спустя много-много бесконечных шагов вперед, наконец дрогнуло, обнажив перед Предвестником своё нутро.       Подтянувшись руками, Капитано вытащил себя на поверхность, обнаружив полукруглый зал, разрушенный наполовину: вывернутые крепления свисали с потолка острыми щепками, еле-еле цепляясь за пористую породу; сводящиеся кверху стены были изукрашены угольными пластами, разъеденными коррозией до просверленных дыр; затухшие и расслоившиеся провода распластались на земле, как освежеванные лесные змеи, а их уцелевшие собратья свисали с потолка, оголившись и просев под силой гравитации.       Путь вывел его к электроподстанции. Вся изоляция в ней давно обгорела и превратилась в угольную пыль; стекла приборов выбило и разбросало по полу трескающимися, похрустывающими под ногами осколками; искорёженный металлический шкаф с отсутствующей дверцей лишился всех полок, которые свалились ему на дно, придавив чью-то сменную форму, отдающую затхлым душком и распадающуюся на нити от касания — обнаруженный в ворохе пепла и гнили клочок пергамента безучастно рассказывал о результатах последней и так и не завершившейся смены.       Скелет распределительной панели, растерявший все индикаторы, врос в осыпавшуюся породу и не приветствовал новоприбывшего своим радостным писком.       Первый Предвестник оглянулся по сторонам.       Раздражающе вновь закапала вода.       Кап-кап-кап.       Ни звука больше.       Кап-кап-кап.       Видимо, от перепада давления начало гудеть в висках.       Хорошо, что он не страдал от клаустрофобии.       Внимательное изучение кое-как уцелевшего помещения не дало почти ничего: в какой-то момент от усталости Первый из Одиннадцати решил даже опереться на показавшийся надёжным железный ящик, и тот посыпался жестяными хлопьями, налипнув на кожаных перчатках отслоившейся ржавчиной.       Пазухи были забиты гнилью и затхлостью, и пару раз он даже прокашлялся, попутно даже чуть приподняв маску — и что-то промелькнуло между массивным металлическим баком, в котором виднелся жирный блеск застоялого машинного масла, и подвисшим на последних нитях провода рубильником.       Первый из Одиннадцати неторопливо приблизился, изучая чуть мерцающую трещину — даже не столько трещину, сколько тонкую нить, словно протянутую сквозь слоистые минеральные породы. На разгадывание головоломок у него не хватило бы сил, да и, вполне возможно, никаких тайн тут и не скрывалось — возможно, в результате взрыва одна из аварийных комнат просто оказалось сплюснутой, и ничего, кроме распластанного металла, он и не обнаружит —       под прицельным разрезом клинка, охваченного крио-энергией, треснула развалившаяся вентиляционная труба, осыпавшая голову трухлой ватой; неохотно оградительный бетон поддался, пустив по себе глубокую трещину, а дальше дело было за магией — благодаря паре ловких движений Крио выпустило острые шипы, пробившие горную породу, и в стене открылся небольшой лаз.       Прищурившись, Капитано обнаружил, что тот действительно куда-то вёл.       Осталось только немного расширить лаз, не переусердствовав — слишком активные действия могли вызвать полное обрушение шахты, и его, возможно, замурует тут же на парочку десятков лет, пока Шут не вспомнит, что потерял одного из Предвестников.       А ведь он даже уснуть не сможет. Ужасная напасть.       Со вздохом Капитано принял свою участь, вынужденный протиснуться через совсем уж унизительно мелкий проём, воткнувшийся всеми своими обломками ему в грудь, спину и ноги; его чуть ли не выплюнуло в маленькое округлое помещение, казалось бы, совсем не затронутое разрушением.       Своды в нём были светлыми и, судя по отсутствию каких-либо шахтерских креплений, представляли собой естественную пещеру — в ней не было ничего, кроме россыпи оранжеватой глины на полу и запаха угольной взвеси.       Да.       Ничего, кроме сросшегося со стеной пещеры и ещё бьющегося сердца.       Оно было покрыто взбухшими, почерневшими венами, и его поверхность напоминала иссохший песок, весь покрытый гнойными струпьями; но сердце продолжало биться и исходить тяжелой, придавливающей к полу Крио-энергией.       Энергию такой силы и мощи он встречал лишь однажды.       …в давно заброшенной шахте в Заполярном Крае захоронили часть останков прошлого Архонта.       Следовало ли аккуратно вырезать этот орган из поглотившей его каменной гробницы? Таких инструкций ему не давали. Знал ли об этом Пьеро?       Капитано не имел ни малейшего понятия.       Сердце на приближение никак не реагировало. Поморщившись, Первый Предвестник даже не побрезговал коснуться его рукой — но никакой новой информации, как и никакого вреда за этим не последовало.       Невозможно было даже установить, питает ли лишенный хозяина орган хотя бы что-либо в этом богами забытом месте.       …Первый Предвестник решил сообщить о своей находке Царице и немедленно вернуться в столицу.       …       …       …увы, у него не вышло.       Что-то беззвучное, неосязаемое и невидимое этому миру проснулось от чересчур громкого шума. Можно ли было назвать это что-то отпечатком давно потерянной души?       Хм-м… Знаете, возможно, толика правды в этом есть.       Приоткрыв веки, что-то попыталось сориентироваться в пространстве, недовольно вздохнуло и осмотрелось, признав в окружавших сводах знакомые очертания.       Оно даже узнало своего незваного гостя, ведь уже видело его много-много-много раз. Сотни, тысячи и, быть может, миллионы раз.       Это что-то не должно было повстречаться на пути Первого Предвестника, и вообще не должно было присутствовать в этом месте.       Несмотря на свою бестелесность, это что-то очень хорошо умело говорить — и, самое главное, очень любило, чтобы его слушали.       И слушались.       Но больше всего — больше всего это что-то любило —       Хм.       Разве это так важно?       Куда важнее — наш герой счастливо выбрался из заброшенной шахты и больше никогда не должен был в неё возвращаться.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Первый из Одиннадцати взял небольшой перерыв от своего исследования.       Каждый поход в шахту заканчивался тем, что он абсолютно ничего о нём не помнил.       На подвисших над провалами горных пород рельсах оставался рыжеватый порошок от его прошлых отпечатков, раздвинутые и убранные балки, треснувшие ровно напополам и превратившиеся в занозчатую труху на концах, всё так же покоились, опёртые о обуглившиеся стены; однажды в нагрудном кармане он даже обнаружил чью-то на удивление хорошо сохранившуюся пуговицу.       На этом все следы его пребывания в собственной памяти заканчивались. Он мог воспроизвести момент приближения к жадно зияющей мгле, привычную тяжесть клинка в руке и колючий воздух, сдиравший с него мантию —       и больше ничего.       Сколько бы развалов он ни разбирал и сколько бы ни плутал по лабиринтам — шахта казалась ещё более опустевшей, чем до этого, а шестое чувство его редко обманывало.       Нарастающая тревога твердила Первому из Одиннадцати, что он явно достиг каких-то успехов, и именно это стало результатом величайшего провала.       Что бы ни существовало в заброшенных шахтах, оно оттуда       выбралось.       И именно оно, судя по всему, пудрило ему мозги, заставляя блуждать по тем же самым проходам, и именно оно, судя по всему, плавило воспоминания в нечленораздельную кашу.       …       Первый из Одиннадцати не собирался сдаваться так быстро, и потому -       Тск. Наш герой посетил шахты снова, счастливо выбрался из заброшенной шахты и больше никогда не должен был в неё возвращаться.       Ходить туда раз за разом, ничего не изменив, было бесполезно.       Бес-по-лез-но.       …       Если уж местные жители не готовы делиться с ним информацией, то её точно можно отыскать где-то на задворках местных библиотек: и потому Капитано, всё ещё не сменивший беспрецедентно отвратительную гостиницу на более комфортное место пребывания, коротал время, обходя неприветливые и устланные снегом улицы.       В этот день, как и во многие другие, не должно было произойти ничего экстраординарного. После часов бесплодных поисков он попросту должен был вернуться в свое скромное пристанище, вновь тщетно попытавшись собрать разрозненную мозаику в цельный портрет, но что-то встало у него на обратном пути.       Что-то — или, точнее, кто-то.       Чей-то подозрительный силуэт замаячил сквозь поднявшуюся метель, и Первый из Одиннадцати прищурился, чтобы разглядеть расплывчатую фигуру детальнее.       Что-то размером в треть столба, очень тонкое — или худое? — приютилось у железного столба, в единственном желтовато-сером пятне света посреди улицы на много метров вперёд: сделав несколько осторожных шагов и по привычке опустив ладонь к клинку, Первый из Одиннадцати немного —       растерялся.       Этим чем-то оказалась не огромная тощая и мохнатая собака, как он вначале предположил, и даже не хилое Порождение Бездны, закравшееся в город какими-то окольными путями, а — ребёнок?       По ключевым идентификационным признакам «руки, ноги, голова, маленькое» — ребёнок. — Ты потерялась? — отчего-то дернуло спросить у незнакомой девочки — видимо, чтобы не испугалась, что над ней навис какой-то подозрительный и огромный дядька, и ожидавший молчаливо-торопливого размахивания головой или подрагивающего от волнения голоса Капитано получил в ответ два обвинения и одну просьбу.       Заключались они в следующем: 1) у него туберкулёз; 2) у него проказа; 3) его настоятельно просили вперёд не дышать, а желательно, видимо, вообще развернуться на сто восемьдесят и идти, куда шёл.       …в целом. В целом, он давно не проверял своё здоровье, но проклятие бессмертия действовало лучше любой вакцины и отпугивало любую болячку в радиусе трёх миль, так что как минимум заразным он не был — но всё-таки вопрос заставил его на пару секунд застопориться и деловито помолчать.       В ответ ребёнок помолчал ещё более деловито. Девочка, в какой-то потрёпанной курточке, совсем легкой для такого мороза, наверняка простудится — он бы хотел тешить себя надеждами о том, что она отбилась от своей детсадово-туристической группы и сейчас воспитательница заберёт её смотреть на белые красоты местных шахт (в снегах), дворцов (их нет) и памятников (аналогично, за исключением скромного скорбного монумента), но       скорее всего, девочка после какой-нибудь семейной ссоры убежала из дома, позабыв надеть перчатки. Пальцы у неё белеют и бледнеют, с кончиков покрываясь пятнистой краснотой, и Первый из Одиннадцати интересуется, не голодна ли она.       …стоило начать с чего-то другого. В конце концов, ребёнок — это не животное из зоопарка, его нельзя просто подманить куском печенья, да и приблизился он разве что по той причине, что хотел устранить неизвестную опасность — а пройти мимо после увиденного показалось чем-то аморальным и неэтичным.       Первый Предвестник никогда не возвращал потерянных детей домой, но смутный полицейский инструктаж, который он, возможно, сам себе выдумал, в сознании слабо проклевывался.       Впрочем, никаких требований кормить оголодавшее чадо там явно прописано не было. С другой стороны, он понятия не имел, где располагается ближайшее отделение Жандармерии, а таскать за собой ребёнка по таким сугробам — поступок, мягко говоря, не героический, так что можно было убить двух зайцев разом: успокоить собственную совесть и узнать у сотрудников какого-нибудь заведения, куда же ему нужно будет обратиться. — А вам-то что? — задрав нос, спрашивает девочка, и — и да, а ему-то, в целом, что…       Глухо прокашлявшись в собственную маску и уповая на то, что незнакомый субъект ростом ему по нижние рёбра не обратит на то внимания, Капитано развернулся и, немного помедлив, сделал рукой неопределённый жест.       Оставлять её на холоде было бы попросту бесчестно. Разумеется, ни о каком месте, кроме публичного, и речи идти не могло, поэтому, перебирая ногами через глубокие залежи снега, Первый из Одиннадцати размышлял ровно на две темы: есть ли в этом забытом богами крае хоть одно приличное заведение и не утонет ли ребёнок в сугробе.       По правде говоря, один раз на полпути он даже обернулся, не заметил девочку, ужаснулся и едва ли не ринулся откапывать потерпевшую, но девочка вынырнула откуда-то из-за спины, одарила его хмурым взглядом и издала какое-то надменное «кхе».       …       …допустим.       Якобы-главный-якобы-ресторан на центральной улице кишит хотя бы не тараканами, а людьми, забившимися в единственное тёплое и открытое пристанище в этот час; отчего-то неуютность прошивается в сердце от того, как бросают резкий пугливо-любопытствующий взгляд и тотчас же от него отворачиваются — хотя обыкновенно подобные жесты не производят на него никакого эффекта.       Возможно, он попросту не желает дискомфорта этому чаду, что так старательно ухлёбывает манную кашу ложку за ложкой.       И почему, интересно, именно манную кашу?       Ответ на незаданный вопрос, конечно же, получен не был: тихо и незаметно Предвестник расплатился за скромный ужин, так и не притронувшись к чему-то из меню, выбранному наугад и поставленному перед ним только во имя приличия — сидеть и молча взирать на то, как обедает ребёнок — наверное, дико странная вещь.       И сама встреча дико странная.       И её результат — ведь в итоге он, задумавшись над чем-то, даже не потрудился сопроводить маленькую леди до дома — хотя, наверное, её семья бы недюжинно испугалась — но, в любом случае, он бы мог подождать где-то за углом —       нет, пожалуй, более пугающей картины, чем поджидающий за углом Первый Предвестник, в этом тихом месте и представить сложно.       В любом случае, девочка заверила его, что она не потерялась, поэтому столь необычное событие вряд ли повторится снова. Совет, вскользь полученный от слегка нервного, но воспрявшего духом официанта, так и не пригодился, но он преисполнился знанием о том, куда сдавать потерявшихся детей в Заполярном. — Жандармы бессильны, если родители не придут за ребенком сами, — виновато кивнув, сообщил ему сотрудник в бордовом жакете. — У нас часто горели или пропали данные о переписи — словно напасть какая-то, господин! Будто специально кто их ворует — хотя, знаете, тут уж разговоры мнительных старух… Коррупция и халатность на местах, вот и всё. Вы, если позволите, разберитесь тут с одним, взяточник страшный, уж уверен я, что именно он-то тут и повинен…

      ═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Столь необычное событие повторилось трижды. Трижды — и это только за прошедшие две недели, когда он успел (зачем?) отвести её в скрипучий парк аттракционов, тщательно проследив за тем, чтобы девочка не залезла ни на одну из этих подозрительно шатких конструкций, которую здесь величали «горками» — даже это колесо обозрения (оборзения, как услужливо подсказывала перемазанная углевым карандашом табличка) — не внушало ему ни малейшего доверия.       Хотя бы излишнего внимания удалось избежать вследствие того, что многие гости и так были одеты в полумаскарадную экипировку: один из высоких мальчуганов даже напялил на себя околопредвестническую мантию, и Капитано проводил его долгим, задумчивым взглядом и ещё раз напомнил девочке не отбегать от него далеко.       Безымянная девочка подобному тираническому воспитательному подходу противилась, постоянно пряталась от него за лавочками и стендами, оставляя растерянно стоять в одиночестве под заинтересованным взглядом продавца огромных воздушных шариков.       Один из них, с мордой уродливого рыжего кота, кажется, смотрел прямо в душу, и Капитано поспешно отвернулся.       В качестве компенсации была предложена сахарная вата. Розовая, потому что девочки же любят —       отмена, отмена курса — не любят. Не любят розовое категорически.       …когда он протягивает ей это вязко-воздушное нечто, девочка пригибается, словно старается вжаться в землю, и внутри пробегает неприятный холодок.       После этого жеста она быстро-быстро грызёт голубоватые липкие волокна, пристающие к её пальцам, и убегает, что-то там пробормотав про то, что её уже ждут.       …это не его дело.       Слишком — слишком — и нужное слово не подбирается и не находится из обширного, но неподходящего списка — слишком, просто слишком с его стороны будет вмешиваться, не зная всех деталей. Возможно, подобная ситуация связана не с семьей. Возможно, какой-то уличный конфликт дворовых детей, не самая приятная, но и не смертельная ситуация —       у девочки явно нет подходящей одежды, она то и дело убегает из дома, никто не обеспокоен вопросом её местонахождения, а под тонкими, но всегда длинными рукавами она прячет желтоватые, как облетевшая пыльца, синяки.       Он не обязан делать это самостоятельно. Кто-то из офицеров, кто выглядит куда более надёжно и менее устрашающе — любой, по своей сути — за исключением Леонида, ему такая задача, увы, не под силу, — просто может сообщить в органы опеки.       Этот вопрос — решаемый.       …но и разлучать ребёнка с родителями, пожалуй, не слишком — нет, тоже слишком, и он в этой ситуации, невзирая на все титулы — никто, случайный прохожий, не имеющий никакого права вмешиваться.       Он может только — к слову — собрать немного информации.       Информация ведь никогда не помешает, верно?       …       Точный возраст ребёнка Капитано мог определить, к своему собственному сожалению, только в одном случае: если в руках дитя держало какой-нибудь гимназический учебник или школьную тетрадь с указанием класса. Во всём остальном всю область от младенчества до лет двенадцати покрывал таинственный туман — то отпрыски многократно — в сравнении с прошлыми масштабами — вырастали и даже начинали разговаривать — небеса, он даже не знал, во сколько дети начинают говорить, что уж там углубляться в куда более изощрённые детали.       Девочка, с которой он встретился, разговаривать умела — стоит добавить: даже преуспевала в обогащении своей речи весьма специфическим лексиконом — хватило одного лишь эпизода знакомства для того, чтобы исключить возможность того, что это дитя было потерянным чадом одного из знатных семейств.       Разве что очень-очень давно потерянным. Сразу в роддоме.       …в итоге собранных поверхностных данных не хватало ни для того, чтобы подтвердить, ни для того, чтобы опровергнуть какую-либо теорию.       В полицейском участке по скомканному описанию «тёмно-тёмно-серые глаза, чёрные волосы, рост — детский?..» ему выдали две листовки: одну — трёхдневной давности, с куда более пухленькой и здоровой девочкой, чем та, что ему повстречалась; вторую — сроком давности пять лет, с более округлыми глазами и подёрнутым вверх носом. Второе объявление о пропаже Капитано попытался сопоставить в голове с размытым портретом повстречавшейся ему девочки, но картинки складываться никак не хотели, разъезжаясь в разные стороны.       Молодой жандарм в тёмно-синем пиджаке обеспокоенно поелозил взглядом вокруг и, наклонившись ближе и прикрыв лицо с одной стороны рукой, прошептал ему: — У-уважаемый господин… уважаемый гражданин, — робко протараторил юноша, чуть поёжившись. — Я боюсь, этой девочки нет в живых… Пять лет прошло — даже если вы встретили кого-то похожего, шансы, скорее всего, очень низки.       Капитано оторвал взгляд от плаката, и молодой человек в форме вздрогнул и опустил голову. — Но вы можете взять в-всё, что хотите.       Первый из Одиннадцати благодарственно кивнул и, скользя взглядом по потершейся за годы консервации в дубовом ящике фотографии, неторопливо развернулся к стороне выхода. — Достопочтенный, — таинственно закряхтев, окликнул его пожилой охранник, вздрогнув морщинистой рукой. — Вы ребёнка потеряли?       Капитано покачал головой. — …Нет. Нашёл. — А-а, — с сухим, трескучим смешком протянул сторож, сузив глаза, покрывшиеся у уголков гусиными лапками морщин. — Так тут беспризорников — пруд пруди. Сами перебиваются, уважаемый, да и воруют нередко.       …И куда тогда смотрит городская администрация? Социальные службы? Разумеется, за долгие годы жизни Капитано свыкся с мыслью о том, что не всегда некоторые люди находятся на своих постах заслужено; не всегда бюджетные ассигнации расходуются по назначению, и не всегда хватает времени, рук и ресурсов на то, чтобы уладить все проблемы — но почему-то внутреннее чувство справедливости, гневно фырча, подсказывало, что вопрос бродячих детей возник в Заполярном не вчера и не сегодня.       Тем более, свыкся — условное обозначение. Как любила говорить Марионетка, он был конченым идеалистом.       Капитано не сразу догадался о том, что Сандроне не намеревалась его оскорбить. (…знакомый, выделяющийся винтик на спине завершает очередной круг. В полупышном платье, в юбке с вычурными оборками, закатив рукава, Седьмая из Одиннадцати оккупировала их небольшую кухню — мест для питания в Заполярном много, но этот островок — редкий оазис спокойствия и тишины. Обычно в этот темный угол заглядывают разве что горничные, пополняющие запасы чая и рассыпающие по вазочкам свежую выпечку; здесь стоит глубокое и мягкое кресло, в котором — что логично — удобно сидеть. Он бы мог сказать, что ему нравится в нём дремать, но… Давайте скажем так: отдыхать. Да, ему нравилось в нём отдыхать. Из-за этой привычки Марионетка пророчила ему однажды увязнуть в таком кресле на долгие годы. — И что ты тут расселся, — ворчала Сандроне, морща и лоб, и нос одновременно. — Честным людям пройти не даёшь. Подвинь ноги. …он беспрекословно подчинялся: кажется, Марионетку подобная сговорчивость не устраивала ещё больше, и какие-то шестерёнки внутри неё начинали негодующе скрежетать. Но обычно госпожа Седьмая из Одиннадцати никогда не задерживалась на маленькой, проходной и неогороженной кухоньке надолго: проплывала мимо по коридору, фыркая на горький и пресный чай: честно говоря, может быть, она и была права, но он не отличался отдельной привередливостью. В тот же день она отчего-то решила похлопотать по хозяйству, и Капитано в голову даже закралась шальная мысль просто проскользнуть незамеченным, лишь кивнув в знак приветствия, как его ошеломил грохот обрушившегося противня. — Сука! — громко выразила глубочайшую степень негодования госпожа Седьмая из Одиннадцати. — Сука-сука-сука. Кто вообще оставил тут эти старые, ржавые железки? Первый Предвестник опустил взгляд под ноги, на мраморный в ледяных прожилках пол, по которому разбежалось множество крошек и обломков какого-то кулинарного величия: тёмно-вишнёвый джем оставил на плитке окровавленный след, как от протащенного тела; разбитое надвое сердечко с глянцевой серединкой из варенья забилось под стол, испуганно взирая на мечущего молнии творца. …ему, кстати, показалось, что Сандроне действительно начала немного дымиться. В случае чего его можно будет охладить — Цокнув каблуками, Марионетка резко опустилась на пол, на корточки и спрятала лицо. О — о Семеро… Она что, плакала?.. … …ох. Сконфуженность забила горло, и с пару мгновений он молча, не топчась, постоял на месте, пока не решился заняться ликвидацией учинённого беспорядка. Крошки липли к коже перчаток и пахли тёплой духовкой и тростниковым сахаром. — Отдай, — шмыгнув носом, Сандроне требовательно вытянула руку и несколько раз подёргала ладонью в воздухе: слава Царице, глаза у неё были на сухом месте. Мягко отодвинув её кисть, Первый из Одиннадцати поднялся и ссыпал все разваливающиеся сокровища в одну из пустых и на вид чистых мисок. — …сегодня годовщина… у Розалины, — чуть качнувшимся, но крепчающим голосом довела до его сведения Сандроне, отряхивая юбку. — Годовщина её отношений. Она говорила, что её вот этот любимый водил её в какую-то забегаловку, где одна старушка на десерт всегда бесплатно давала вот такие вот — вот такую вот дрянь. Дешево и сердито, но эта повёрнутая парочка хавала всё, что дают, особенно, если в форме сердечка. Марионетка неестественно дёрнула плечом и неприветливо цокнула языком. — Идиоты. Продолжая что-то причитать себе под нос, она вновь принялась командовать Пулонией, приказывая тому то поднести муку, то вывалить на стол мешок сахара: беспрестанно ругаясь, она отодвигала его рукой, поправляя за ним малейшую неточность, и огромный робот даже как-то огорчённо отступал от захламлённой столешницы. — …приходи к нам, если хочешь, — бросила ему Марионетка, мимолётно скосив на него взгляд и тот час же метнувшись обратно к своей таинственной смеси. — Что есть ты, что тебя нет, какая разница: всё равно промолчишь половину мероприятия, а на второй прокряхтишь что-то. …вот это было, позвольте, уже слишком. — Я предпочитаю роль слушателя. — Ага, заметно, — моментально среагировала Сандроне, хмыкнув, и, чуть помедлив, добавила: — Да мне, наверное, не понять — всё-таки в гвардейской дрессировке в лексиконе должно быть только два слова. — «Так точно»? — А я думала, «есть!» и «нет!». Достаточно универсально. Краешком рта Капитано улыбнулся, и Сандроне, словно невзначай, подтолкнула в его сторону фарфоровую тарелку, окаймлённую золотым ободком. — Попробуй первую партию, — и, помявшись, торопливо добавила: — Мне просто нужен дегустатор! Не подавать же Розалине сырое тесто! — Значит, Розалину жалко, а меня?.. — не сдержав расширившейся усмешки, уточнил Капитано. — Тебя? Ух-х, — зафырчала Марионетка, застучав большой деревянной ложкой по краям миски. — Тебя-то мне так жаль, что аж думаю: может, потравить из милосердия? …век живи — век учись, однако: Марионетка, пусть и не словами, объяснила ему, что некоторые люди выражают свою симпатию весьма… специфическим образом. В целом, Сандроне пообещала ему посвятить хотя бы одну строчку в своём дневнике дате его погибели. Если перевести на человеческий язык: она признала в нём товарища. И пятидесяти лет не прошло).       …Как бы то ни было, пожилой охранник пояснил ему, что толковых рабочих мест в городе мало; мало-мальски соображающие специалисты покидают Заполярный при первой возможности; климат тут не ахти — Капитано, правда, с этим бы поспорил, — небо серое и жизнь тусклая. — А солнце-то оно что: силы даёт, — мудро пояснил сторож, пошевелив ноздрями. — Тут у нас пять светлых часов на два месяца бывает, вот люди и спиваются. Тоскливо тут жить, уважаемый, тоскливо…       …возможно, у затяжного алкоголизма в регионе были и иные причины, но Первый из Одиннадцати не видел никакого смысла в споре с всезнающим старцем. — А-а! — едва ли не вскрикнул его советчик, заставив Капитано едва-едва округлить глаза. — Вспомнил-вспомнил. Есть тут у нас приют сиротский, на самом отшибе стоит, но оттуда детки не пропадают, нет-нет. Госпожа ихняя сама их хорошо находит. — Госпожа? — Да-а, госпожа: высокая, важная дама, одёжка рос-скошная. Благотворительница местная.       …разумеется, некоторые благородные дамы брали себе в привычку какое-то модное покровительство: над бродячими животными, над пожилыми стариками (они, к слову, особой популярности не снискали, видимо, ввиду неэстетичности фотографий с благодетельницей), и, конечно, над сиротками.       Но в такой глуши?.. Возможно, у анонимной святой были здесь свои корни, и ввиду этого она и не поскупилась на открытие целого приюта?       …       …он поручит это проверить.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      «Как вас зовут», спросила его безымянная девочка, пару раз похлопав длинными, чёрными ресницами, а потом отвернулась, выбросив деревянную палочку от глянцево-алого леденца в речную пропасть.       …он хотел сказать ей правду.       Он хотел представиться почти что дежурно, вычеканивая титул, он даже, наверное, собирался это сделать —       но чувство, преследовавшее с самого начала их знакомства, захлопнуло ему рот и быстро вложило туда краткое       Траин.       Имя прозвучало чужим и незнакомым, неприятно застыло в горле и свернулось в желудочной кислоте, и на секунду показалось, что одного его достаточно для того, чтобы маленькая девочка перед ним развернулась и вновь ускакала по своим делам, но взамен она лишь обозвала его имя «странным».       Да, пожалуй, для этих земель — странное. Она права.       После этого она достаточно справедливо заметила, что вот её имя такими качествами, как странность, не отличается, и с тех пор у безымянной девочки было имя.       На-та-ша. Так её и звали.       Запомнив информацию, Капитано — Траин поделился с девочкой шарфом, купленным в какой-то скромной лавке по дороге, и Наташа в него неохотно закуталась, сверкнув в его стороны маленькими клычками. (…даже чуть попривыкнув, Наташа всё равно любила тихие — а особенно — угловые места. Она забивалась куда-то в самый тёмный угол, обкладывалась подушками, как баррикадой, и пару раз он даже умудрялся потерять её в этом скромном жилище, но на сей раз на выручку Первому из Одиннадцати пришло недовольное посапывание. Недовольное посапывание доносилось откуда-то из вороха одеял, рядом с которым ещё и раскидали в качестве детективной наводки кучу хлебных крошек. …он присел и подождал немного, пока Наташа не высунет свой нос (иногда она высовывала и язык, причем, стоит заметить, достаточно часто), не поворчит что-то себе беззвучно и не вылезет из своего укрытия. На этот раз вылезать она не торопилась. — Всё в порядке? — осведомился Траин, обеспокоенно оглядывая чуть опухшие щёки. …она могла успеть заболеть? Может, подхватила что-то на улице, у неё же наверняка нет ни иммунитета, ни прививок — от протянутой руки Наташа ловко увернулась, и пришлось исхитриться для того, чтобы выверенным манёвром легко шлёпнуть её по лбу. Ради неё пришлось даже сменить привычные перчатки на те, что потоньше, чтобы незаметно замерять температуру: но лоб девочки казался приемлемо-тёплым. Возмущённо заурчав, Наташа юркнула обратно в одеяло, и оттуда на пол предательски вывалилась серебристая обёртка. И ещё одна. И ещё одна. … …эти запасы шоколада были рассчитаны на месяц. — Я тебе оставила, — буркнула Наташа, высунув из своего кокона какую-то смятую бумажку, из которой на него сиротливо взирала четверть маленькой плиточки. — Ты же говорила, что не любишь сладкое? — Терпеть не могу. … …ясно. — И у меня болит живот! — негодующе и одновременно требовательно пожаловалась вслед ему девочка, и Траин, вскользь усмехнувшись, сделал вид, что ничего не услышал. Его топотание на кухню сопровождалось восклицаниями о том, какой же он бессердечный негодяй и вообще плохой дядя).       Уточнять о детском воспитании, по сути, было не у кого. Если обратиться к кому-либо из Предвестников, вопросов не избежать: даже легкого намека хватило Розалине для того, чтобы подозрительно вскинуть бровь и полюбопытствовать у него: — Только не говорили, что ты кого-то… — Ребёнку около двенадцати, Синьора. Боюсь, твои вычисления немного не сходятся. — Ну, — недоумевающе подтвердила Восьмая из Одиннадцати, ещё выше изогнув точеную бровь. — Я же не говорю, что всё случилось прямо сейчас: быть может, какой-то роман на стороне как раз двенадцати-тринадцатилетней давности…       Капитано попытался очень красноречиво воззриться на свою коллегу и передать искреннюю оскорблённость подобными инсинуациями: маска, однако же, столь благородному устремлению помешала, причем самым капитальным образом. Возражать пришлось словами. — Допустим, что я тебе поверила, — наконец смягчившись, ответила Синьора, перебрав пальцами чёрную цепочку на шее. — Случайный ребёнок, значит…       Алая Ведьма посоветовала ему внимательно следить за реакцией: «если ведёшь куда-то, то смотри, но не так пристально, как ты пялишься, это зверски заметно, Капитано, стоит тебя хоть чуть-чуть ближе узнать — тихо так, ненастойчиво, со стороны, понимаешь, о чём я? Мальчик или девочка, кто у тебя там: задержался у какой-то витрины — значит, что-то разглядывает, что-то интересно — да и по характеру видно, активный ребёночек или больше в себе…».       (Он искренне пытался. Судя по реакции Наташи, чаще всего она была недовольна всем и плевалась на все витрины с одинаковой интенсивностью.       Только потом он догадался, что причина скрывалась не в бедности местных прилавков.       Девочке не хотелось, чтобы на неё тратили деньги). — Я и сама не знаю, как правильно, — с какой-то тоской в голосе отозвалась Синьора, и, поморгав заблестевшими глазами, рефлекторно приложила руку к животу и сжала её в кулак. — Если — если не найдёшь ей родителей, то — то приводи сюда, отчего же нет? Будет у неё свихнувшаяся фея-крёстная, злобная тётушка, добрый дедуля и двое дебильных младших братьев. — Позволь уточнить: а ты в этом списке?.. — Неизвестно, — и Розалина, грустно стянув улыбку на одну сторону, пожала плечами. — В старшие сёстры я не гожусь, а в матери — знаешь, двусмысленно как-то, не тебе в укор будет сказано. Просто —       Синьора оборвала саму себя же, и он с пониманием кивнул. — …У нас, — Капитано неопределённо качнул головой в сторону, — была одна традиция. Рыцари часто уходили на — на достаточно опасные миссии, а среди рыцарей, разумеется, были и дамы, и дамы с детьми. В особо опасных случаях они отдавали детей под присмотр подруг, и если не возвращались с поля боя, то те самые подруги становились ребятам названными матерями. Даже слово для этого особое было — прости, никогда не прибегал к подобной методике, не пришлось в жизни — не попечительство и не опекунство, но в этом направлении. Если срастётся — — Не продолжай — накаркаешь, — чуть вздрогнувшим голосом прервала его Синьора, крепко сжав губы. — И — и спасибо тебе, Капитано. Не ожидала.       На удивление почтительно для себя кивнув, Розалина сглотнула и удалилась, неторопливо переступая на высоких каблуках —       возможно, он предложил что-то, выходящее за рамки обычных рабочих взаимоотношений — в конце концов, вряд ли их можно было назвать друзьями.       В моменте показалось, что так будет сделать правильно — а он привык слушать это шестое чувство. (…они не были друзьями. Никто из них не был. Пожилой свят-софийский градоначальник стал приглядывать за рыжеволосым мальчишкой, которого затащили на одиннадцатое место; Делец и Доктор обмывали свои дела между собой, но выходили ли отношения за границы деловой этики — для Капитано оставалось тайной, да и тайной, так сказать, не самой интересной. Пьеро не раз предупреждал его о том, что его незаинтересованность другими людьми обойдется ему дорого. — Мне неинтересны не люди, — поправил его Первый из Одиннадцати, опустив взгляд. — Мне неинтересны те личные дела, что они ведут между собой. — Куда лучшим был бы противоположный расклад, — сухо бросил ему Шут, но рекомендаций больше раздавать не стал. …да и людьми — людьми тоже интересоваться сложно, когда ты в любом случае их переживешь. Пусть сознательно Первый из Одиннадцати и пытался оградить себя от лишних контактов, вежливость и честь мешали обрубать любые контакты на корню, а привязанность оказалась неизлечимой болезнью и разрасталась своими миазмами в крайне сжатые сроки. Наверное, приобретя навык однажды, отказаться от него полностью практически невозможно. Или, быть может, на это уходит ещё пять сотен лет? — О чём думаешь? — прервал его размышления почти равнодушный, отстранённый голос. Первый из Одиннадцати резко приподнял голову, реагируя на приближение неизвестного: почти не ступая, в комнату вплыла Субретка, чуть склонившая голову набок и пристально рассматривающая его удручённое положение. — Ничего важного, — солгал он, но Колумбина, то ли прочувствовал неискренность, то ли поддавшись внутренним желаниям, не обратила на то никакого внимания и бесшумно присела рядом. Крылья у неё на затылке почти заинтересованно зашевелились. Отвернувшись, Капитано скрестил ладони и принялся их тщательным изучением. — О той девочке, да? — с иллюзорным смешком в голосе спросила Субретка, не глядя на него — взор её был устремлён на потрескивающие дрова в камине и фейерверком распадающиеся искорки пламени. …молчание послужит достаточным ответом. Он не имел ни малейшего понятия, откуда коллега могла прознать о небольшом эксцессе, что произошел в Заполярном, но, учитывая её склонность к молчаливым пряткам в тени дворцовых коридоров, мог хотя бы сделать несколько скромных предположений. — …если ты можешь — подари ей дом, — немного взволнованным голосом добавила Третья из Одиннадцати, всё так же игнорируя его несговорчивость, и повторила последнее слово. Капитано едва-едва повернул голову в её сторону, слегка нахмурившись. — Я не думаю, что подобное входит в пределы моих компетенций. — Слишком сложно, Капитано. Я тебя не понимаю. — …я не думаю, что в силах предоставить кому-либо дом, если мы не подразумеваем под ним временное или постоянное убежище. — Временное или постоянное убежище, — повторила Коломбина, и уголки губ у неё почти издевательски-иронично дрогнули. — Смешно ты говоришь. Дом — это всегда что-то большое. …да, в этом и скрывается небольшая проблема. Возможно, он сам давно уже позабыл о том, что значит это слово. — Дом — это не то место, где тебя всегда ждут, — внезапно дополнила себя же Субретка, забравшись поглубже на подушку дивана, и поболтала ногами в воздухе. — Это даже не то место, где ты родился. Дом — это такое место, хочется возвращаться. Сандроне говорила мне: когда дети играют в прятки, они говорят: «я в домике!». Коломбина немного неловко сложила над головой руки большим треугольником, и улыбка стекла с её лица. — …получается, что дом — это место, где ты чувствуешь себя в безопасности. А как думаешь ты? …стыдно признавать, но он не помнит собственного дома — он был стёрт с лица земли полтысячи лет назад, и те фрагменты сооружений, что ещё теплятся у него в памяти — возможно, не более, чем искажённые галлюцинации мозга, силящегося хотя бы какой-нибудь фантазийной картинку забить образовавшуюся дыру. Природа же пустоты не терпит, так ведь? Фатуи — не столько дом, сколько работа; возможно, пристанище, не более — однажды им всем придётся покинуть свою организацию, желательно, ногами вперёд; Снежная — да, приютившая его страна, всё верно — — …я не знаю. Субретка мягко улыбается и словно бы даже чуть-чуть тянется к нему ладонью. — Не бойся. Мне тоже незнакомо это слово).       Он никогда искал её специально; а, быть может, и искал. Быть может, подсознательно хотел удостовериться в том, что попавшаяся в радиус его надуманной «ответственности» девочка жива и здорова, хотя бы относительно —       или, быть может, столь печальный и намертво тоскливый город обострил в необъяснимо тянущее и болезненное чувство, о котором он давно позабыл.       Быть может, он искал не её саму, а утоление давно забытой жажды чужого тепла?       Быть может, судьба в шутку свела совсем разных по происхождению и положению — по всем параметрам разных, но одинаково одиноких людей, и захотела поглядеть, что из этого выйдет.       Кто знает.       Необъяснимая интуиция подсказывала, что неизвестная ему девочка будет стоять всё там же, посреди пустынной, заснеженной улице, на маленьком островке едва-едва подтаявшего снега под одиноким железным фонарём.       Он предпочёл ни о чём её не спрашивать вначале: то ли расценил для себя вопросы излишне навязчивыми и любопытными, то ли не хотел спугнуть её поведением дяди-надсмотрщика; возможно, и просто молчать с этой странной девочкой было вполне себе неплохо.       Возможно — только возможно — было бы — было бы, наверное, с — славно —       что именно «славно», Капитано?       Скрывать свою истинную личину, играя в «жизнь с чистого листа»?       В книге твоей жизни все страницы расписаны сверху донизу.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Спустя месяц пребывания в Заполярном он наконец-таки перебрался в более или менее приличное место жительства.       Причиной тому послужило сразу несколько факторов: к примеру, ворчание прибывшего Первого отряда, разместившегося в первоклассном (и единственном пристойном) отеле города — Капитано долго отнекивался от посещения офицерами его собственного временного жилища, пока Зоя не проследила за ним тайком и не разнесла весть на весь взвод, гипертрофированно раздув её чуть ли не до масштабов «наш командир живёт на помойке!».       Лейтенант Митрофанов сразу же выразил потребность быть размещенным на чужом балконе, раз уж ему достался свободный номер, и, чтобы угомонить всю взволнованную братию, всё-таки пришлось найти место, чуть более напоминающее дом.       Апартаменты были сняты у пожилой слепой старушки, которая просила зачитать договор вслух, не усомнившись ни в единой его букве. — Голос у вас честный, господин, — удивительно мягким тоном, без крупицы кашля, разъяснила бабушка, и алые крупные бусины у неё на шее застучали друг о друга, словно в подтверждение. — Я уже давно не вижу, с тех пор, как неудачно с дерева в юношестве упала… Так и обучилась различать людей по голосу. — Я всё-таки осмелюсь порекомендовать вам юриста. — Не стоит, молодец, не стоит, — и бабушка подозрительно хихикнула. — Я-то сама всех различаю, а вот меня на обмане никто еще не поймал.       Капитано слегка побледнел, но хозяйка клятвенно заверила его в том, что в этот раз никаких махинаций не устраивала. — Голос у вас не только честный, но и страшный! Армейский вы человек, это сразу видно, — и старушка покачала головой вправо-влево, и седые пушистые волосы, как у пуделя, покачались вместе с ней, — мне проблем не надо!       …в итоге апартаменты были успешно сняты. Пустоватые и оголенные стены выдавали с головой их съемный характер, а обезличенная, однотипная мебель всё больше напоминала какую-то гостиницу — в итоге Первый из Одиннадцати предпринял мало-мальские попытки её переоборудовать, не столько для себя, сколько — — Недурственно, — с очень важным видом заявила Наташа, шмякнув ботинки мимо входного коврика.       …откуда она вообще знала такие слова?       Маленькая девочка тотчас же пронырнула мимо него, словно вынюхивая что-то в белесых коридорах, похлопала дверьми, чуть задержавшись у той, что была назначена в качестве его спальни — ничего идентифицирующего там, слава Царице, не присутствовало, и пришлось Наташе уйти, несолоно хлебавши.       Какой-то интерес вызвала у неё только полупустая библиотека, которую он заставил первым, что попалось под руку в книжной лавке.       Там ему попалось кое-что ещё. (…изначально Первый из Одиннадцати намеревался привлекать к себе как можно меньше внимания. Специально подобрал час, суливший как можно меньше посетителей, мрачно кивнул щуплому библиотекарю и отправился сгребать книги с невообразимой скоростью, сверяясь лишь с их возрастным рейтингом — как холодок пробежал по спине и заставил рефлекторно активировать элементальное зрение. Не владелец Глаза Бога — и не Глаза Порчи уж точно, весьма специфический привкус — глаза чуть-чуть расширились, поймав в фокусе крепко сложенную женщину неопределенного возраста. Она его точно почуяла, поскольку иначе и быть не могло: он никогда не встречал именно таких существ, но отголосками воспоминаний голос Доктора продиктовал ему что-то про исцеляющие силы этого маленького народа. Это было бы по — судя по напрягшимся плечам и хмурому виду, женщина не имела ни малейшего желания контактировать ни с ним, ни с кем-либо ещё и вряд ли бы согласилась выступать пусть и не на передовой, в тылу, но всё же — он даже не стал выдвигать подобных предложений. Неэтично. …какого было его удивление, когда спустя пару считанных месяцев женщина нашла его сама, дернув за локоть на улице и показав армейский жетон, с которого почти полностью облетело напыленное серебро. — Ваш? — и он быстро кивнул в ответ. — Расскажете? …Любава отказалась от посещения его апартаментов, кивнув в сторону запылившегося кафе, где можно было приютиться где-то за огромной балкой, разделявшей основной зал от маленького закутка — право слово, было не очень-то и удобно так вжимать плечи, но ситуация не предполагала излишней разборчивости. …он ещё помнил этого офицера. Но случившееся с ним произошло много, если не очень, но довольно-таки много лет назад — — А что, ясен молодец? Думал, мне едва-едва двадцать стукнуло? — с каким-то вызовом в голосе напыщенно произнесла та, что представилась Любавой, и наконец поделилась с ним, сжато и скомканно, собственной фамилией. — Октябрь — холодный месяц, — мягко намекнул он, и женщина мигом недружелюбно прищурилась. — А каэнрийцы — проклятый народ, — парировала она, сложив руки на груди. Непроизвольно он даже ей усмехнулся. Разве она была в том не права? Любава задумчиво вперилась в него взглядом, перевела его на замызганное окно и отставила кружку с минеральной водой в сторону, даже не притронувшись. — Помочь? — видимо, почувствовав его удивление, океанида сразу запричитала: — Так, слегонца. Самую малость. Разок от силы. Разок от силы).       …библиотека Наташе пришлась по душе.       Не решаясь и не имея права приближаться, порою он рассматривал издалека, через открывшийся проём, как девочка постоянно то сползает по стене, зачитавшись интересной книгой, то начинает ковыряться в носу и тут же пачкает страницы — и порой он даже не сдерживался и делал ей небольшое замечание, отчего Наташа тут же подскакивала с места, упрекала его в подглядывании и хлопала дверью.       Она никогда не интересовалась тем, кем он был на самом деле. Казалось, между ними заключен негласный пакт, губительный для обеих сторон.       Она всего лишь иногда ворчала что-то про «наглых богачей», кидая на него украдкой взгляд и ища реакции; порою что-то бормотала про похитителей сокровищ и наёмников, но никогда не предполагала самого главного.       В глубине души Капитано был ей благодарен.       Почему-то раскрытие правды служило в его сознании предзнаменованием чего-то неблагого: так и пусть дальше они ходят кругом да около, увиливая от правильного ответа.       Быть может, титул Первого Предвестника содрал бы с кровью с эфемерно мирной жизни всю ту иллюзорную безопасность, которую он случайным образом выстроил.       Он действительно прибыл в Заполярный для того, чтобы завершить какую-то особо важную миссию, о которой ему периодически напоминал собственный же взвод, и он, разумеется, продолжал изучать историю заброшенной шахты —       но разве это было так важно, Капитано?       В шахтах ничего интересного и важного нет. Стоит передать Пьеро информацию о том, что все зачищено. Опасности нет. Она ликвидирована.       Ещё раз.       Наш герой посетил шахты снова, счастливо выбрался из заброшенной шахты и больше никогда не должен был в неё возвращаться.       …       …голова начинала болеть.       Первый из Одиннадцати мерно выдохнул, прикрыв глаза и едва-едва коснувшись пальцами висков, позволив легкому холоду расползтись по коже. — Тебе больно? — неожиданно мягко и взволнованно полюбопытствовал детский голос.       Наташа, чуть округлив глаза, задрала голову и внимательно разглядывала скрытое под маской лицо. — Ничуть. Немного устал.       Почти недоверчиво девочка на мгновенье прищурилась, и нижние веки у неё слегка дернулись, а потом она подскочила к подоконнику и решительно открыла окно — тело рефлекторно дернулось вперёд, чтобы на всякий случай не допустить падения. — Вот! — гордо провозгласила девочка, сгребя с рамы осевший на неё снег. — Мне всегда помогало!       Первый из Одиннадцати не заметил, как уголки рта чуть-чуть приподнялись. — Наклоняй голову, — почти приказала девочка, а потом добавила чуть притихшим тоном: — …пожалуйста.       …несмотря на то, что в распоряжении у него были методы куда эффективнее, Капитано согласился и позволил талой водой затечь за воротник, даже не поморщившись. Немного припоздав, Наташа сообразила и притащила какую-то тряпку с кухни, намереваясь обтереть ему шею, и только реакция спасла его от того, чтобы быть обмазанным каким-то подтекшим апельсиновым соком.       Наташа развернула ладонь, вгляделась в принесённое ею же полотенце и коротко вздохнула. — Ну, зато от тебя бы приятно пахло? — растерянно пробормотала она, чуть нахмурившись.       …ох. Наверное —       заметив, как рефлекторно он принюхивается, девочка помотала головой. — Нет. В Заполярном почти ни у кого нет запаха — слишком холодно, — опустив взгляд, Наташа переступила с ноги на ногу. — Но от тебя несёт смертью.       …       …но откуда ты знаешь, как она пахнет?

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Он сам себя загнал в ловушку.       Он позволил себе отвлечься на —       хотелось сказать «несущественное», но таковым оно не было; хотелось сказать «ненужное», но таковым оно не было; хотелось сказать «неважное» —       но оно же таковым не было, правда?       …он привык к этой девочке.       Привык к тому, что её больше не нужно искать на улицах: Наташа сама стучалась в почти случайное время в дверь съемных апартаментов, и он стал ловить себя на мысли, что нарочно задерживается в них подольше, а возвращается пораньше, чтобы не заставлять ребёнка стоять в подъезде в одиночестве; принося в дом всё больше книг и даже какую-то подобранную одежду (своих подчинённых просить было всё ещё крайне неловко), Траин раздумывал над тем, что, кажется, поступает немного неправильно — но окончательно смутно-обвинительное ощущение добило его в тот момент, когда пришлось проконсультироваться о способах варки каши с разглядывающей прилавок женщиной.       Невысокая, закутанная в дублёнку дама почтительно согнулась в поклоне. — Да, я всё сейчас расскажу, — кивнула она, не задавая лишних вопросов; продиктовала инструкцию, которую он запомнил вплоть до мельчайших деталей, и напоследок бросила печальный взгляд на выстроенные плотным рядком пачки крупы.       Подумав, что ей, возможно, неловко тянуться к полке, Капитано предусмотрительно посторонился.       Дама покачала головой и добавила: — Мой сын не любит манную кашу. И мы её давно не едим. Ох, простите, я что-то заболталась…       Откланявшись, дама ещё раз деликатно попрощалась и удалялась. Она выглядела человеком, который не будет распространять лишние слухи, однако —       …постыдное мероприятие.       В самом его процессе не было ничего постыдного, однако, оно вполне могло спровоцировать ненужные обсуждения даже среди столь неразговорчивого народа, как жители Заполярного, да и не стоит ему проявлять подобную активность, если только он не собирается —       взгляд зацепился на изображение счастливой семьи на выцветшей упаковке.       Девочка в алом платьице в горошек прижимала к груди большого плюшевого мишку, и родители обхватили её руки с двух сторон, широко улыбаясь покупателям.       Неизвестному художнику хорошо получилось изобразить их счастливыми.       …       …прошло уже слишком много лет.       И что бы ни говорил ему старший лейтенант Чехов, «никогда не поздно» — весьма сомнительная теорема.       …       В тот день Первый Предвестник не предпринял ни единой попытки развития собственного кулинарного мастерства. Преодолевая вскипавшую в голове мигрень, он продолжил усердно копаться в предоставленных ему картах: офицерам был отдан приказ изучить окрестности, но ни в коем случае не приближаться ко входу, а группе Б было поручено опросить местных и добыть информацию из сохранившихся источников.       Он оказался настолько погружен в свои мысли, что едва не пропустил приближение Наташи к его своеобразному рабочему столику.       Резко приподняв голову, Капитано встретился с округлившимся взглядом темно-серых глаз.       …он не напрягся при её появлении — значит, интуитивно уже счёл за свою. — Ты опять копаешься в своих бумажках? А можно посмотреть? — …нет. — Гадины ответ.       В качестве парирования Первый из Одиннадцати сгреб все материалы со стола и утрамбовал их в единую кучу, накрыв чёрной папкой.       Наташа недовольно закатила глаза. — И не очень-то и надо было, знаешь! — возмутилась она, затоптав в сторону кухни и щелкнув краном. — Ничего там интересного и нет.       Чуть помедлив, девочка потянулась на носочках за вторым стаканом, и, не успел он и среагировать — быстро подпрыгнула и выцепила его с полки, заставив соседей закачаться. — Поранишься. — Не-а.       Наташа водрузила стакан прямо перед ним, едва не расплескав, и упёрла руки в боки.       Это было серьёзным знаком того, что ему предстояло выдумать какие-то более оригинальные развлечения, нежели чем простое прочтение книжки или завуалированный рассказ о прошлом. — Научи меня, — коротко потребовала девочка, кивнув в сторону его ножен. — …пожалуйста?       …самооборона — не такой уж и плохой навык. Глас совести быстро пошатнулся, и он принялся объяснять девочке все разницы в стойках: несмотря на то, что от теории она должна была быстро устать, Наташа даже как-то чересчур быстро кивала и схватывала на лету —       она очень уж сильно выпрашивала у него дотронуться до меча, и он не смог ей отказать. — Я тоже многое умею, — словно бы вскользь, а словно бы и с долей хвастовства отметила девочка, чуть приподняв подбородок. — Меня не нужно учить самым простым вещам! — Всё начинается с основ, — немного растерявшись, всё-таки настоял на своём Траин.       Антумбра быстро утянул её руки вниз, проделав в паркете небольшую вмятину.       Наташа недовольно поморщилась, но клинок не вернула, всё ещё изображая попытки оторвать его от земли. — Красивый, — выдохнула она, с неохотой возвращая меч владельцу. — И необычный. Расскажешь?       Он улыбнулся. — Расскажу. Но только если и ты расскажешь.       Наташа подняла на него удивленный взгляд и чуть склонила голову к плечу. — Тебя кто-то учил держать в руках оружие?       Девочка замерла, не отрывая взгляда, и ощутимо напряглась.       …не стоило спрашивать. Не сейчас. Но если он не будет знать больше — — А если да? — с вызовом спросила она, шмыгнув носом. — Ну, не учил. Сама научилась. Если так — то что тогда?       …казалось, стоит едва-едва протянуть к ней руку — и она отскочит, как пружинистый мячик, снова оскалится и убежит в ближайшую секунду.       Повинуясь скорее сердцу, чем разуму, Траин мягко положил руку ей на макушку.       Девочка, продолжая сверлить его взглядом, опустила плечи и наконец прикрыла глаза, позволив слегка потрепать себя по голове. — Ничего. Ты молодец.       …она крепко-крепко зажмурилась, и мышцы шеи у неё слегка подёрнулись, пропуская глоток.       Наташа ещё раз шмыгнула носом и, наконец приоткрыв глаза, неуверенно улыбнулась.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      …несомненно, девочку при себе держала таинственная «хозяйка приюта» — так называемая Госпожа.       Это подтверждали и наводки, принесённые старшим лейтенантом Чеховым, который неуютно повел плечами, скромно улыбнулся и добавил своё «дело тут, кажется, нечисто, командир», и расползавшиеся на коже Наташи синяки, и мимолётные замечания местных.       Одинокий особняк на самом отшибе, окруженный редкими, мрачными и высокими елями; место, которое знали как приют, но куда почти не заглядывали: ничего преступного вокруг него не творилось, и парочка жителей даже упомянула, что пересекалась с его «крайне учтивыми» воспитанниками в сопровождении некоей элегантной дамы.       Первый из Одиннадцати не стал добиваться какого-либо признания от той, кого приютил.       Стоило его ненавязчивым запросам хоть сколько-нибудь коснуться этой темы, как Наташа быстро замыкалась в себе и отказывалась делиться какими-либо подробностями. — Я живу в хорошем месте, — добавляла она, рефлекторно бегая взглядом по полу и чуть приобняв себя за плечо. — Там всё хорошо, и за меня не нужно волноваться. Думаешь, я бы прожила столько, если бы меня не кормили?       «Ты прожила шесть лет с избивающим тебя отцом», хотелось ответить ему. «Ты выживешь где угодно».       …       …упомянула про прошлое она лишь один раз, относительно давно, попытавшись вложить в голос достаточно злобы и насмешки, чтобы за ними не смогли разглядеть простой детской обиды и непонимания.       Она не звала отца по имени и почти никогда не говорила про него вслух, а мать, насколько он понял, покинула её ещё в младенчестве —       но при воспоминаниях об этом челюсти рефлекторно сжимались, а ладонь интуитивно искала клинок.       …это не то, что должны испытывать на себе дети. Это не то, что кто-либо, желательно, должен на себе испытывать.       Это несправедливо? Но справедливости в этом мире нет — почти что нет.       В конце концов, в наших руках привнести в реальность хотя бы незначительную её часть.       …       Наташа умела кое-как читать, точно так же кое-как считать, а знания у неё были разрозненные и невпопад: словно училась она не по программе, а из чьих-то отрывчатых рассказов, и из-за этого глубина в каких-то предметах проступала сразу, а где-то они застревали на простейших упражнениях и вязли надолго, пока девочка, наконец, не смахнув волосы с лица, не поднимала на него лицо с гордой улыбкой.       Он тоже ей гордился. — Меня этому один лох научил, — однажды поделилась Наташа, сложив ноги бабочкой и опустив в середину учебник по окружающему миру, и Капитано оставалось только тяжело вздохнуть.       Чему-то её определенно нужно было учить — а от чего-то отучивать.       Сама же Наташа, судя по всему, крайне была довольна своими высказываниями, и это только усугубляло задачу. — А ты разве не ругаешься? — интересовалась она, залезая на верхушку дивана и заглядывая ему за плечо.       Капитано качал головой. — А так? — и девочка резко ущипнула его за шею, заставив вздрогнуть.       …отсутствием озвученной реакции Наташа была разочарована. — Прямо уж таки совсем-совсем никогда? -… — Никогда-никогда? — …в крайних случаях, — уклончиво прокомментировал Первый из Одиннадцати, и девочка весело рассмеялась, подставив лицо холодному зимнему солнцу.       …ей было к лицу. Ей нужно было чаще улыбаться.       … — Ты не хочешь остаться тут на ночь?       Сказал быстрее, чем успел обдумать, поддавшись порыву; захотелось одернуть самого себя, неловко и скомкано — но Траин выдержал ту же непринужденную позу, не шелохнувшись.       Наташа резко обернулась, чуть приоткрыв рот и на мгновенье растеряла всю свою напускную жесткость. — У меня нет пижамы, — растерянно пробормотала она, полустекая-полусползая вниз по спинке дивана. — У тебя есть пижама, — заверил её Траин, неторопливо поднимаясь и пропуская её к ещё необжитой комнате, куда он сложил недавние покупки.       Если бы только это было их величайшей проблемой.       …пришлось признаться в кое-чём старшему лейтенанту Ильичёвой: Светлана, выслушав его сдержанные оправдания с каменным лицом, не удержалась и в конце позволила уголку рта смешливо подёргаться. — Значит, всё, что нужно девочке двенадцати лет для комфортной жизни, — медленно кивнула она, молча перебирая губами и прикидывая про себя варианты. — Я вас услышала, командир, будет сделано.       Он сдержанно поблагодарил её, сверил данные по текущей миссии, вызывавшие настойчивую головную боль при любом упоминании, как вдруг за стеной мелькнула чья-то светло-русая макушка, мигом всосавшаяся в пустоту. — Лейтенант Асмолова? — с некоторой долей обречённости в голосе пробормотал Капитано, и Светлана ещё медленнее кивнула, почти втянув голову в плечи.       …       …что ж.       Несмотря на то, что в Рите Асмоловой был, как выражались её коллеги, метр с кепкой, она была самым быстрым и проворным гонцом среди всех взводов Первого отряда — и всех взводов, наверное, в целом.       Рита часто говорила, что хочет успеть обучить новое поколение перед тем, как отправиться в заслуженный декретный отпуск. Она довольно усмехалась, демонстрируя натренированные, точёные икры и бойко подпрыгивала на месте, споря с каждым глупцом, осмелившимся покуситься на её авторитет.       (Декрета не было, так ведь, Капитано? Не было никакого обучения, не было никакого отпуска — ничего не было, Капитано.       Ничего из этого не было).       …и, скажем, лейтенант Асмолова была крайне разговорчивой особой. Если говорить откровенно, на пару со своей подругой Зинаидой они раздували из любой мелочи скандал и любили понавтыкать палки в колёса нелюбимому ими Второму отряду, всячески очерняя его репутацию — он сам предупреждал их, что лишние конфликты между Предвестниками никому не нужны, на что Зинаида, поведя плечами, извинялась и добавляла: — Товарищ командир, если быть честной: господину Второму из Одиннадцати наплевать на то, что о нём или о его подчинённых говорят.       Оперативно сориентировавшись под тяжёлым взглядом, Зинаида отсчитывалась: — В хорошем смысле. Самом хороше-хороше-пренахорошем-лучшем смысле.       …некоторые из них терпеть не могли Доктора, да и он сам не мог признаться в особо тёплых чувствах к своему коллеге.       Они придерживались нейтралитета.       (До поры до времени?..)       …в конечном итоге лейтенант Асмолова, со всем уважением, безжалостно всё растрепала.       От расспросов он оперативно скрылся.       Рано было делиться новостью, покуда та не была подтверждена.       …вылетев из подготовленной для неё комнаты, Наташа повертела головой в разные стороны, вначале неторопливо, а потом с усилием побежала к нему и, стукнувшись головой о мышцы пресса, крепко-крепко сжала его в руках, насколько смогла обхватить.       Пробормотала она что-то очень тихо и неразборчиво, ещё сильнее утыкаясь в него макушкой, но он всё-таки сумел разобрать запинающееся «спасибо».       …       Тебе спасибо.       …спустя некоторое время, которое девочка провела, по возможности прячась по углам (Траин отчасти ей был снова благодарен, потому что такое желание в глубине души разделял), наступил час отхода ко сну. Наташа даже особо не противилась, хлопнув у него перед носом дверью, и Капитано, решив не мешать чужим делам, послушно забаррикадировался на кухне, ожидая наступления утра.       …       …может быть, проверить, всё ли в порядке? вдруг она передумала и сбежала через окно — тогда нужно удостовериться, что она безопасно приземлилась. Или, быть может, в комнате слишком жарко? Слишком холодно?       Неторопливо и тихо, стараясь не шуметь, Траин поднялся с места и тенью проскользнул по коридору, нерешительно застыв перед приоткрытой дверью.       Она, кажется, заснула здесь впервые — покоится на постели так безмятежно, что не хочется ненароком потревожить её едва-едва наступившую дрёму: острые концы чёлки раскидались по лбу, едва ли не залезая в глаза, но девочка, казалось бы, не испытывает никакого дискомфорта.       Ладонь замирает, не в силах ни оттолкнуть дверь пошире, ни прикрыть её насовсем: быть может, странно наблюдать за спящими детьми. Скорее всего, её может потревожить любой посторонний звук, а объяснить цель своего визита будет затруднительно —       Капитано усмехается самому себе и кладет ладонь на дверную ручку. — Подожди, — почти кажется ему в встрепенувшейся ночной тишине. — Подойдешь, пожалуйста?       Одеяло внезапно поднимается бугром, и из-под него высовывается растрепанная макушка. Наташа, потирая глаза и моргая, подзывает его чуть поближе. — Я — я боюсь призраков! — крайне неубедительно заявляет она, чуть надув щеки. — Р-расскажешь мне сказку на ночь?       Скептически он окидывает взглядом постель, явно сомневаясь в том, что ему там есть хоть какое-то место. Он бы и с собственным ребенком не решился бы лечь, куда уж там — — Ну вот тут сядь! — нетерпеливо торопит его Наташа, чуть похлопав рукой по боку матраса. — Тебе будет… удобно?       Траин кивает.       Примоститься у кровати, нескладно сложив ноги и чересчур шумя — не такая уж и сложная задача, но в груди что-то едва-едва теплеет и неслышно пульсирует.       Лопатки прижимаются к крепко сбитому матрасу, и, приобняв себя за локти, Траин рассеянно разглядывает полосы досточек паркета перед собой.       Проходит несколько молчаливых минут. Робкий лунный свет ползет сквозь небольшую прорезь в шторах, и где-то на задворках сознания он напоминает себе плотнее прикрыть окно в следующий раз.       В следующий раз?.. — Ты что, не знаешь никаких сказок? — Знаю.       … — Я совсем раскапризничалась, да? — Нет, всё хорошо.       … — …Траин, а ты — в порядке?       Он медленно кивает, приподняв руку и медленно заведя её за голову.       В темноте щёлкают серебряные застежки, и Наташа чуть подаётся вперёд, но замирает на самом краю. — Не смотреть, да? Тебе — тебе наверное неприятно будет.       … — …ты всё равно ничего не разглядишь.       Спиной он ощущает, как девочка наконец расслабленно улыбается и наклоняется, пряча лицо в ладони.       …его позвали прочитать — сказку?..       …       Да, он все еще многого не знает, и все это ему впервой — да, в его действиях мало идеального, и пару раз Наташа даже обиженно сопела в ответ на какие-то не слишком аккуратные формулировки, и не всегда в голову приходило, как их сразу поправить, и он все еще не умеет готовить, правильно подбирать одежду и лучше всего получается только терпеливо объяснять учебный материал, а в школы и в колледжи он ни разу в жизни никого не отдавал, если не считать военных стажировок —       да, ему нужно будет вернуться в столицу, а его должность не предполагает тесных связей вне армии, но кто сказал, что из правил нет исключений —       и привязанности не было в списке врачебных рекомендаций.       Вне зависимости от своего желания и его решений, девочка покинет его раньше, чем должно было бы быть.       Всё это — правда. Как правда и то, что       он ходит по местным лавочкам, выбирая самые свежие фрукты; вдвоем они воюют вместе с таким непоколебимым воином, как школьная математика; местный библиотекарь, кажется, уже вот-вот и перестанет шугаться его появления, а его собственный Отряд уже в курсе всех дел; он старается научить её всему только лучшему из того, что знает сам —       и каждому из нас все равно нужно, чтобы его дома кто-то ждал.       И его попросили рассказать на ночь сказку? Дело не в том, что он не знает ни одной: если постараться, он сейчас обязательно что-то вспомнит и придумает, только дайте ему минуту, но —       но разве это не то, что делают родители?       Разве это не то, что принято делать в семье?..       … — Траин?..       … — Да, секунду. В тридевятом царстве, в тридевятом государстве… — …ну только не про Иванушку-дурачка.       …       …ладно.       В одной далёкой-далёкой стране, где правил один жестокий король, жил юный рыцарь. С детства он мечтал о том, чтобы его служба пошла на благо его народу — ему казалось, что он будет защищать границы государства от нападений, а его родной город расцветет и будет самым лучшим на всей земле — и он готов был приложить к этому все свои силы.       Ему искренне хотелось, чтобы все его близкие — и даже те, кого он лично не знал — были счастливы.       Он верил в то, что ему всё под силу, и всё это было очень, очень, очень давно.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      В Заполярный, к его удивлению, приехал праздник. Город даже несколько оживился, будто бы сбрасывая с себя оковы спячки, и по улицам стало сновать всё больше и больше людей.       Свежие, глянцевые афиши гласили, что будет по стране колесить большой маскарад под названием «Торжествующая Минерва», в коем изъявится «гнусность пороков и стезя наук и добродетели».       На тот день фестиваля, что обещали провести в Заполярном, приходилась кукла, прозванная «Завистью» — в отличие от традиционных ежегодных обрядов, сжигать чучела решили каждый день масленичной недели, и величавая приписка гласила:       Не тому погибель, у кого мало,       а тому, кто отвернулся от своего хлеба       и возжелал чужого стола.       Так растет зависть —       и так она пожирает дом, в котором родилась.       И всякий, кто отвернется от своей доли,       чтобы примерить чужую,       останется ни с чем —       ни с тем, что было дано,       ни с тем, о чем мечтал.       Ибо каждому назначено свое:       одному — дом и дети,       другому — бесконечные скитания и безвестность.       И да будет проклят тот,       кто возжелает поменяться местами.       Сожжение куклы обещало освобождение от такого греха, и он даже вскользь показал девочке афишу, но та ответила, что не переносит запаха гари.       Он предпринял ещё одну рекламную попытку, зачитав с листка сомнительное содержание: на смотренье маскарада и на вечернее катанье с гор приглашались «всякого звания люди». А на гуляния в особом театре обещали «представить народу разные кукольные игрища, представления и даже гокус-покус» (признаться, Капитано понятия не имел, что подразумевало данное выражение).       Не помогло. Что ж, они обойдутся без праздника.

(Она очень не хотела ставить тебя в неловкое положение: ведь тебе и так пришлось показываться на людях куда больше привычного).

      …И вот на маскарадные зрелища, сочиненные и остроумно поставленные знаменитым актером Федором Волковым, привалила вся столица, даже древние старцы и старухи.       Одна из них, судя по всему — сгорбленная в вопросительный знак старушка подле полусгнившей фруктовой лапки как раз что-то там ворчала про то, что наступила «нечистая неделя» и никому и на улицу ступать нельзя, но Первый из Одиннадцати к языческим увещеваниям не прислушался.       Возможно, зря.       В первую ночь фестиваля причудилось, что сидит он где-то, прислонившись затылком к холодному краю, точь-в-точь, как когда Наташу укладывал и остался подле постели, на полу: только ни голову свернуть в сторону, ни рассмотреть что-то толком не удавалось — только инстинктивное ощущение присутствия чего-то или кого-то ещё по левую руку не давало покоя, и в голове стучалось далёким эхом смутное «останься ещё не надолго»; в ночь со вторника на среду ему привиделось, что Субретка, склонившись к подлокотникам какого-то дивана, что-то ему неразборчиво нашёптывает, не открывая глаз, едва-едва шевелит губами и что-то там про суженую кому-то сулит; на следующий день вместе с сумерками внутри черепа разлилась свинцовая, гнилая тяжесть, и он точно помнит, что рефлекторно крепко-крепко сжимал рукоять меча даже в полузабытье, словно по чьему-то приказу, а с четверга на пятницу привиделось ему следующее:       почти ощутимая холодная вода под ногами, что прорубь, и точно сняли с неё едва-едва корку ледостава, и корочка измороси, трескаясь, капала в лужу, кап-кап-кап, почти плача — Капитано не запомнил ничего, кроме того, что окружение напомнило ему лазарет —       и он был пуст. Ни одной живой души.       …его никто не предупреждал о том, что Заполярный славился ещё и своей способностью насылать видения — помимо затхлых шахт, подозрительных аномалий с провалами в памяти и толп беспризорных детей.       Достойный послужной список.       Но раз уж у него выдалось свободное время — он решил наконец осуществить давнюю задумку и наведаться к загадочному особняку на самом отшибе. Путь дотуда оказался неблизким, и на улицах по мере приближения мелькало все меньше магазинных вывесок, и появлялось всё больше плотных решёток на окнах —       территория приюта спереди была огорожена высоким каменным забором, чересчур уж, на его взгляд, массивным и монолитным для простого детского заведения.       «Всё для защиты моих воспитанников», скажет ему впоследствии хозяйка, печально вздохнув. «В этом городе, увы, столь много преступников, что у нас нередко и воровали пищу, и даже пытались похитить детей».       Стоящая подле неё худенькая девочка в фирменной форме и с гладко уложенными волосами послушно закивает.       «Анютка — как раз одна из жертв таких покушений. Хочешь послушать подробности, Капитано? Бедная девочка в красках может описать тебе, что, кто и как намеревался с ней сделать».       …       Приют окружал лишь сырой пустырь и низкое, сизое небо. С улицы и территории внутреннего дворика он выглядел почти благопристойно: четырёхэтажное здание с высокими, острыми и угловатыми скатами позеленевшей от дождей черепицы, выбеленные известью кирпичи и дощатый навес над входом. В грозовую погоду, наверное, приют возвышался над окраинами мрачным исполином, почти что стражем городского спокойствия, спиной защищавшем его от ненастья.       Во всей архитектуре, несмотря на её пообъеденность временем, чувствовалось желание возвышаться над покосившимися домишками в округе — некоторое стремление хозяев быть ликом порядка среди разрухи и хаоса.       Кованые врата отворились перед ним без промедлений и без спешки, обнажив благоухающий розовый сад. Кусты разрослись по всей территории, кое-где потеряв несколько веток, и пусть старания смотрителей не прошли даром, острые шипы все равно норовили вонзиться в мантию, словно задерживая его на пути.       Капитано протянул ладонь к одному из бутонов, и тот показался непривычно тяжелым — смутные воспоминания подсказывали, что буквально лет пять назад одна из его коллег хвасталась мимолётно роскошным садом роз —       но они были белыми.       Лепестки этих саженцев были насквозь пропитаны бархатным алым.       Розы цвели с каким-то упрямым роскошеством, словно стремясь заполонить собой все пространство, и воздух над ними густел и пропитывался дурманящей и почти тошнотворной сладостью.       Гравийная дорожка, местами заросшая травой, захрустела под ногами. Входная дверь, тяжелая, помрачневшая от влаги дубовая пластина, отъехала назад не без помощи учтивого дворецкого, одетого по всем стандартам дворянских домов.       Мужчина уведомил его о том, что хозяйка вот-вот прибудет, и через некоторые минуты ожидания, проведенные в разглядывании потемневших половиц и отполированных перил, она действительно появилась.       Он узнал её по шагам. — Добро пожаловать в мою скромную обитель, Первый из Одиннадцати, — медовым голосом произнесла Крукабена, и дверь за ней мягко хлопнула, не оставив и капли солнечного света. — Решил навестить старую знакомую? — Нет.       На отсутствие всяких церемоний Четвертая из Одиннадцати отреагировала слегка изогнувшимися уголками рта. — Прошу, подожди ещё минуту — я проверю, в порядке ли кабинет. Дети любят там пошалить.       Дворецкий покорно принял из её рук чересчур тонкую и даже прохудившуюся шаль, и подобная скромность наряда неумолимо привлекла его внимание.       А ведь городские слухи утверждали, что хозяйка приюта щеголяет в роскошных нарядах, и что-то ему подсказывало, что они не лгали.       Прислужник спустя некоторое время, согнувшись в вежливом поклоне, провел его по скрипучей лестнице на второй этаж, в самый угол здания — кабинет Четвертой из Одиннадцати, очевидно, выходил окнами на тот самый розовый сад, и, как назло, ставни были распахнуты настежь, и сладковатый аромат впитался в деревяную обивку стен.       На потолке ещё держалась узорная лепнина, а тяжелые бархатные шторы потеряли весь свой бордо и замерли в цвете запёкшейся крови.       На таком фоне Крукабена смотрелась гармонично.       Она приказала поднести им чай и угощения, не слушая молчаливых возражений и явно игнорируя его красноречиво-мрачный взгляд. Слабое солнце очерчивало её небрежную прическу, оставляя лицо в мягкой тени, и по столешнице ползли длинные царапины, словно кто-то неоднократно протаскивал по ней что-то острое.       Стены украшали лики многих известных благодетелей, и с самого центрального места на него взирал безразличный портрет их общей владычицы. — Я уже поняла, что, увы, ты ко мне не в гости, — с опечаленным вздохом отметила Четвертая из Одиннадцати, устало опустив грудь и поднеся к губам скромную фарфоровую чашку. — Что же привело тебя сюда, Первый из Одиннадцати? — У тебя здесь детский приют, верно? — сдержав некоторую холодность в голосе, осведомился Капитано, прослеживая взглядом за любыми изменениями на лице Предвестницы.       Та, на мгновенье прикрыв глаза, медленно кивнула. — Так и есть. Как тебе, быть может, известно — главный приют находится в Кур-де-Фонтейне, но несколько лет назад меня озарила мысль: отчего же я ограничиваюсь только этим, если могу осчастливить куда больше малышей? Особенно здесь, в Заполярном — возможно, ты уже столкнулся с беспрецедентным уровнем сиротства в этих краях…       Шумно вздохнув ещё раз, Четвертая из Одиннадцати покачала головой и небрежным взмахом руки немо потребовала что-то с тут же подскочившего прислужника: на столе перед ним оказалась парочка регистрационных книг с кожаными корешками, протертыми от пыли; перевязанные бечёвкой карты, скрепленные печатью, — и пресс-папье в виде ангелочка с обломанными крылышками, выставленное в самом углу столешницы, качнувшись, едва не соскользнуло на пол. — Тебя интересует что-то конкретное? — слегка сузившийся взгляд Предвестницы скользнул по нему с едва ощутимой насмешкой, и улыбка на её лице проявилась жестче и четче. — Быть может, заинтересован в том, чтобы подарить кому-то дом? — А если это так? — непроизвольно Первый из Одиннадцати чуть-чуть подался вперёд, и на лицо Крукабены упала ещё большая тень. — Откажешь мне в просьбе?..              Её грудь чуть приподнялась и, замерев, спокойно опустилась вниз. — Нисколько, Капитано. Что тебя интересует? Мальчики, девочки? Помладше, постарше?       …в её словах не было ничего самого по себе противоречивого, но в тоне проскользнула неуловимая ирония и почти аморальный подтекст. — Я забочусь об этих отпрысках, — Крукабена взяла в ладони медный колокольчик, и тот разбился глухим эхом о высокие стены кабинета. — Я не отдаю их в руки случайным людям — знаешь, особенно мужчинам… Кто знает, на какие дела способны отчаявшиеся одиночки. — Я слышал, что редкие отчаявшиеся одиночки способны даже изгаляться над беззащитными детьми. У некоторых есть отдельное удовольствие: устраивать между ними кровавую бойню.       Рука с колокольчиком на мгновенье замерла в воздухе, и Крукабена внезапно зажмурилась и замолчала, а после её плечи пару раз вздрогнули. — Да, я — я слышала о таком, — голосом, необыкновенно полным горечи, подтвердила Четвертая из Одиннадцати. — Об издевательствах над детьми. Если бы я повстречала такого человека — клянусь, я бы самолично выдрала ему глаза.       Наверное, потому что ты не терпишь конкуренции.       А ослепление — одна из твоих любимых забав, Крукабена?       …увы, у него было недостаточно прямых доказательств. Лейтенант Митрофанов, отправленный на разведку, вернулся вовремя и без всяких повреждений, но достаточно четко разъяснил ему, что вокруг приюта вьется особая охрана, и на обычных дедушек-сторожей они были не похожи. — Предвестники не могут вступать в конфликты друг с другом, — почти холодно и отстранённо напомнил ему майор Троицкий, опустив голову в лист, куда его подчинённый набросал краткий очерк своих наблюдений. — Какие бы преступления они ни совершали? — возмутился старший лейтенант Чехов, перевесившись через кресло и норовя залезть в конфиденциальную информацию своего наставника. — Какие бы преступления они ни совершали.       …даже настолько отвратительные?       Не стоило торопиться. Любой вопрос подобной сложности требовал терпения и железной выдержки, и, слава Царице, их у него было в достатке.       Вне его желания, Крукабена принялась выводить к него разных детей, выглядевших весьма ухоженными: на всех из них красовалась одинаковая, выглаженная форма, и все отвечали на его редкие вопросы, почти как по учебнику — Четвертая из Одиннадцати не преминула сопровождать подобное непрошенное интервью едкими комментариями.        «А вам нравится этот дядя, ребята? Вы хотите к нему домой? Вы не боитесь? Не волнуйтесь, Мама не даст вас в обиду». — Мама не даст нас в обиду, — подтвердила высокая шатенка с тёмно-янтарными глазами и опустила голову, чуть отступив назад, словно защищая собой белокурую девочку пониже. — Нам здесь очень славно! — похвастался веснушчатый мальчик и даже постарался улыбнуться. — Спасибо маме! — Мама дарит нам много игрушек! — Мама очень хорошая! — Вы же не обидите маму, да? — Не надо обижать нашу маму!       …в конце представления детям раздали ярко-красные леденцы с розовой водой и лепестками цветов внутри глянцевой обертки. — Кто-то привлек твоё внимание? — уточнила Четвертая из Одиннадцати, встав у треснувшей печи, изукрашенной изразцами, и клещами подкинула в её жерло немного щепок. — Да.       Четвертая из Одиннадцати обернулась. — Один мальчик. Невысокий, темноволосый.       …она ощутимо удивилась.       Она знала, зачем он пришёл.       Она знала, за кем он пришёл. — Правда? — без капли удивления в голосе переспросила Крукабена, и воздух затянулся ещё более крепким ароматом роз. — Хорошо. Тебе достаточно только получить согласие ребенка.       Первый из Одиннадцати недоверчиво прищурился, и ладонь мягко легла на рукоять клинка. — Я не лгу, — холодно заметила Крукабена, прижав руки к груди и проследив за его движением. — Только согласие. Я не буду тебе мешать. — Ты знаешь, что этим дело не закончится.       Отведя взгляд, Предвестница, казалось, разочарованно почти что закатила глаза, но быстро обернула всё в простую смену фокуса. — С твоей стороны благородно было меня предупредить, Капитано, — несколько потускнув, будто бы дитя, которому наскучила очередная забава, бросила Четвертая из Одиннадцати напоследок. — Благородство — это такая восхитительная черта…       …в её руках цокнули садовые ножницы.       До скорой встречи, сказала ему Четвертая из Одиннадцати.       …неудивительно, что никто из местных жителей не смог толком описать таинственную владелицу. После одной лишь дороги от входной двери до ограды в голове остался только сладостно-молочный туман, а во рту — сухой и терпкий привкус шипастых цветов.       Он не вспомнил ни одного лица из тех, что ему сегодня показали.       Пока тошнотворный аромат не выветрился окончательно, что-то подсознательно продолжало убеждать его в том, что все догадки офицеров безосновательны, а его блеф — чересчур наивен и нахален.       Послушай, мурлыкал томный женский голос. Разве же дети чувствовали себя плохо? Разве на них были хотя бы какие-то следы увечий? Капитано, мне жаль в этом признаваться, но местные не любят меня…и многие мне завидуют. Они сами отдали мне своих детей, они сами их бросили — а теперь хотят, чтобы я вернула их в лоно алкоголизма и насилия.       Казалось, что грудь тяжелела от прикосновения чьих-то тонких рук.       Я никому не причиняю вреда, Капитано — да, порою бываю чересчур строга, но всё потому, что бедняжки не видели настоящего воспитания. Многие из них способны на страшные пакости, и я не хочу, чтобы они ранили друг друга.       Разве ты не защитишь оклеветанную, хрупкую даму, Капитано?       Разве ты не поможешь мне?

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Девочку одели в аккуратную, выглаженную форму: такой она предстаёт перед ним впервые, и несмотря на то, что наряд ей явно к лицу, он не в силах сделать ему ни единого комплимента. Чересчур — неестественно? непривычно? неправильно? смотрится и вызывающе-алый бант, и гимназические носочки, с волнистым краем, и косичек она никогда не заплетала —       хотя, быть может, ей к лицу. Просто его руки способны на многое, но явно не на —       да почему же явно? У него в распоряжении почти всё время этого мира, и если не в девятый класс, то к выпускному он точно осилит подобную технику.       Четвертая из Одиннадцати благосклонно кивает: она сидит, почти учтиво сложив руки на груди и склонив шею, как молчаливая дама в портере, и всё, что от неё нужно — дать ему подписать необходимые бумаги.       Крукабене ни к чему — ни к чему какой-то конкретный, какой-то определенный ребёнок — если уж она поступила так с собственной дочерью, то никакой особой привязанности к случайной воспитаннице она питать не может.       Так ведь, Капитано?       Всё будет легко и просто.       Это всего лишь дежурная процедура.       Как и сказала Четвертая из Одиннадцати, всё, что ему необходимо — это одно простое «да», мимолётное согласие; достаточно будет даже простого кивка головы, и он заберёт её; и больше не будет нужды оставаться одной не в самом приятном и благоустроенном приюте; и он больше не будет один; и они больше не будут одни, и       и он никогда не поддавался эйфории предвосхищения. Солдаты, что решают, что бой выигран заранее, расслабляются и совершают роковые ошибки, за которые платить приходится головой; люди, ожидая гарантированный успех, терпят сокрушительную неудачу — пожалуй, он скорее находится на другой стороне спектра и не осознаёт счастья, даже когда то находится у него в руках.       Но этот случай особенный: никто — никто, соответственно его оценкам, не должен им воспрепятствовать. Единственная, кто могла бы хоть как-либо помешать, сама поручилась за то, что —       И ты правда можешь ей доверять?       ей безыинтересна Наташа.       У неё на примете старшая девочка, высокая и стройная, как тростник, крепкая, как закалённая сталь — он видел её только мельком и очень давно, но у той явно есть потенциал.       Нет никакой нужды взращивать из Наташи какую-то наследницу, последовательницу, вторую Мать или кого себе наметила Крукабена — нет — нет никаких препятствий.       То дурное предчувствие, что копошится в сердце, — всего лишь признак лёгкого волнения.       Оттого-то, видимо, оно такое тяжелое, да, Капитано?       …первое слово, пожалуй, самое важное, оттого его и так сложно отыскать: ни одного приличного приветствия в голове, ни одной подходящей фразы — он долго готовил приятный сюрприз, а теперь не может пристойно его оформить — короткий вдох и оборванный выдох —

      (просто скажи, как ты умеешь).

      Первый из Одиннадцати зовёт девочку по имени.       Из собственных уст оно кажется почти чужим и непривычным, заканчивающимся неловко-нервным полушёпотом смешком; да возьми же себя в руки, ты видел и испытывал вещи куда страшнее; ничего плохого не произойдёт, но слоги спотыкаются друг о друга и забиваются в горле, и звучит он куда менее уверенно, чем себе представлял, спасибо хоть на том, что внешне это, пожалуй, не так уж и заметно — — Пойдёшь со мной? — Траин делает короткую паузу для того, чтобы успокоить дыхание, и, подбодрив самого себя, улыбается под маской, надеясь, что девочка поймёт этот невидимый знак, как она всегда понимала и чувствовала. — Насовсем.       Можно же уйти насовсем, навсегда, без нужды бегать и отсчитываться перед Матерью; он уверен, что Крукабена без меры строга к детям, и, хоть и Царица против того, чтобы Предвестники вмешивались в дела друг друга, внеплановую проверку можно будет устроить даже тайно — у него всегда были небольшие трудности с коварством конспирации, но у него всегда найдутся верные офицеры, что смогут в этом помочь; стоит им лишь немного пообщаться с Наташей — чуть больше, чем период её невинной резкости, как они обязательно всё поймут — к тому же, у некоторых из них уже есть дети, почти что её ровесники, а где-то даже старше, и это очень хорошо: для детей важны не только родители, но и хорошая компания, а потому — ей будет весело и комфортно, а если нет, он обязательно что-нибудь придумает:       он немного поторопился и оборудовал в штаб-квартире маленькую комнату — раньше там хранились старые документы, но в прошлом году им отдали крыло побольше, и Кирилл распорядился перенести архив в другое место, пообширнее и попросторнее: да, в той комнате они раньше хранили швабры, и Серафима долго ворчала на него, что он собирается держать ребёнка в чулане, но сама же — спасибо ей большое — выдраила комнатку дочиста так, что и не определишь, что в ней раньше было — Леонид с Артемием подобрали туда обои, правда, не с первого раза, судя по разъярённо-разгорячённому лицу Светланы, что заблокировала ему вход —       но они всё поправили. Какими бы немного — немного недисциплинированными они ни были, офицеры Первого отряда всегда отвечали за свои ошибки и всегда исправляли их безукоризненно. Теперь комната была готова: в ней были мягко-пастельные, приглушенного голубого цвета обои, удобная кроватка с чёрно-белым одеяльцем, по которому прыгали кролики, и какой же стыд был его покупать, и удобный письменный стол, и ортопедический, по наставлениям Любавы, стул, и множество разнообразных книг, чтобы ей больше не пришлось брать взаймы; небольшой гардероб Люба уже заполнила одеждой по размеру, и он безмерно благодарен ей за то, что она разделила с ним эту участь; под люстрой качались маленькие стеклянные ласточки, а на прикроватной тумбочке покоилось удобное зеркало и узорная малахитовая шкатулка для украшений.       Но, самое главное, комната будет её — её личной, её собственной — а всё остальное поправимо.       …Наташа, наверное, чуточку растерявшись, молчит, и она ведь делала так всегда после неожиданных проявлений привязанности, всё в порядке, он ведь и сам не мог сказать ни слова, сейчас всё будет в порядке — — Мне здесь хорошо, — громко заявляет Наташа, отводя взгляд и отворачиваясь, и плечи у неё вжимаются в корпус, и       …подожди.       По — погоди — немного — пожалуйста.       Здесь — хорошо?       …но — но по ней — по ней никогда нельзя было сказать, что — что ей по душе Дом Очага, или он заблуждался, или он поспешил — ничего страшного, всё можно уладить разговором, ничего страшного ещё не произошло — — Мама за нами ухаживает. Я просто достаточно капризный ребенок, ты знаешь, — нет, не капризный, тянет перебить, но Траин выслушивает речь до конца: — Я поссорилась с подругами, поэтому у меня не было компании. Траин, мой отец — алкоголик, я не очень хорошо научилась общаться с людьми, вот и повздорила. Это не их вина, девочки тут очень хорошие.       …но это же ложь.       Он не привык сомневаться в словах близких ему людей,       но это же       ложь.       …не стоит упрекать девочку заранее, большая ошибка: возможно, здесь есть толика правды, и причина того, что она прячет от него взгляд и вся сжимается, словно пытаясь раствориться в пространстве, не в обмане; возможно, она боится — боится Матери?       Траин переводит взгляд на Крукабену, и женщина, скрывающая верхнюю половину за лица, виновато-неловко улыбается, почти незаметно пожимает плечами.       Руки, покоящиеся у неё на коленях, слегка вздрагивают, словно бы она собирается развести их в немом восклицании: «ах, как так, Капитано? Прости, я не могу с этим ничего поделать».       …он не идиот.       Нахмурившись, Траин делает шаг навстречу девочке и протягивает ей ладонь. — Я хочу остаться здесь! — почти прикрикивает на него Наташа, и ненаступивший шаг сам по себе тормозится и зависает в воздухе, неуютно приставляясь обратно; она, почти как испуганная кошка, горбит плечи и втягивает голову.       …она на него злится? она не хочет его видеть? но — но он не делал ничего неправильного, так ведь, — нет, если оценивать всё рационально, никаких причин к такому поведению нет.       Ты ведь совсем не лгал ей, правда, Капитано?       А что насчёт твоего имени? Скажи, ты назвался другим, давно позабытым всеми, кто тебя помнил — а, прости, они же все мертвы.       Прости-прости. Неудобно вышло. Но неважно: а рассказывал ли ей ты о том, кто ты на самом деле? Позабыл немного? Искал удобный случай?       Вот он, Капитано.       Вот твой       удобный       случай. — Скоро нас отведут в зоопарк, там увидимся, — добавляет Наташа и, вдохнув, пятится чуть-чуть назад.       …       …увидятся в зоопарке?..       Он хотел сводить её туда сам.       …получается, ей комфортнее здесь? Возможно, из-за сверстников? Конечно, она никогда не делилась с ним какими-то рассказами о подругах и приятелях, за исключением одного мальчика, и то, если он правильно её понял —       ты никогда не думал о том, что — быть может — лишь быть может, Капитано, я ни на что не намекаю — но, быть может, она никогда и не хотела с тобой ничем делиться?       нет, она приходила к нему сама. Он никогда её не удерживал и никогда не настаивал, и она была достаточно отважной для того, чтобы не повиноваться одному лишь его виду, к тому же, столько историй и мгновений доказало, что его совсем не нужно бояться, дело совсем не в этом, просто —       просто в чём — в чём тогда?..       Опустошающая растерянность зябко стынет в солнечном сплетении.       Наташа качает головой. Складывает руки на груди. Смотрит на него впервые за весь разговор, и кажется, что моргает и щурится она чуть-чуть больше прежнего. — Ну все, хватит. Правда. Я дома.       …она звучит достаточно строго, но она всегда звучит слишком строго, когда на самом деле скрывает свои желания. Она просто не привыкла кого-то о чём-то просить, и, возможно, просто воспринимает себя как ношу для других, как лишнее бремя, как ненужную ответственность; возможно, она боится, что её вновь оставят, но он никогда так не поступит — к тому же, как свидетельствует ни к месту горькая усмешка, он и не сможет оставить её раньше времени.       Даже раньше конца её времени.       На приглушённом выдохе уголок рта сам кривится вправо.       Возможно, ей просто страшно.       Возможно, скоро он перестанет отрицать действительность.       Ещё пара шагов вперёд.       Всего лишь пара шагов вперёд, и идти нужно тише и осторожнее, не так размашисто, словно ты подступаешься к бродячему котёнку, испуганному, взъерошенному и голодному, не торопись — — Я не хочу тебя больше видеть! — выкрикивает девочка и почти испуганно округляет глаза.       …хочется прикрыть себе рот рукой, но нельзя, покуда Мать деланно-печально косится в его сторону.       Что-то внутри, вязкое и тошнотворное, осознание, наверное, осознание услышанного варится вместе с желудочной кислотой, проедая стенки. — Ты лгал мне! Тебя зовут совсем не так!       …отку — да. Да, он знает, откуда.       …подлый и низкий поступок со стороны той, что зовёт себя Матерью.       Траин отводит взгляд правее, и Четвёртая из Одиннадцати почти блаженно прикрывает глаза, сомкнув губы, словно готовясь погрузиться в сон — развернувшийся перед ней спектакль, судя по всему, ею был весьма ожидаем.       Тошнота становится сильнее.       Соберись.              Ты можешь всё объяснить.       Ты можешь всё уладить.       Вперёд.       Каких бы ужасов ни напридумывала нынешняя Мать, чтобы оправдать собственные злодеяния, их в любом случае можно или оправдать, или опровергнуть крайней необходимостью.       Терзает только слабое ощущение того, что у Крукабены было предостаточно оснований для выстраивания своих фантазий, а при соответствующем воображении даже самую дежурную вещь можно извратить до крайней степени — а он и без того в списках святых не значился.       Капитано склоняет голову набок, и лёгкие вдыхают и выдыхают медленно, неторопливо, фильтруя каждый грамм: голова чуть кружится и во рту, кажется, пересохло.       Всё достаточно просто: так вышло, что когда-то давным-давно я лишился собственного дома, помнишь, мы говорили об этом — после долгих скитаний на службу меня приняла Царица, и за это время я успел — успел выполнить достаточно приказов. Я старался, чтобы все они не шли вразрез с моими убеждениями, но того, что я убийца — нет, опусти, это не нужно — я старался оставаться человеком, верным своему слову, клятве и долгу, и я не такой отвратительный, как ты, должно быть, думаешь, только дай мне шанс всё объяснить — — Я не хочу общаться с тобой! Никогда больше не хочу! Ты такой же, как и мой отец — он тоже лгал мне постоянно — где, когда, с кем, я больше не могу, я больше не хочу тебя видеть!       …наверное, не стоило ничего скрывать изначально.       Дети — дети достаточно эмоциональны, и, возможно, он просто пришёл в неправильный момент.       За эти годы Четвертая из Одиннадцати, вероятно, смогла изучить Наташу лучше, чем он, и знала, на какие точки надавить — возможно, она тяжело переживала предательство собственного отца, возможно, он тоже давал ей обещания, которых не смог сдержать —       в трахею словно бы пропихнули ржавую, рифлёную арматуру.       Ну конечно же.       …ему не стоило лгать.       Наташа совсем нахмурилась и не сводит с него широко раскрытых глаз, словно ожидая какой-либо иной реакции —       но ничего, кроме раскаяния, он не сможет ей предложить. — Я боюсь тебя, я не знаю, кто ты и почему ты со мной общался, я не знаю, может, ты делаешь что-то ужасное с маленькими детьми! — девочка обрывает себя же на дрожащем выдохе и, чуть сильнее сжав кулаки, выкрикивает: — Я даже не знаю, как ты выглядишь, а знаешь, почему, Траин?       …       …да, я знаю, почему.       и ты, похоже, тоже.       И в горле колется и режет от сглатываемой слюны, и хочется выдернуть кусок трахеи, чтобы дышать хотя бы свободней, чтобы хотя бы дышать, и ему —       нечего на это ответить.       …возможно, она простит его позже. Возможно, нужно просто ещё немного времени, а времени у него в избытке.       Всё будет хорошо.       Конечно.       Разумеется. — Да ты же монстр, Траин, ты просто чудовище! Как ты вообще мог подумать о том, чтобы приблизиться к ребенку?       …       …да, и вправду.       …как он вообще мог о таком подумать?       И вправду, дорогой друг. Ведь проблема только в этом — в тебе, понимаешь ведь? Ребёнку куда лучше с мамой. Она хотя бы не такое чудовище, как ты, правда? настойчиво вторил мурлычащий голос.       Не выходит ни отвести взгляд, ни прикрыть глаза, несмотря на то, что они неприятно покалывают — и отчего-то уголки рта тянутся в горькую усмешку. — Ты себя видел вообще? Мне от тебя тошно, мне от тебя мерзко, не приближайся ко мне больше никогда, никогда! Я ненавижу тот день, когда я повстречалась с тобой, лучше бы его не случилось, лучше бы я тебя не знала, лучше бы — а знаешь, лучше бы я, лучше бы я — не ответила бы тебе! Не пошла бы с тобой, не говорила бы с тобой вовсе, я — я обо всём этом жалею, Тр — нет, — Капитано.       …казалось бы, за столько лет он привык к новому титулу — к новому имени.       Оказалось, что нет.       Кажется, будто бы с него стянули шкуру — овечью шкуру — и натянули заживо ту, что подходит ему больше.       Первый из Одиннадцати скашивает взгляд на мельком усмехнувшуюся Мать.       Она словно бы растерянно приподнимает брови, и внезапно любое, даже самая мимолётная ненависть к ней улетучивается.       Он сам создал благоприятные условия для подобного.       Стратегический просчет.       Всё, что остается — всё, что получается сказать, —       «прости, что я тебя неправильно понял».       ...       …Первый из Одиннадцати покидает Дом Очага в Заполярном с твердой уверенностью в том, что через пару недель он найдет достаточно доказательств преступлений своей коллеги, и после того её разрешение на удочерение более не понадобится.       И, к тому же, он предоставит их и —       и всё разъяснит. Наташа обязательно остынет, или, — быть может, Мать и вовсе её шантажировала?       …внезапная догадка заставляет резко обернуться на возвышающийся острыми сводами особняк.       …но если и шантажировала — то чем?..       Она не могла угрожать самой Наташе, ведь куда эффективнее было бы уйти, и не могла угрожать ему, ведь это бесполезно и нелогично —       но почему-то едкое чувство в солнечном сплетении никак не успокаивается.       …кажется, что если разобраться в этой загадке, то всё наконец вернется на круги своя, и всё будет хорошо.       Конечно же.       …разумеется.

      ═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Настала пора возвращаться в столицу.       Вне зависимости от того, какие ощущения его одолевали, и какие бы планы он ни строил — его должность не позволяла излишне долгих отлучек, а долг не признавал излишнего своеволия.       Уйдёт неделя на то, чтобы добраться, едва-едва день на то, чтобы отрапортовать о результатах командировки Шуту, на следующий — нет, в тот же самый день можно будет ознакомиться со всеми дополнительными материалами касательно Крукабены, что собрали подчинённые, и всё это — дело поправимое, и всё это — дело легко решаемое, и потому — (…на словах «Вынужден сообщить вам, что нас покинул один из наших членов» плечи рефлекторно дёргаются. Среди присутствующих нет Второго, Четвертого, Десятого и Одиннадцатого номера, но последние два пустуют уже давно, а Доктор проводит свои исследования где-то в Инадзуме. Он краем уха слышал что-то про фабрику, без всяких уточнений, и первое, что приходит в голову — производственная авария, но Пьеро кладёт перед ними разбитый надвое Глаз Порчи, обёрнутый в тёмно-алый бархат, и Синьора, стоящая напротив, отводит взгляд. Из них всех неравнодушен к Крукабене был, разве что, отсутствующий Доктор, до того отдалилась она от всех остальных — но Субретка заинтересованно-удивлённо приподнимает брови, размыкает губы: похороны одного из Одиннадцати, она, наверное, увидит впервые. — Будет захоронена в закрытом гробу, — объявляет Пьеро, почтительно прикрывая глаза, и в ту минуту молчания, что они выдерживают, мысли всё никак не могут затихнуть и успокоиться. Хочется сразу же после окончания собрания ринуться в Дом Очага, хоть заполярный, хоть фонтейновский — любой, где будет хоть какая-то кроха информации о том, куда будут направлены дети; вопрос легко, просто и быстро решаемый, и нет никакой нужды в излишней суете, но тревога оплетает лёгкие свинцовой лозой и железными прутьями вонзается в сердце — Шут зачем-то оставляет его на разговор, и, мимолётно стиснув челюсти, Капитано сдержанно кивает. Пять минут времени ничего не изменят. …он показывает ему сгорбленную в небольшом кресле девочку-подростка: завидев их, она распрямляется и смотрит большими-большими зрачками, перерезанными накрест. — Наследница Алой Луны, — ни торжественности, ни гордости в голосе у Пьеро нет, одна лишь сухая констатация факта, да и девочка смотрит на него то ли как на врага, то ли как на союзника, — …именно она и свергла предыдущую Четвертую из Одиннадцати, а потому займет её место. «Подросток?» — едва не срывается с губ, но Первый из Одиннадцати молча кивает наследнице Дома Очага, и та отвечает ему, чуть помедлив, тем же. Шут оставляет их наедине. Видимо, для знакомства. — Мы с вами из одного места? — спрашивает девочка, изучающе задрав на него голову, и что-то болезненно-ностальгичное в этом жесте заставляет на мгновение прикрыть глаза. Получив утвердительный ответ, девочка представляется и уточняет, убивал ли он наследников Алой Луны. Капитано уточняет, что нет. Арлекино признаётся, что ей, в общем-таки, всё равно. — Могу и я задать тебе один вопрос? — и когда она кивает, приходится вытаскивать из себя фразы насилу, словно бы он совершил что-то постыдное, в чём нельзя признаваться — пока Арлекино слушает, она едва-едва прикрывает глаза, а потом почти резко впивается в него взглядом. — Я не очень близка с другими детьми из Очага, — сухо роняет девочка, и Первый из Одиннадцати краем глаза замечает, как та сжимает кулаки, — никогда и ни с кем не была близка. Себе дороже. И я не знаю ничего о другом приюте. …ни на что другое он и не надеялся. Было бы чересчур чудесным совпадением, знай приведенная к ним девочка что-то о той беспризорнице, что томилась в совершенного другом филиале Дома Очага. — Но, — сглотнув сухую слюну, добавляет Арлекино, отчего-то отводя взгляд, — если вы — если вы её ищете, то… Дом Очага в Заполярном сожгли вместе с архивом и остальными детьми).       …новость, переданная Арлекино, подтвердилась.       Он редко обращался за чем-либо лично к Пьеро, но впервые за много лет выдвинул небольшую просьбу, и, едва-едва поведя бровью, Шут согласился на время отозвать ремонтные бригады и жандармов, что патрулировали пепелище.       Даже не ступив ногой на территорию армейского корпуса, где его дожидался Первый отряд, Предвестник всего лишь приказал одному из посыльных передать им весточку о том, что вернется через две недели —       всю дорогу стук рельс словно бы нашептывал ему самые дурные предзнаменования.       …она сожгла дом незадолго до того, как вновь вернулась в Фонтейн, как сообщила Арлекино.       Почти безучастно она добавила, что именно благодаря этой передышке и отсутствию Матери Крукабену наконец-то удалось убить.       И я благодарна всем тем детям за их жертву, добавила новая Предвестница, ни дрогнув ни одним мускулом. И если она и сожгла архив, то, возможно, из-за меня — она не могла не чувствовать всего того гнева, что накопился во мне за эти годы. Она не могла не знать, что, стоит ей поступить так, как она предпочла поступить, и дороги назад не будет —       так что вы можете ненавидеть и винить меня, если хотите.       Мне всё равно, смело добавила Арлекино, и слова эхом зазвучали по стенам ледяного дворца не её голосом.       …он покачал головой.       Как и другие дети, она была невиновна в том, что с ними стало.       …       …Первый из Одиннадцати не помнит ни дороги от перрона до того места, где когда-то стоял Дом Очага, а теперь чадило ещё дымящееся пепелище, словно бы Мать сжигала все мосты после себя не обычным огнём, а адским пламенем —       он не помнит ни снежных хлопьев, что оседали на плечи, ни хруста льда под подошвой, ни пронизывающего до костей холода: только угольно-чёрные обломки досок, крошку фундамента и редкие обломки кирпичной кладки.       Ограда осталась почти неприкосновенной, кроме нескольких хлипких дыр, которые, быть может, просто не успели заделать заранее: черепки кровли трескались, как и человеческие кости, кое-где выскакивающие из-под навалившихся сугробов, как остовы тонущих кораблей — в каждой тряпочке он боялся узнать знакомую одежду, и трижды проклял уже мертвую за то, что выдала всем детдомовским одинаковую униформу.       Алый бантик. Голубой, в полоску, галстук, как обрывок флага, повисший на пробивающемся из-под земли железном пруте.       Расстёгнутый ботиночек самого маленького размера, что умещался в половину ладони.       Клочок чудом уцелевшей бумаги, уголок тетради, на котором был нарисован немного кривой рыжий кот.       По плечам, будто бы успокаивая, стал настукивать едва-едва начинающийся дождь.       Вдох давался ему с трудом, прерываясь на середине: хотелось опуститься хотя бы чуть ниже, хотя бы немного присесть под гнетом опустошающе-давящего чувства отчаянной бессмысленности происходящего. (…как и учила Синьора, он постарался незаметно вычислить, что ребёнку было по душе, а от чего Наташа, наоборот, воротила нос. В первый список попали: книги биологического и сказочно-мифического толка, кисло-сладкие конфеты, чем ядреней в цвете, тем лучше, закрытая одежда и манная каша. Он не догадывался, кто привил ей такую любовь к этому блюду, но внутренне был этому человеку очень благодарен. Почти каждую проблему можно было разрешить, попытавшись сварить в кастрюле это яство (признаться честно: чаще всего он просто заказывал кашу у соседки снизу через армейского курьера, не поясняя деталей, а сам стыдливо отшкребал сгоревшую крупянистую корку от донышка). Во вторую категорию входили: нравоучения и нотации, разговоры про семью, рыбный суп, гроза и детские книжки. От последних Наташа буквально отбрыкивалась, заявляя, что давно уже выросла из подгузников. Капитано разочарованно глядел на приписку «для детей от 8 до 14 лет» и незаметно прятал сборник сказок за спину. Однажды, заскочив к нему и даже пристойно водрузив обувь на законно отведенное для того место, девочка вприпрыжку миновала его, едва успевшего выйти в коридор, и заперлась в библиотеке, убежденно восклицая, что будет учиться. — Мне нужно узнать всё-всё про флору и фауну, — объявила Наташа, хлопнув громоздкими фолиантами по пошатнувшемуся кофейному столику. — Я подсчитала: здесь около пятисот страниц, а значит, если я буду читать в день по пятьдесят, то успею закончить за две недели. — …но — — …потому что два дня я буду отлынивать, а два — лениться! — быстро пресекла все попытки во внеплановую математику Наташа, гордо фыркнув. …он улыбнулся. Глаза у неё чуточку сузились и потеплели: со временем Наташа научилась чувствовать, когда под маской её временный наставник чуть-чуть сгибает губы в мягкую усмешку, и сама начинала отвечать ему тем же. Пока Капитано размечал на карте лабиринты заглохшей шахты, из-за закрытых дверей периодически доносились любопытствующие почему: «а почему у журавлей такие крылья? а почему кабаны такие агрессивные в Ли Юэ, или это враки?», «а правда, что соколы такие быстрые? что, прям настолько? а если сравнить с ястребами?» — и когда поток вопросов начинал превышать глубины его познаний, приходилось подниматься, вчитываться в энциклопедии, лазить по полкам и даже оставить себе одну заметку по поводу консультации с орнитологом: уж очень любознательной оказалась приведённая им девочка. Когда он на пару минут задумался, Наташа насмешливо кхекнула, а потом объявила, что через пару лет такого интенсивного изучения будет знать больше него. — Хорошо, — с усмешкой согласился Первый из Одиннадцати, чуть более смело потрепав девочку по голове. — Нет ничего дурного в том, что ребёнок знает больше родителя — конечно, в определённых сферах. …тшш-ш. Фраза была выстроена в общем виде. Он ни на что не намекал, но та осталась висеть между ними перетянутым канатом, и Наташа быстро опустила взгляд вниз, уткнув его в книжку, и попросила не мешать. …с быстрым кивком он удалился. Неловкая потерянность где-то в солнечном сплетении повисла в невесомости, заставляя его сбиваться со строчек документа, и в задумчивости он пропустил мимо ушей три зова — к счастью, не на помощь, а скорее хвастливо-горделивых — — Посмотришь на мои конспекты? — подскочившая к нему Наташа гордо подсунула прямо под нос, наплевав на все секретные документы, неразборчивые каракули. … …н-да, почерк все-таки нужно было как-то выстраивать — но на купленные прописи она в прошлый раз дико обиделась. И как — как найти подходящий комплимент, когда не разбираешь в написанном ни слова? Виновата, конечно, не Наташа, точнее, не столько Наташа: он тоже мог бы обладать более продвинутыми навыками — — Вижу, что ты построила правильную классификацию, — наконец выдавил из себя Первый из Одиннадцати, вычислив среди хитросплетений штрихов мало-мальски внятную инфографику. — Систематизация — это очень важный на- — Да там же ничего непонятно! — резко перебила его Наташа и, широко улыбнувшись, вначале неслышно, а потом с большей силой рассмеялась. — Я специально писала, как курица лапой! Я и так плоха, знаю, но тут совсем плохо было, я уже вымучивала… Последняя строчка, словно подтверждая её слова, превращалась в зигзагообразную волну вместо устойчивых букв. — Это не отменяет других твоих достижений, — нашёлся Капитано, вторив ей легким смешком. Наташа посмотрела на него очень внимательными глазами, и губы у неё слегка дрогнули перед тем, как раскрыться. — Спасибо, па — пора мне уже! …она успела выскочить за дверь ещё до того, как он успел ей что-либо сказать. Даже не слова — даже выдох, казалось бы, запоздал с появлением, и пришлось пару секунд успокаивать нервно-взбудораженное дыхание — …она хотела назвать его папой?…)       Папа! Мама! Мамочка!       …чаще всего неразборчивые голоса душ на пепелище кричали именно это.       Они были такими маленькими, что некоторые из них даже не доставали ему до колена.       Они плакали, плакали, плакали и продолжали звать родителей, а кто-то просил о спасении и звал на помощь, и всё это смешивалось в стучащий по вискам, почти неразличимый шум, единогласную мольбу о спасении, и, сколько бы он ни искал       сколько бы он ни пытался       он её так и не нашёл.       …может быть, перед смертью она снова назвала его отцом, только теперь он не может этого услышать?..       Может быть, перед смертью она звала его на помощь. — Вам пора, — вежливо одёрнул его приблизившийся мужчина в форме, сняв фуражку то ли в знак уважения, то ли выражая почтение погибшим. — Ещё немного. — Простите меня, господин. Вы провели здесь уже четыре часа, и нам пора возобновлять работы.       …он провел здесь всего лишь минут двадцать.       Среди множества «я не хочу умирать» так и не нашёл нужного. — У вас есть списки погибших?       Жандарм, помедлив, покачал головой. — Большую часть тел невозможно идентифицировать.       …       …пора возвращаться в столицу.       Время вышло.

═══════🂭 🂭 🂭═══════

      Преодолеть порог армейского корпуса оказалось чуть сложнее, чем он думал.       В своем коротком и торопливом послании Первый из Одиннадцати не успел предупредить собственный Отряд об обстоятельствах дела, а смерть Крукабены ещё не стала общественным достоянием —       предвещаете ли вы, дорогие мои друзья, развязку этой трогательной истории?       Первый отряд был очень сильно привязан к своему командиру — возможно, куда больше, чем он того — по собственному мнению — заслуживал. Они не могли пройти мимо такой новости, как появление маленького ребенка — и пусть не совсем на свет, как любил пошутить старший лейтенант Кирилл Чехов, но всё равно ведь считалось —       они готовили для своего командира самый тёплый и душевный сюрприз.       Майор Троицкий, не отличавшийся чувством юмора, все-таки не мог удержаться от шуточных вестей про то, что у них будет капитанская дочка — а значит, ей полагался соответствующий наряд. В подготовленный платяной шкаф первым делом закинули подходящее платье.       Новоприбывшая медсестра, Любовь Октбярьская, помогла собрать для такой же новенькой оставшийся гардероб; бойкая и ответственная Светлана Ильичёва, быстро расставив всех по задачам, обустроила комнату; а возглавлявший всю эту неугомонную шайку майор Троицкий, проследив за тем, чтобы ни одна пылинка не осмелилась присесть на выдраенный до блеска паркет, отдал приказ готовиться к самому важному событию. — И куда — куда с улицы грязными ботинками! — разгневанно одергивал он рассыпавшегося в извинениях лейтенанта Кармацкого, но стоило Артемию пододвинуться, как в комнату влетела запыхавшаяся Серафима, въехав макушкой товарищу прямо в спину и ретировавшись до того, как вопли командира успели воткнуться уже ей в поясницу. — Лейте-на-а-ант Эмирова! — загромыхал Леонид Троицкий, и, заслышав возгласы командира взвода, часть шайки-лейки крысами попряталась по нужным углам. — Всё, все по местам, достаточно! Всё провороните, бестолочи! Я вам!       Леня беззлобно, но внушительно покачал кулаком в воздухе, и Сима, закатив глаза, его передразнила на ушко своей подруге.       Гриша с Варварой быстро прекратили свою битву хлопушками, подняв их, как ружья, наизготовку; старший лейтенант Селезнёв, едва не сверзившись с лестницы, все-таки изловчился и закрепил правый край самостоятельно разукрашенного плаката, и миниатюрная Рита Асмолова подвязала к нему аккуратные бантики. — Я тебя слепила из того, что было, — фыркнула на это все благое действо Зоя, хлопнув себя руками по бедрам. — Ну да ладно. На Первый отряд рассчитай-сь!       Все заняли боевые позиции с таким усердием и тщательностью, будто бы готовились встречать либо саму Царицу, либо коварнейшее порождение Бездны.       Степа даже не решился ковырять в столь торжественный момент в носу, вновь раздирая старую ранку, и старшему лейтенанту Митрофанову не пришлось назидательно бить его по рукам. — Тс-с! — заговорщически объявил Артемий, спрятавшийся за дверью. — Идет-идет, по шагам слышу!       Все напряглись ещё больше: но напряглись очень празднично и торжественно, постаравшись состроить самые доброжелательные для взрослых дядь и тёть лица.       Стоило знакомой фигуре показаться в проеме, как дружные офицеры оглушили и своего командира, и себя самих пылким взрывом хлопушек, и в воздухе звездопадом закружились золотистые конфетти. — Поздравля — и старший лейтенант Кирилл Чехов, занявший свое отвоеванное место в самом центре, осекся и растерянно опустил прижатого до этого к груди громадного плюшевого медведя, заготовленного в качестве приветственного подарка. — А — командир, простите, а где девочка?..       Подавив тихий вздох, Света сняла с головы смешной полосатый колпак, а лейтенант Дугин, поникнув, попятился назад, заставив одно из праздничных украшений пошатнуться. — Возможно, умерла, — сообщил Первому отряду их командир и, выдав короткое «прошу меня простить», удалился, оставив растерянных офицеров в ворохе блестящих и всё ещё кружащих в воздухе конфетти.       …оборудованную комнату надолго закрыли под ключ, оставив там и всю одежду, и заготовленные книжки, и даже дорогой ранец, который командир взвода закупил за счет собственной премии.       Долгое время никто не приближался к ней, и ключ повернулся лишь в ночь с первого на второе января.       Первый из Одиннадцати поручил сторонним службам вынести все вещи —       он хотел сказать «на утилизацию», задумался и решил исправиться: «нет, в приют» —       рабочие застыли в растерянности, и Капитано, покачав головой, попросил их прийти позже.       Честно будет разобрать все вещи самостоятельно, верно?       Вот подготовленный костюм, купленный руками того, кого уже нет в живых; вот бережно выставленные фоторамки, подобранные со вкусом человеком, который уже никогда не отпросится со смены пораньше; вот мягкий и уютный плед, связанный той, что больше не сможет создать ничего подобного; вот уже давно не издающиеся учебники, купленные тем, кого он больше не услышит, а вот —       …       За столько лет можно было и принять тот факт, что все тебя покинут, правда?       …Первый из Одиннадцати медленно покрутил в руках чёрный кожаный блокнот, когда-то подаренный маленькой девочке и ею же позабытый; когда-то он думал, что там она будет записывать все свои самые новые и счастливые впечатления.       Наверное, она так и не успела туда ничего вписать?..       Перед глазами промелькнула белизна абсолютно пустых страниц, не тронутых даже ходом времени.       В середину блокнота было вложено письмо.       …       …Привет, Траин!

дивертисмент IV: «право на любовь не является ни естественным, ни безусловным»

окончен

***

дивертисмент V: «дочки-матери-одиночки»

      Когда-то Пелагея Илларионовна была директором местного текстильного завода: замуж мама так никогда и не вышла, как сама говорила, нагуляла её где-то между сеновалом и папертью, вот дитятко и уродилось.       Это не значило, что мама её не любила.       Совсем нет: до своей должности Пелагея Илларионовна докарабкалась как раз таки за счёт того, что ей нужно было вытягивать вечно болеющую Анечку, которое сносило ветром любой мало-мальской простуды.       В их роду были только сильные женщины; только сильные, одинокие женщины. Её дедушка погиб ещё задолго до того, как она родилась, на войне, и почти всю жизнь Анна Степановна Литвиненко провела в почти исключительно однополом обществе.       И после того, как муж просто поменял замки на их квартире и отказался с ней разговаривать, она отправилась в единственное место, куда ей было не стыдно возвращаться.       Подруги у Анны Степановны — тогда ещё Анечки Литвиненко — конечно же, были, что Людочка Никулина, что Юлечка Портнова, но смущать их своим положением не хотелось. Юлька не раз фыркала в сторону их новой коллеги, Женечки, потому что Женя Смирнова совсем недавно развелась, и подруга как-то искоса смотрела на это событие, заявляя, что им лучше держаться «крепким женушкиным кружком».       Незамужняя женщина всегда может нацелиться на твоего мужа, поговаривала Юля, прицокивая языком и глотая дешевое пакетированное вино.       Анечка слабо улыбалась и молчала, опуская глаза.       Не умела она ни спорить, ни ссориться, и все конфликты старалась сглаживать за свой счёт любой ценой: лучше худой мир, чем славная война, правда же? Анна Степановна, быть может, в силу полученного образования и общей эмпатии, вполне понимала, откуда растут ноги у такого поведения и свою необходимость в выстраивании более чётких границ, но каждая попытка в такую тактику оборачивалась чем-то в духе: «Анька, да мы ж шутим, ты чего», «чего посерьёзнела? случилось чего», и Анна Степановна смирилась с тем, как выглядела её персоналия в глазах общества.       Общество Анну Степановну волновало не так сильно, как благополучие собственных детей.       Было стыдно и было больно. Стыдно было потому, что матушка предупреждала и не одобряла её выбор с самого начала, обозвав Сергея «щуплым сопляком», и страшное «мама была права» преследовало её по пятам, уходя корнями в детство.       Больно было потому, что она любила своего мужа.       Встретились они ещё на выпускном из школы, хоть никогда и не учились вместе, а лишь в параллели, и к отличнице-тихоне Анечке Михайловой подошёл тогда ещё Серёжа Литвиненко из не самой хорошей компании: не то, чтобы он играл в ней какую-то очень важную роль, но его «братаны» обзывали его непонятным словом «коммерс» и, кажется, то ли уважали, то ли попросту с ним сотрудничали.       Потом Серёжа Литвиненко стал Сергеем Литвиненко и заложил собственных бывших «братков» за повышение по службе.       Правда, тогда она об этом не знала. Наверное, она и вовсе очень мало, как оказалось, знала о своём муже.       Тогда на столе просто появилось чуть больше мяса, а в её комнате — чуть больше цветов. На самом деле увеличившиеся на семью расходы были несколько непропорциональны действительно возросшим доходам — правда, тогда ей ещё не было об этом известно.       Серёжа всегда был немного закрытым и сдержанным человеком, но ухаживал он за ней красиво: всегда заказывал роскошную, не по его тогдашнему карману карету, загадочно-хитро улыбался и прищуривался, отвешивая ей сдержанные, деликатные, но приятные комплименты; звал её «Анечкой» и «дорогой» — всякий раз убеждал её в том, насколько прекрасно она выглядит, во что бы не облачилась — хвалил её готовку и —       и — (…Серёжа стал возвращаться домой поздним-поздним вечером, а когда и оставался дома, слабо отнекивался, убеждая её, что очень устал после рабочего дня. Он правда много трудился, и Анне Степановне иногда казалось, что многим больше её: ей было позволено копаться в своих лабораториях, занимаясь какими-то там исследованиями, в то время как супругу приходилось горбатиться с восьми до восьми. Анне Степановне казалось, что она делает недостаточно, и поэтому она старалась компенсировать это вкусным ужином и уборкой по дому; возвращаясь домой, Серёжа дарил ей уставшее «спасибо» и невпопад поцелуй в щёку. …он редко спрашивал её о том, как прошли её дела, редко наделял какими-то эпитетами, выходившими за рамки «очаровательной» или «привлекательной» — в глубине души Анечка таила смутную надежду на то, что люди, что остаются вместе, должны хотя бы пытаться вникнуть в увлечения друг друга — они совсем не обязаны, но желание узнать близкого казалось ей таким естественным и самим по себе вытекающим, что его отсутствие у партнёра действовало на неё немного угнетающе. Тем не менее, Анна Степановна была взрослой женщиной и прекрасно понимала, что мир не стал бы прогибаться под её хотелки и представления; романтические истории и сказки и даны нам на то, чтобы любоваться издалека теми отношениями, которым не суждено нам принадлежать. Анна Степановна была взрослой женщиной. …она знала, что каждый спор или конфликт разрешается у них более или менее благополучно только потому, что она способна уступать; она знала, что несчастлива в собственных отношениях, но есть один очень важный жизненный урок: любовь и несчастье никак не противоречат друг другу. В более, чем половине случаев они идут под руку, ведь величайшую боль нам могут причинить лишь те, кого мы подпустили к себе достаточно близко. Анна Степановна была взрослой женщиной. Когда она родила первого ребенка, ей исполнилось восемнадцать лет. В браке в итоге она пробыла удивительно долгую половину собственного тогдашнего возраста. Долгие девять лет, сложенные из страха одиночества, искренней, но несчастливой любви и двух детей, рождённых в браке, и одного — без. …ещё когда на свет появилась Варя, Анна поняла, что Серёжа не очень приспособлен для воспитания детей; им было девятнадцать, никто из них не знал, как правильно управляться с ребенком, но все подруги вокруг активно рожали, и она пошла на поводу у соседских упрёков и косых взглядов; она любила свою дочь больше самой жизни, но ей было тяжело; ей очень-очень хотелось, чтобы муж ей хоть как-нибудь да помог — не деньгами и редким ремонтом, а бессонной ночью под младенческий плач и сменой подгузников; несмотря на рождение ребёнка, Анечка продолжала учиться. Анечка — Анна Степановна — была взрослой женщиной. Она знала, что муж рано или поздно её бросит. Это ощущалось по его нараставшему раздражению, которая она списывала на бытовые неурядицы со вторым, только-только новорождённым дитя; по его отстранённости и дистанцированию; когда Анечка уточняла, в чём дело, не случилось ли чего-то, не обидела ли она его, Серёжа натягивал на губы кривую улыбку, которую она не могла отличить от настоящей — возможно, он давно уже перестал улыбаться ей по-настоящему? Шёпотом напевая малышке Кристине на ушко колыбельную, Анна Степановна прикрывала покрасневшие, уставшие глаза и мерно раскачивалась, сглатывая беззвучные слёзы, чтобы никого не разбудить. …она очень старалась. Возможно, она сделала где-то недостаточно, возможно, она где-то ошиблась, возможно — их отношения были обречёнными с самого начала, они не ломались и не трескались, но не должны были идти до туда, докуда дошли; они оба потратили на них слишком много времени и боялись разрывать существующую связь из страха одиночества. Два совершенно несравнимых эпизода подтверждали её размышления. …как-то компанией они выбрались на небольшую прогулку до катка; стоял зимний, декабрьский вечер, и укутанная в лёгкую курточку Анна Степановна дрогла и мёрзла, стараясь шагать чуточку быстрее — компания была ей почти незнакомая, и шумные товарищи мужа её немного пугали; в какой-то момент Сергей остановился и накинул ей на шею пушистый шарф и отдал ей собственную шапку. Всё бы было прекрасно, если бы минутой ранее Анна Степановна случайно не уловила на себе чужой взгляд одного из приятелей супруга, который после наклонился к мужу и прошептал ему на ухо отчётливое: кажется, Ане холодно. Собственный каприз показался ей в тот момент смешным и незначительным. В голове колокольчиком пробила только одна робкая мысль: почему не ты, а кто-то другой — почему не мой муж, а человек, что видит меня впервые — почему? Анна Степановна была взрослой, мудрой женщиной и понимала всю силу контрастов, поэтому заткнула свои ненужные чувства куда подальше и оставалась вместе со своим мужем ради собственных детей и собственной печальной, но всё ещё живой любви. Во второй же эпизод в ответ на радостный вскрик о наступившей беременности, помявшись, Сергей предложил ей сделать аборт).       — и в конечном итоге он ушел, не объяснившись; даже не ушёл, а спровадил её саму из своей жизни, когда она выкатила коляску с Витей, позволив девочкам прыгать рядом.       Было холодно. Было стыдно и больно.       Кристина спрашивала, где папа и когда они пойдут домой.       Валя внимательными глазами рассматривала то, как дрожащие руки матери не могут провернуть ключ в замочной скважине.       Переночевали они у её мамы, бабушки девочек. Хоть Анна Степановна и побаивалась ворчания своей доброй матушки, что не всегда была слишком тактична, Пелагея Ивановна не сказала ей ни единого грубого слова: она пропоносила, прости Царица, за такие слова, Сергея на чём свет стоит, отправила детей ко сну, похлопотав над ними с целый час, пока Анна Степановна с чашкой остывшего чая рассматривала точку на обоях, а после этого крепко приложила голову дочери к собственной груди и убаюкала её под прерывистые, тихие рыдания.       Анна Степановна была взрослой женщиной.       Она не знала, что делать.       Вещи по адресу прислали посылкой, упакованные Серёжиным дежурно-аккуратным способом.       Вместе с ними прислали бумаги на развод.       Больше он ей ничего не писал. (…прошло двенадцать лет с тех пор. Время лечит любые раны, даже оставляя шрамы — это совсем неважно. В тот солнечный понедельник голова Анны Степановны была занята мыслями о будущей зарплате, к которой пятый месяц очень-очень обещали добавить премию, и экзаменами Кристины, от которых маленький бесёнок активно отлынивал. Ожидая, пока в булочной ей опустят в хрустящий бумажный пакет такую же хрустящую, ароматную буханку, Анна Степановна повернулась вправо и встретилась взглядом со своим бывшим мужем. Он выглядел не столько удивлённым, сколько испуганным, и прежде, чем он успел исчезнуть или что-то сказать, бывшая супруга улыбнулась ему и сказала «добрый день, Серёжа». Сглотнув, он повторил приветствие; она отвернулась, забрала пакет и сдачу и двинулась к выходу; у самых дверей её остановили за локоть и попросили задержаться. Сергей рассказал ей о причинах своего решения, многие из которых она и так давным-давно, бессонными ночами, прокручивала у себя в голове. Ему было скучно, грустно и устало; он оказался не самым семейным человеком и не смог толком привязаться к детям, самого себя считая отчасти неправильным; он перестал видеть в ней близкого человека и стал видеть только сожительницу, чуть-чуть надоедавшую ему своими рассказами, в которых он не разбирался: чуточку помявшись, бывший муж даже признался, что где-то чувствовал себя немного уязвлённым, когда она говорила, как он выразился, «о возвышенном» — и, как оказалось, не смог он ей сказать о своих причинах в лицо потому, что — не смог. Так он и сказал. «Тебе было страшно», подумала Анна Степановна и мягко улыбнулась, отпив из чашечки кофе. …не было никакой нужды помогать ему с психоанализом. Выслушав его и почти молча покивав, не выдвигая никаких претензий, Анна Степановна вежливо намекнула на то, что ей пора и принялась откланиваться. На выходе, немного торопливо и совсем юношески бывший муж попросил у неё прощения. Искренне. …Поджав губы в неловкой улыбке, Анна Степановна постаралась глубоко и незаметно вдохнуть и ответила коротким нет).       С детства умные книги учили её доброте и состраданию, и по возможности Анна Степановна старалась применять выученное на практике: несмотря на всю загруженность, раз в месяц отправлялась в приют для бродячих животных, чтобы облегчить работу волонтёрам; сдавала крови за три тысячи моры и из чистого альтруизма; помогала случайным прохожим и всегда доброжелательно откликалась на чужие просьбы; старалась для каждого поведения придумать своё валидное оправдание и никому не грубить, но Анна Степановна не была ангелом.       Она простила своего мужа ещё давно — не ради него, а ради самой себя; но зная, как ругались девочки на её мягкость и податливость, она осмелилась сделать такую — такую вот пакость.       «Нет, не прощу», решила сама для себя Анна Степановна, постаравшись саму себя в этой нехитрой афере убедить: будет ли мучать совесть бывшего супруга из-за такого ответа?       …это её уже, к счастью, совсем не интересовало.       Интересовали Анну Степановну совсем другие вещи: как заработать достаточно денег для того, чтобы прокормить семью, не уходя по жёлтому билету; как проследить за образованием средненькой и не потерять по пути в любое место младшего сына.       Ей нужно заплести косички Кристине в школу; приготовить завтрак для всех наутро, починить сломавшийся смеситель; заглянуть в аптеку за лекарствами для мамы и поспешить на работу, чтобы избежать опоздания: работала Анна Степановна после декрета, увы, где подвернётся, а подвернулась тогда муниципальная служба страхово-пенсионной поддержки.       Здание было тусклым и непримечательным, с грузными, словно бы поникшими и вечно тёмными, будто бы от дождя, ставнями; дверь в туалет там открывалась всегда неохотно и с трудом, со скрипом, словно бы сигнализируя о вечной занятости: ютились они впятером, между притиснутыми друг к другу высокими шкафами, забитыми папками с кое-как налепленными на них этикетками, между раковиной с обнажённой трубой и морем стикеров. Глаша, вторая новенькая после неё, обожала лепить кусочки бумаги то на клейкую ленту, то на кнопки, то на гвозди, и вокруг её рабочего места расцветало вечно отдельное минное поле; Нина Владленовна была у них за старшую — говорила по глухоте громко и раскатисто, а по артриту двигалась неохотно, охая; две другие сотрудницы, Гуля и Фрося, устроили хронический междусобойчик и вместе уходили с работы на неположенные полчаса раньше, чтоб успеть на квартирники. — Анют, подсобишь же, — проканючила Глаша, округлив свои реснитчатые глазки, и Анне Степановной и оставалось только, что улыбнуться и кивнуть.       К ним приходило множество пожилых, а зачастую и одиноких старушек; а если работу не сделает она — значит, никто её не сделает. Не охраннице же их, вечно спящей Порфирье Станиславовне, разбираться с этим?       Так и оставалась Анна Степановна до ночи, работать за троих, а есть за одного, а зарплату получать за полсотрудника: не могла по доброте душевной и слабости сердечной оставить пенсионеров без заслуженных выплат. И так бумажек было навалом: хоть лопатой, как снег в буран, их выгребай да выбрасывай — каждому дедушке не объяснишь, где потерялась форма 37-N, а в чём её отличие от 22-Г.       Раз в год происходило традиционное переименование Снежпенсмониторинга в Снежпенснадзор, и бумажки приходилось менять заново, а Анне Степановне приходилось разъяснять терпеливо все нюансы приходящим гостям. Среди всего их отдела её величали самой добродушной и приятной — а приятно ли было от такого титула самой Анне Степановне?       Кто знает. Приятное Анна Степановна находила только в других людях: порою спросит её матушка Пелагея: думаешь, кто тебя запомнит, кто тебе спасибо скажет? А нет, ответит Анна Степановна, не скажут и забудут, а я сама того, что доброе дело человеку сделала, вовек не забуду.       Я вот так, матушка, счастье, по крупицам в этот мир принесу, и пусть он его растеряет и разбросает, куда угодно, и пусть на надгробии моём имя сотрётся, как детей моих в живых не останется —       а для чего человеку жить, если не для добра в этом мире? Если бы все мы, матушка —       и Пелагея Илларионовна качала головой, скупо усмехаясь, говоря, что и сама по молодости такой дурной была, вот и дурной — с любовью — дочку и вырастила.       …а вот у неё как-то наоборот вышло. Кто ж знает, отчего так сложилась судьба и кто так приказал: может, оттого, что детей больше одной штуки вышло, а может, потому что на отца они насмотрелись, а может — времена уже другие, и мы уже не те, что раньше.       Валя выросла девочкой ответственной и прилежной: даже, быть может, чересчур — и если б сказали Анне Степановне её описать, то припомнила бы она тёмно-русые волосы вначале в косе, а потом в пучке, воротничок накрахмаленный, чистый ранец и солдатскую выправку. Ни разу не было такого, чтобы из-за Вали серьёзные проблемы возникли: лишь однажды она, плача, пришла и покаялась в том, что из-за того, что сосед с ней разговор завести хотел, вдвоём их на ноги в школе поставили. — Ничего страшного, — ласково успокоила тогда дочь Анна Степановна, поглаживая её по руке и следя косым взглядом за вскипающей на конфорке кашицей, — ничего страшного, пока все мы живы и здоровы, не произойдёт и произойти не может. — Два, — всхлипнула Валя, закрывая лицо руками. — Два в журнал может произойти!       Всё-таки одно в них, семейное, всё-таки присутствовало общим: стержень. У каждого какой-то свой, но принципиальный донельзя: Пелагея Илларионовна слабости не показывала до тех пор, пока колени совсем уж отказывать не стали; Анна Степановна никогда не отказывала в помощи ближнему; Валя — а когда-нибудь Валентина Сергеевна — всегда стремилась к образцу и эталону, чтобы её можно было в любой понедельник месяца на доску почёта водрузить; а вот Кристина Сергеевна такого не желала.       Больше всего на свете Кристина Сергеевна желала свободы. — И не надо меня так называть, — бурчала дочь, складывая ноги на подлокотник кресла и в нём же сползая окорочком, — я Анновна буду. Кристина Анновна — звучит? — звучит! Кто такой ваш Сергей — я таких не помню и не знаю!       …Кристина помнила отца больше других. Валя была достаточно взрослой к тому моменту, чтобы что-то понять и простить, а средняя их дочь — в том возрасте, чтобы возненавидеть. — Предатель он, мам, — фыркала она, шинкуя морковь со всей агрессией, что только могла сыскать, — трус и предатель, как и все — нет, большинство мужчин. Вон, только на этого погляди.       И дочка кивала в сторону Вити, который помогать с нарезкой овощей для супа отказался по причине: уроков много, живот разболелся, делать ничего не хочу. — Обобщение — это ложный путь, Кристина, — наставляла её Анна Степановна, ссыпая мерным движением лезвия кубики картофеля в подёрнувшийся слабой жирной плёнкой бульон. — Мы всё ещё люди. — Не все, — отрезала Кристина, морща нос и смахивая собственноручно обрезанное каре на спину. — Педофилов, насильников, изменщиков и прочих тварей за людей не считаю. Собаке — собачья смерть.       На все её жалобные зовы по имени дочь только кривилась — считала она себя в чём-то поумнее матери, а может, таковою и была: безграничная доброта требует большой веры, а вера требует наивности. Детскости какой-то, незапятнанности — не так, чтоб по тебе мир не прошёлся, а чтоб внешних следов не оставил.       А сын — что ж, она впоследствии поняла свою ошибку, но исправить её было уже невозможно. Сына она, пожалуй, опекала без меры как младшенького, потому что и работа сменилась, и дышать полегче стало, и сёстры его уже подросли — не хотелось Анне Степановне, чтобы дети в нянек играли, да и бабушка их уже была в не тех годах.       И конечно, чем больше ты у ребёнка выспрашиваешь, тем больше начинает он от тебя закрываться.       …Началось это, кажется, с той бесфамильной девочки, Марии.       Одного взгляда было достаточно, чтобы признать в ней беспризорницу. Может, и не совсем сразу, тая глубинные надежды, Анна Степановна и походила по соседям, вскользь поспрашивала, нет ли у них на районе неблагополучных семей, что ребенка могли потерять — но вызвала лишь ненужный интерес и по совету матери свернула это дело на корню.       Даже если и были у Маши родители — то явно не те, к которым она хотела возвращаться.       Дети уже подросли, времени требовалось меньше, да и хорошая — хорошая же, наверное? — компания Вите бы не помешала. Даже со старшими девочками Маша сдружилась, и Кристина порою разрисовывала ей лицо, как какому-нибудь папуасу из Натлана, и ходили они так, будто бы нет-нет и выскочат колядовать на порог.       Зато счастливые. Зато довольные. (…однажды зимним-зимним днем, когда за окном сильно мело, а на улицу в буран было выходить даже страшно, Анна Степановна, споткнувшись по пути на работу и разбив коленку, вздохнула, оглядев разодранный капрон, и поторопилась, переваливаясь, как пингвин, в сторону почтового отделения, откуда можно было бы связаться с начальницей. Всю дорогу её терзали мысли о том, как же будут её дети — конечно, начавшаяся метель могла бы и успокоиться до того, как прозвучит последний на сегодня звонок, да и Валя, скорее всего, задержится в колледже, чтобы подготовиться к экзаменам, но вот Кристина — Кристина с уроков может и сбежать. Нипочем ей ни пурга, ни вьюга: надела ещё такие высоченные ботинки, что переросла вмиг старшую сестру, все какие-то — прости, Царица, как рокотала бабушка, рокерские, — а Витю с начальной школы должна была забрать Пелагея Илларионовна. Только как матушка по таким сугробам-то потащится, с больной ногой? Лучше уж она сама пойдет и сходит. …Чуть ли не мольбами отпросившись у начальницы, через какое-то — весьма нелегкое — время Анна Степановна оказалась на пороге собственного дома. Отбила о порог клочья снега, разлетевшиеся грязными талыми пятнами во все стороны, даже попрыгала на месте, оборачиваясь, чтобы никто не заметил; первым же делом втиснула пальто в и так битком набитый шкаф, недовольно всхлипнувший старыми дверцами; кое-как приткнула меховые ботиночки и, поежившись, поспешила по узкому коридору к кухне с открытым проемом. У кухни было два входа: оба выводили в коридор, и потому снующие по дому дети то и дело заглядывали туда на запах вкусного и по ночам воровали из корзинки хлеб, а из стеклянного блюдца — конфеты. Мама всё ворчала, что их нужно спрятать, а потом сама же подкидывала внукам, и Анна Степановна боролась за предотвращение семейного диабета в составе одиночной коалиции. …почему-то, стоило ей притулиться на маленьком стульчике и обогреть озябшие пальцы о железную кружку с черными угольками заварки, осевшими на дне, как ей захотелось заплакать. От усталости или от слабости, от того, что на неё накричала руководительница; от того, что не смогла накричать в ответ, от того, что, наверное, не справлялась и не могла проследить за рационом детей, от того, что Кристина, возможно, попала в не самую хорошую компанию, а она не успела проследить за её воспитанием; от того, что маме становилось хуже, и старость не отменишь, и когда-то и она её покинет; от того, что встречи с подругами становились все холоднее и отстраненнее, словно их сама жизнь разводила по разным углам, как воспитательница в детском саду; от того, что из-за работы не получалось посвящать время тому, что действительно нравилось, а все часы, что кое-как от неё оставались, уходили на заботу о детях и приведение дома в порядок, и пропустила она уже третью лекцию в семинарии, и вообще вся она какая-то слабая во всех смыслах — шмыгнув носом, Анна Степановна набрала воздух в легкие и шумно выдохнула. «Я обязательно справлюсь», пообещала себе Анна Литвиненко, и губы у неё прижались друг к другу и чуть искривились, и повторяла она я-обязательно-справлюсь-я-обязательно-справлюсь, пока хоть как-то не получилось саму себя в этом убедить. Ей не нравилось быть уставшей тогда, когда другие нуждались в её поддержке: она ощутимо холодела и иногда даже позволяла себе ограничиться мрачным «да» на чьи-то расспросы, выдыхалась быстрее, и математика в домашнем задании дочери переставала складываться, и смотрела на неё Анна Степановна очень разочарованными и поникшими глазами. Бывало, и ляпала что-то невпопад, и становилось потом и горько, и стыдно. Размышления её прервал взвизгнувший дверной звонок, заставивший подскочить на месте. Из спальни выглянула Пелагея Илларионовна, вопросительно приподняв бровь, и Анна Литвиненко поспешила ко входу, не подпуская к себе тревожные мысли. Оказалось, что за дверью стояла Маша: её курточку совсем замело снегом, а голову посыпало белыми хлопьями, как кондитерской глазурью, мягкой пасхальной шапочкой, и, поморщившись, Маша еле-еле продрала глаза через слипшиеся и мокрые ресницы. — Забегай поскорее, поскорее, — запричитала Анна Степановна, запуская ребёнка в дом. Она помогла ей снять куртку, хотя Маша допускала это то ли с неохотой, то ли с каким-то смятением — вытянула одну руку из рукава, потом другую, пока девочка не сбросила ботинки, и один из них, качнувшись, не упал набок, — как-то поозиравшись по сторонам, Маша уточнила: — А его — Вити нет? — Со школы не вернулся ещё, — призналась Анна Степановна, и девочка словно бы дернулась в сторону выхода, но гражданка Литвиненко побег предотвратила, хрустнув ключами в замочной скважине. — Бегом на кухню греться и пить чай! Мама, а где у нас плед? — Плед? — вопросительно приподняла брови замаячившая в проходе Пелагея Илларионовна с пастельно-голубыми тенями на веках. — Вовек таких не видела. У нас такая роскошь была, а мне не сказали? — Мама! — Ну на балконе он, на балконе, принесу, не ори только, у меня и так перепонки слабые… Анна Степановна недовольно надула губы. Больше всех в их доме кричала только сама Пелагея Илларионовна, когда ругалась на несчастных футболистов! И со слухом у неё, слава Царице, всё было в порядке. Когда она вернулась в кухню, Маша уже вскарабкалась на стул у самой стены, и ноги у неё не доставали пола: чуть сгорбившись и сложив ладони в замок, девочка рассматривала собственные ногти. — Через пару часов будет дома, я за ним сбегаю, — пообещала ей Анна Степановна, глядя на то, как бабушка укутывает девочку в семь слоев пледа, заворачивая своеобразный рулетик, — а пока хочешь чай? Какао? Горячий шоколад? — Мне и так хорошо, — угнетенно пискнула Маша, которую связали по рукам и ногам. Пелагея Илларионовна, довольная собственной работой, похлопала себя по бёдрам и пошла свистеть ужасной и старой туркой, которая на их чуть ржавенькой конфорке просто визжала, как самая истеричная скрипачка в мире. — Тогда горячий шоколад, — решила Анна Степановна, поспешив к приготовлениям. Через время перед девочкой оказалась кружка с какой-то дурацкой надписью, которую Крис выиграла в каком-то тире: Маша изучила её с каким-то сомневающимся интересом, а потом сделала робкий глоток. — А что это…у вас тут? — полюбопытствовала девочка, скосив взгляд на лежащие на столе бумаги. Издав неловкий смешок, Анна Степановна смела их в одну кучу. …пусть и не каждый день, но хотя бы раз в неделю она старалась вспомнить прошедшие будни и записать свое состояние: то ли отследить, что причиняет ей дискомфорт и подумать, как это исправить, то ли просто перед кем-то выговориться, пусть даже собеседник не разговорчив — она не любила ни жаловаться, ни спорить, ни ссориться, а потому хотя бы бумага должна была выслушать её редкую обиду или негодование. Но такого ребёнку читать правда не стоило — хоть и хорошего там было много, но и тоскливого — сполна. Зато как выбросишь чувства в блокнот — так и легче становится. Так и живем. Да и не сказать, что плохо ей как-то особенно было! Вон сколько людей живет и справляется, и она обязательно справится. Мелочи, так, житейские пустяки — потом посмотришь через год и посмеешься над тем, что тебя когда-то расстроило. — Вы письма пишете? — предположила девочка, чуть приподняв голову и сбросив с плеч тяжелое одеяло. — Можно и так сказать, — уклончиво улыбнувшись, согласилась Анна Степановна, присаживаясь напротив. — Можно и так сказать. Письма можно и себе писать, и даже в будущее. — Это как? — уточнила у неё Маша, смерив её подозрительным взглядом. — Мы же их сразу отправляем. Вы о том, что почта задерживает? Анна Степановна мягко хихикнула. — Нет, солнышко, не совсем. Мы иногда можем не нести письмо сразу на почту, а пронести сквозь время. Запутанно, да? Прости, сейчас объясню, — и Маша, внимательно округлив глаза, медленно кивнула. — Например, мы можем написать список наших желаний или целей на год, как на Новый год делают! С явным непониманием девочка нахмурилась и, чуть поникнув, опустила голову. … …конечно, Маша не была совсем уж и бездомной, и где-то точно жила, но вот только где — Анна Степановна старалась оборвать собственные мысли на полуслове и не дать им развиться. По собственному опыту службы в госорганах она знала, что большей проволоки, чем с изъятием родительских прав, не сыскать: мороки будет очень много, конфликтов и тяжелых последствий — ещё больше, и некоторые потом будут судиться ради какого-то иллюзорного принципа и выплаты компенсаций, да и, к сожалению — не потянет она девочку на свою зарплату и мамину пенсию. Анна Степановна мрачнела, обвиняла себя в малодушии и не могла выплюнуть и слова. Конечно, Маша сама убеждала их том, что все в порядке, и порою даже хвасталась какими-то новыми вещицами, но они казались не такими уж и новыми. Словно немного побыли в руках другого владельца, а порою Маша даже толком не знала, как с ними обращаться: была одна такая коробочка с секретным ящичком, и когда тот выдвинулся, девочка очень удивилась. Внутри лежала записка, и было очень странно, что ребёнок об этом не знал: быть может, её так и подарили, и это просто своеобразная открытка — или же её украли?.. Но ей не хотелось никого обвинять. Что-то очень неясное и загадочное творилось с Машей, и в глубине души Анна Степановна даже боялась узнавать, что именно. Ей казалось, что за ней начинают следить какие-то странные люди в странной форме, и приходилось ускорять шаг, забегать в уличные магазинчики, высматривая что-то через витрину, а потом ругать себя за какую-то конспирологию — да кому она, Анна Степановна, нужна-то? И просто совпадение, что мерещиться это началось через какое-то время после появления в их доме такой гостьи. Она была совсем не против девочки. Она очень хотела ей помочь, и старалась помочь всем, чем могла, позволяла оставаться настолько, насколько душе угодно, и даже разрешила Вите отдать ей ключи от дома, чтобы та смогла посещать его даже в отсутствие хозяев — вдруг понадобится. Вдруг так она кого-то убережет. (Но в глубине души, ты, наверное, понимала, что не сможешь её спасти? Очень — очень жалко, наверное, быть таким беспомощным существом…) — А, — коротко откликнулась Маша, прервав её размышления, и Анна Степановна робко улыбнулась. — Да, цели на — Новый год. Знаю. Вспомнила. — Хорошо, — с поверхностным смешком отозвалась Анна Литвиненко, рефлекторно потянув уголки губ в сторону ещё шире, чтобы не дать заметить задумчивости на лице, — да, вот так. Иногда люди пишут просто что-то на будущее: например, открой через пять лет — и так забавно перечитывать, о чем ты думал много лет назад, сравнивать, что изменилось. — Мгм, — протянула Маша, как-то скептически окинув взглядом ворох бумаг и поерзав на стуле. — А обязательно себе? Другим можно? — Конечно же! — бодро согласилась Анна Степановна. — Кому хочешь написать? — Да так, — бросила девочка, придвинувшись к столу. — Научите — пожалуйста? Она научила. Проследила за тем, чтобы у Маши была самая ровная и чистая бумага, а лучше — целый выбор из тетрадных листков и цветастого картона; завалилась в квартиру и Кристина, явно прогулявшая последние уроки, потормошила Машу за уши, отчего те слегка покраснели, юркнула в комнату и вывалила на стол какую-то цветастую липкую ленту и вырезанные из журналов пестрые картинки, советуя под руку девочке, что налепить на бумагу, а что — себе на лоб; Пелагея Илларионовна закряхтела при виде почерка и нервно сюрпнула кофе, добавив сдавленное «недурственно» в ответ на скосившийся на неё взгляд. — Это вам! — гордо сказала Маша, рукой раскидав по столу сложенные кусочки бумаги, склеенные скотчем. Пелагея Ивановна одобрительно хмыкнула, а Кристина цапнула письмо со стола и вот-вот бросилась его вскрывать, как Маша резко её одернула: — Нет, стой, погоди! — и девочка едва не соскользнула со стула, потянувшись за конвертиком. — Через — через пять — нет, пятнадцать! Откройте через пятнадцать лет! — Та во мне даже столько нет, — насупилась Кристина, прищурившись. — Это ещё целую вечность ждать! — Вечность в очереди за колбасой мы в моей юности стояли, по билетикам, — фыркнула Пелагея Илларионовна, бережно сложив письмо в пухлый нагрудный карман. — Ты ещё о вечности ничего не знаешь, мелочь! — Читала! — возразила Кристина, округлив глаза. — Это в Инадзуме такая забегаловка! Захохотав, дочка избежала ворчания бабушки, оперативно выпалив «я открою-ю» в ответ на зашумевшую входную дверь. В прихожей послышался гневный топот. — Вы за мной не заходили, — объявил Витя, стоило ему показаться с проёме. — И я сам пришел. …с ужасом Анна Степановна перевела взгляд на чуть запотевшие кухонные часы. Боже мой, она совсем забыла про время… — Нас на час раньше отпустили, — авторитетно сообщил Витя, чересчур сузив взгляд при виде Маши, и та передразнила его такой же мордашкой. — Пока, Галка. Ой, привет, то есть. — Кто отпустил? — полюбопытствовала Кристина, показавшись у него из-за спины. — Э-э-а, — многозначительно ответил Витя, запрыгивая на качнувшуюся табуретку. — Алевтинпетровна. — Такой преподавательницы у тебя нет, — поправила его Анна Степановна, чуть вздохнув. — Есть только Алевтина Ивановна. — Да, точно, — быстро согласился Витя. — Она самая. Она просто недавно себе отца сменила. — Отчество, — скорректировала Пелагея Илларионовна, усмехнувшись. — Не-а, отца. У неё теперь отчим. …сын порою нес такую околесицу таким уверенным голосом, что Анне Степановне даже приходилось начать немного сомневаться. — А это что? — заинтересованно изучил Витя всю макулатуру, разлетевшуюся по столу. — Клуб «Очумелые ручки»? Маша закатила глаза и ловко выхватила один из конвертиков. — Э, — пожаловался сын, явно недовольный подобными махинациями. — Тебе и не надо! Кыш, — буркнула девочка, поближе прижав бумажку к груди. — Я тёте Ане отдам, ты точно пятнадцать лет ждать не будешь! — Какие пятнадцать лет? — перекосился Витя, скукожив недовольную мордашку. — Ты вообще знаешь, сколько это? — Больше, чем тебе сейчас! — А во сколько раз? — ехидно полюбопытствовала Кристина, обведя таинственным взглядом детей. — В три-и? А может быть, в пя-ять? Витя надулся. В школе такие вещи они пройти ещё не успели. — А во сколько раз тебя твой новый хахаль бросит? — вежливо спросил он у сестры. — Мама, ну зачем ты его таким словам учишь! — убито пробормотала Анна Степановна, надрывно выдохнув. — А что я-то? — возмутилась Пелагея Илларионовна. — Обогащаю лексикон молодёжи! …под общий шум сцепившиеся и чуть перегавкивающиеся между собой Витя с Машей ретировались в гостиную, где планировали посмотреть мультики. По этому поводу они тоже наверняка собрались собачиться, но даже несмотря на это, Анна Степановна не волновалась. Как бы они ни ругались, Маша всё равно возвращалась к ним, отвечая, что совсем не обижается, и сама кого хочет обидит — почему-то в это верилось, — и, как бы они ни ругались, сын девочку очень-очень ждал и скучал по ней).       Хотелось ей детей отправить и в чудный лагерь «Соколёнок», и отдыхать в горы, и купить им новый велосипед и даже какие-то совсем уж чудные «ролики», о которых рассказывали листовки — хотелось взять кипу каталогов, ткнуть в них наугад и заказать им всем новой одежды — но каталоги Анне Степановне нужны были только для того, чтобы самой делать дочерям бумажных кукол.       Утром она уходила трудиться стенографисткой, в обед возвращалась, чтобы приготовить еды и забрать девочек со школы, а Витю — с продлёнки, если матушка себя плохо чувствовала; уходила потом стоять за фармацевтическим прилавком, выписывая пожелтевшие флакончики и иногда нет-нет да сжалившись и отпустив что-то из собственного кармана; совсем уж ночью забегала на последнюю бесплатную лекцию в публичном университете вольнослушателем, трудолюбиво конспектируя сказанное на сшитые кольцами листочки — возвращаясь домой последней электричкой сквозь вечные сугробы и редкие огни фонарей, стирала вещи и гладила те, что уже были постираны, развешивала их на прищепочках и сортировала носки, умывалась сама, проверяла, чтобы умылись дети — закручивала волосы на дырявые бигуди, когда время было, читала пятнадцать минут и проходилась иногда метёлкой по полу — а потом спала. И так по новой.       Пенсия у Пелагеи Илларионовны была приличной, но пятерых бы не потянула — они и с совокупным доходом тянули кое-как, но тянули же! Ни за что бы Анна Степановна не взвесила на плечи своих детей обязанность трудиться раньше срока и всегда твердила только одно:       жизнь вам дана для того, чтобы вы были счастливы, а как это счастье достигается — это уже не так важно. — Главное, чтоб не противозаконно, — строго добавляла бабушка, почему-то косясь на выкравшего очередной леденец Витю. — Я нипфчего не пфелал, — опровергал все инсинуации мальчик и оперативно пятился в свою комнату.       Валя с Кристиной жили какое-то время вместе, пока она сама не объединила собственную комнату с маленькой гладильной: уютно и удобно, под звук новой, но бывшей в употреблении стиральной машинки и засыпать как-то приятней.       А детям нужно больше места.       Анна Степановна никогда не была жертвой и никогда её из себя не строила, делая всё исключительно добровольно. (Возможно, где-то в другом мире с барского плеча её можно было назвать святой или даже мученицей — но она бы ни за что не приняла такого пафосного наименования. Анна Степановна была просто — мамой).       И пусть Анна Степановна считала, что каждый — даже матери, что бы там не утверждали остальные — должны жить своей жизнью и выбирать собственные пути, — да, она, наверное, променяла блестящую карьеру на семейный очаг. Да, она зашивалась, она уставала, порою не находила сил даже на нормальный бульон и кидала в воду химозный кубик, опаздывала к детям с продлёнки и кое-как проверяла через сонные глаза домашнее задание, задерживалась с оплатой счетов и плохо закручивала смеситель —       но Анна Степановна сделала всё, что в её представлении должна была сделать достойная мама.       А достойная мама в её представлении должна была только одну вещь: любить собственных детей — и, где-то, наверное, как бы плохо это ни было — любить больше самой себя.       И временную падчерицу она приютила так, как приютила бы любое дитя: подшила для неё старую одежду Вали, не подошедшую Кристине; заштопала старую сумочку с одной-единственной клубничкой посередине, да и той — потерявшей все семечки; кормила тем, что, казалось, девочке нравилось и не лезла в её жизнь, чтобы не казаться чересчур назойливой или даже опасной взрослой. (…поздним-поздним вечером, когда часы уже давно пробили одиннадцать, Анна Степановна вернулась из публичного университета: со вздохом спустила с плеч сумку, вывалилась из офисных каблуков и наконец ощутила всей ступней мягкость паркета. Прошлась на кухню, выключив позабытый свет и чуть-чуть пошумев краном, глотнула воды и сразу же ополоснула стакан; поправила сползшее полотенце и, обнаружив на нём пятно томатного соуса, отправила его в стиральный ящик. Что-то поманило её в гостиную: то ли шторку захотелось поправить, то ли антенну старенького телевизора, то ли его же монитор накрыть материнским кружевом — ах, как шила Пелагея Илларионовна, загляденье, — и увидела на диване два сбившихся в кучку комочка, потерявших где-то плед. Улыбнулась тому, какой недовольной была мордашка у Вити, словно бы во сне бабушка снова пыталась натянуть на него сестринские полосатые колготки; обеспокоенно пробежалась глазами по зябнувшей Маше и накрыла её одеялом. Остановилась ненадолго. Дети пусть и не держались за руки, но явно друг к другу тянулись, а в какой-то момент, в полусне, сын даже накинул на девочку одеяльце посильнее, высунув красные носочки. …хороший человек из него вырастет. Для неё всегда, несмотря ни на что — хороший. И сколько бы ошибок вы не совершили, дети — знайте: я всегда буду ждать вас дома).       …Отчего-то сын упорно противился называть Машу по имени и обзывал её только так: Галкой. — Ей может быть неприятно, Витя, — шепотом указала ему на этот небольшой промах Анна Степановна, поймав в коридоре, и сын свёл брови домиком и округлил глаза. — Э-эй, Галка! — очень громко завопил он на весь коридор. — Ты же Галка — какая есть, так ведь? — А ты дебил — какой есть, — отозвалась девочка откуда-то из глубин квартиры.       …Царица, помилуй. — Ну вот видишь, — кажется, совершенно не обидевшись, буркнул Витя. — Она знаешь, тоже де-       И стушевался под испепеляющим взглядом бабушки. — Девица прекрасная, — выкрутился сын, вспомнив что-то из зачитанных сказок, и, скрипя подошвой по неровному паркету, удалился.       …потом девочка пропала. Она уже думала после третьего дня идти в типографию, заказывать плакаты о пропаже, но Машенька часто уходила и до этого: просто, может, показалось, что она к их дому прикипела сердцем как-то. А с другой стороны — и страшно за ребёнка, и девочки заволновались, один только Витя сидел, нахорохорившись, и делал вид, что его всё устраивает. — Ма, — протянул он, облизнув палец и перелистнув страницу энциклопедии. — Галка — ветреная, что аж пипец. — Вы опять за своё, — хлопнула полотенцем Пелагея Илларионовна. — Что за лексикон? Что за пипец? — Пизд… — тихо исправилась Кристина и, приподняв брови со всем скептицизмом, словно бы говоря «ну а что?», убежала в собственную комнату.       Бросив единичный взгляд на сына, Анна Степановна со смирением поняла, что слово он это услышал, запомнил и явно взял на вооружение.       …девочка не вернулась. Осталась от неё только недописанная тетрадь с корявыми формулами третьего класса; потерявшийся венок из одуванчиков и одна-единственная фотография: тогда кадр должны были сделать только один, ей для работы, но увидев заблестевшие глаза детей, Анна Степановна не смогла не отозвать приглашённого рабочего и не попросить у него ещё получаса задержки.       На кухне тогда её ждал старый друг, Дима Руженцев, переведшийся в их школу в восьмом классе — тогда они не особо общались, а вновь сошлись на одном из курсов, как раз перед тем, как Анна Степановна ушла в свой второй декрет на пару месяцев.       Димка, кажется, округлившемуся животу удивился, но вида не подал — подал только руку, чтобы она смогла спуститься по крутой лестнице.       Он был добрым по сердцу человеком, пусть и шутил порой, что в его зоопарке двадцать гончих меньше шуму нагоняют, чем вся её детвора. — Твой мелкий у меня деньги на мороженое выклянчил, — сообщил он ей как-то раз, потягивая явно пресный чёрный чай с таким видом, будто бы лакомился устрицами. — И ещё пригрозил мне, что стучать — очень нехорошо, и я буду как Криска-крыска.       Анна Степановна удручённо вздохнула. — Я хотела, чтобы они друг друга не обижали… — Они не обижают, Ань, ты чего, — дружелюбно улыбнулся во все тридцать два лучезарный вихрастый Димка, похлопав по стулу. — Это естественный результат обитания двух видов в одной экосфере. — У тебя животные тоже обзываются? — со смешком уточнила Аня, присаживаясь и звякнув железным подстаканником. — О-о, — важно сказал Димка. — Ещё как. Я столькому у них научился, Анька — глядишь, пойду твоим коллегам порог обоссу. Помечу, так сказать, территорию. — За столом же, — притворно-сердито поправила Аня, украдкой улыбнувшись.       …вот с кем с кем, а с детьми Дмитрий ладил: сюсюкался с ними по старой памяти, видимо, припоминая, как делал уколы совсем-совсем маленьким и пищащим котятам — подхватывал их всегда бережно, зная, как хрупки детские кости, и очень не нравился Серёже.       Хотя человеком он был хорошим, с чего тут какая-то неприязнь — — Да он тебя любит, мам, — бесцеремонно объявила Кристина, приоткрывая рот перед зеркалом, чтобы ещё гуще выкрасить в розовый ресницы. — Как такой слепой можно быть? Втюрился же по уши. Таскается за тобой который год, а у тебя ещё и дети — ну писец, а не мужик. — Кто-кто? — Песец, говорю. Белый, снежный, пушистый. Они знаешь вон какие — верные, что на всю жизнь. Потом свою песню поют в одиночестве и умирают. — Это лебеди, идиотина, — поправил её Витя из-за угла кресла. — Это ты идиотина, — парировала Кристина, щёлкнув колпачком туши. — И Дима мамин. Сколько можно уже сидеть во френдзоне? — Он сидел на зоне?! — ахнула Пелагея Илларионовна, с необычайной прытью подскочив с дивана и бросив вязаные кольца растянувшегося аж до пола шарфа. — Уголовник?! — Нет, по гражданке, — откликнулась Кристина с хитрым блеском в глазах. — Он украл у себя пять лет счастливого брака. — Тьфу ты, — быстро стушевалась Пелагея Илларионовна, всплеснув руками. — Скукотища-то какая. В моё время, кто на зоне не сидел — тот жизни не видывал… — А на зоне интересно? — взбодрился Витя, потянувшись вперёд, и Анна Степановна почувствовала, как кровь стекает с побелевшего лица. — Жуть как интересно, Витюш, — кивнула Кристина, взмахнув вплетёнными в волосы ленточками. — Ещё раз — ещё раз сожрёшь мой йогурт — и узнаешь. — Это Валя была.       Только что появившаяся в дверном проёме Валя похлопала глазами и, промолчав, проплыла мимо их компании. — Ага, щас, — согласилась Кристина, прищурившись. — И мороженое пломбирное, что бабушка принесла, тоже Валя в себя утрамбовала.       Витя медленно кивнул. — А у кого щёки грязные? — с этими словами сестра набросилась на брата и принялась оттягивать ему уши, а потом беззлобно тормошить, и сердце у Анны Степановны немного успокоилось.       а эта — эта зона или как её там… Да выдумки всё это. Юность — розовая пора, вот и мерещится всего. (…именно поэтому Дима Руженцев их совместную фотосессию и проспонсировал под единственным предлогом — давай, Ань, вместе фотку сделаем, а то ни одной не было за все годы, я хоть посмотрю на тебя, пока ты на очередной работе не загнулась — маленькую карточку Анна Степановна сложила в свой маленький кошелёчек и иногда на неё украдкой поглядывала).       Да и в годах она уже, не в той форме и не в том состоянии, чтобы, как маменька говорит, шашни крутить. (…уже многим позже, как Витя окончил школу, стоят они у кинотеатра, разглядывая афиши: кажется, ничего нового в этом году нет, и Анна Степановна печально вздыхает, пока её чуть-чуть не дёргают за рукав и не показывают ладонью на втиснутый в угол постер с каким-то детским мультфильмом: что-то там про двух сестёр, одну беловолосую, вторую шатеночку — — Пойдёшь? — спрашивает у неё Дима, и сразу после того, как она роняет своё быстрое «да», добавляет: — …со мной на свидание? — Жук, — выдаёт Аня самое злобное оскорбление из всех, что только может выдумать. — Надеюсь, не клоп-вонючка. — Он самый. …пока они, спрятав руки в карманы, идут по домам — точнее, её до дома провожают, Дима всё дразнит её девичьей фамилией — ну да, Адлер, смешно же, непонятно что с хвостиком — а Дима говорит: красивая, себе заберу, на вывеску клиники повесим — будет у нас детективное агентство. Куда там. Она ж не Ирина даже, а до Ирэн так уж совсем далеко… …улыбка ползёт на лицо сквозь все преграды).       …спустя месяц полного отсутствия как-то необыкновенно притихший Витя привлек её внимание, и Анна Степановна стала ластиться к сыну, завлекая его любимыми журналами. — Кажется, Маши давно не было видно… — обеспокоенно протянула она, внимательно прослеживая за реакцией сына.       Витя пожал плечами. — Она тебе ничего не рассказывала?       …в данном случае Анна Степановна, увы, уже знавшая правду, беспокоилась за психическое здоровье своего сына.       Они уже ничего не могли поделать.       …       …она всегда была немного трусливой и слабой.       …но девочка обещала, что обязательно вернется и навестит их, просто не сейчас —       …так ведь?..       (Ах, и почему же ты ничего не сделала? Побоялась, что люди зловещей Предвестницы придут и за тобой? Поставила свою семью и своих детей выше ребенка, которого ты приютила — так ведь получается, Анна Степановна, так ведь?       А такой хорошей прикидывались.       И не стыдно тебе?)       Витя, чуть помедлив, отложил журнал в сторону, взглянул на неё очень внимательно и покачал головой. — Не знаю, мам, — он как-то отвернулся и отстранённо добавил: — Да и какая разница. Она всегда то приходила, то уходила. Надоели мы ей, вот и ушла.       «Она сама так говорила: достал ты меня. Ну, получается, вот так и вышло. Мне не жаль».       …       …наверное, именно поэтому ты всё ещё задерживаешься во дворе почти до самой ночи и лазишь по самым мрачным углам, Витенька?       …наверное, потому что тебе совсем не жаль.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

      …чтобы Виктору было удобнее добираться в университет, а Вале — на работу, они перебрались в Свят-Софийск.       Вначале там было не так уж и удобно, да и навещать Пелагею Илларионовну стало куда сложнее, чем из одной комнаты в другую, то и зарплаты здесь были повыше, успокаивала себя Анна Степановна.       Всё — всё же было хорошо у них, так ведь?       Её смущала не столько перемена обстановки, сколько перемена в собственном сыне: казалось немного, будто какая-то трещина, которая появилась давным-давно, наконец разошлась и раскрошила всё основание, как старую вазу, когда-то упавшую на пол от пинка неосторожных гостей и облокоченную о стенку для сокрытия преступления —       наверное, она передавила с заботой? Они уже взрослые, быть может, не так уж и удобно и комфортно было жить им с матерью, когда вокруг столько свободных от гнета семейного очага юношей и девушек?       В ответ на её многочисленные расспросы Витя чаще всего ограничивался либо улыбчатым «всё в порядке», либо каким-то очень расплывчатым или случайным рассказом о службе, на которую недавно поступил; несмотря на то, что в какие-то редкие моменты он всё так же перебрасывался ласковыми словами с заезжающей в гости Кристиной, которая делила жизнь в общежитии с родным домом напополам; несмотря на то, что он всё так же обсуждал с бабушкой нелюбимую обоими литературу и ворчал на то, что никто из них, взрослых дам, так и не обзавёлся нормальным пальто, и после первой же получки он пришлёт им деньги —       он стал как-то мрачнеть на некоторых её, возможно, чересчур оптимистичных речах и замолкал в те моменты, когда точно раньше бы что-то добавил, а где-то огрызался чуть резковато, поспешно извиняясь через время, приходя к ней, виновато поникнув. (Увы, Анна Степановна в своих размышлениях не могла дойти до корня проблемы, потому что вряд ли бы смогла его увидеть. Сколько бы лет ни прошло, о своих тяготах и бедах она всегда умалчивала, чтобы не беспокоить родных; а детство оставляла для своих ребятишек светлым и безвинным настолько, насколько могла. Она ведь так и не рассказала прямо сыну о Доме Очага, откуда была пропавшая девочка, посчитав это слишком травмирующей для ребёнка информацией. Так и не поделилась ничем о своей болезни и плохом иммунитете, из-за которого любое недомогание сопровождалось высокой температурой и кашлем. Даже когда мы скрываем что-то из любви и стремления защитить дорогих нашему сердцу людей, мы порождаем секреты, секреты плодят недоверия и рушат близость, а замалчивание правды превращается в ложь).       Витя не стал более равнодушным: нет, она всё так же узнавала в нём своего любознательного, немного изворотливого, но доброго сына: он всё так же обращал внимание на любое её покашливание и всё так же получал в ответ ровное «немного простудилась — вышла, позабыв о шапке, только ты так не делай, ладно?».       …в какой-то момент утаивающая все свои тяготы Анна Степановна столкнулась с тем, что и чужие беды оказались от неё сокрыты.       Нутром она чувствовала, что       не ездил её сын ни в какую командировку в Мондштадт, и не переводился с одного факультета на другой только, как сам говорил, «чтобы быть поближе к другу, да и профессора у нас нудные, а информация устаревшая» —       только подсказываемая интуицией правда была настолько пугающей, что Анна Степановна испугалась её узнавать.       Это ты за ним недосмотрела. Ты несла за него ответственность. Ты должна была ему помочь. Какая из тебя мать теперь — по-твоему, хорошая? Не ты ли обещала всегда защищать их и никому не дать в обиду?       А как ты могла это обещать, когда в этом мире ты — практически никто, Анечка?.. (…она любит разговаривать с людьми любых возрастов на самые разные темы — у всех своё прошлое, свой опыт и своя призма, которой она не противоречит; Анна Степановна внимательно вслушивается в слова других и мягко поправляет их лишь тогда, когда внутри бушует острый пожар моральных противоречий. — Как ты думаешь, мам, людям вообще нужна правда? — спрашивает у неё как-то Витя, бегло подняв глаза и быстро опустив их обратно к раскуроченной каше в тарелке. — Без уточнений и вот так вот, абстрактно: ты бы выбрала сладкую ложь или горькую правду? Помедлив, Анна Степановна останавливается на втором варианте. — Вот и я так думаю, мам, — кивает ей сын, оставляя ложку сиротливо покоится в размешанной, но так и не съеденной массе, уже успевшей пожелтеть по краям и чуточку застыть невкусной коркой. — Отсутствие правды оставляет человека в неизвестности и заставляет его перебирать в голове самые плохие исходы, портя ему настроение — а порою даже вгоняя в депрессию. Поэтому детям нельзя лгать о том, что их домашний любимец всего-навсего потерялся. А ложь сама по себе — у неё, кстати, вообще есть одно прекрасное свойство. Она любит плодиться, мам. Всё начинается с невинного обмана, с белой лжи, с недоговаривания и упускания деталей — и всё это, как сорняк, как паразит, разрастается всё глубже и глубже в землю, пока не доходит до таких масштабов, что признаться и раскрыть многолетний обман становится стыдно. Люди тщетно надеются на то, что их секреты уйдут вместе с ними в могилу. Даже из могилы, знаешь, можно многое раскопать. К слову: как ты себя чувствуешь?)

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

      Трещащая трель телефона выдирает её из постели вечером воскресенья. — Алло? — Анна Степановна поднимает трубку, и из нутра той доносится лишь утробно-проводное журчание. — Меня слышно? — Здравствуйте! — огорошивает её бойкий, чересчур громкий и немного механический женский голос. — Я имею честь разговаривать с Анной Степановной Литвиненко? — Да. — Замечательно! — на той стороне слышится шорох переворачиваемых листов, и она устало переводит взгляд на кружочек набора: наверное, опять какая-то промо-кампания, но из вежливости бросать трубку сразу не хочется, всё-таки, по ту сторону тоже работают живые люди, и время разговора им, наверное, идёт в зачёт смены. — Вас беспокоит Первая столичная клиника им. доктора Кулика. К нам поступила ваша медицинская карточка из двадцать пятой областной поликлиники Свят-Софийска.       …а, так можно было? С другой стороны, ей и правда подсовывали какое-то согласие на передачу личных данных, поэтому никаких вопросов с правовой стороны, кажется, и быть не должно, но что-то глухое начинает подсасывать под ложечкой. — М-м, — неуверенно откликается Анна Степановна. — Я не совсем помню… — Вы посещали двадцать пятую областную поликлинику Свят-Софийская 27 января ХХХ года, после полудня, — сообщает женский голос, и женщина с трудом пытается вспомнить события двухлетней давности, — вам поставили достаточно запутанный диагноз с множеством осложнений и отправили на амбулаторное лечение. Мы хотели бы сообщить, что в рамках правительственной программы нам была выдана обширная дотация на проведение оперативного вмешательства как раз по вашему вопросу. Подскажите, пожалуйста, согласны ли вы на посещение клиники или же я передаю место следующему в очереди? — А-а, подождите немного, я не совсем понимаю — — Анна Степановна, — уже строже, учительски-жестко повторяет женский голос в трубке. — К сожалению, времени на раздумья почти нет — передо мной список из шестидесяти пяти кандидатов, а грантов у нас хватит только на двадцатерых. Поймите меня, я тоже была бы рада вам помочь и дать больше времени на подумать, но бюрократия нас всех сожрёт. Будьте благоразумны.       …Кристина предупреждала её, что если тебя торопят с решением — это почти всегда мошенничество, но что этим людям может быть от неё нужно? Особых денег, как и влияния, у Анны Степановны нет, что можно было забрать — отобрали уже давно. — Простите, но сколько это будет стоить? — уточняет женщина вздрогнувшим голосом, разминая меж пальцев телефонный провод. — Я имею в виду, какие-то дополнительные затраты… — Никаких дополнительных затрат, — почти по-человечески обнадёживает её уставшая дама по ту сторону. — Наш глава — очень профессиональный доктор, который любит браться за сложные дела. Чем сложнее — тем интереснее, понимаете — он так, наверное, эго своё подпитывает, но заслуженно: доктор наш и правда гениальный. Шанса вылечиться больше, чем у него, вы не найдёте.       …согласиться? Она уже готова была спокойно проживать остаток своих дней: болячек так много, что боль одной нивелирует дискомфорт от другой, да и ей давно уже не двадцать — здоровье беречь нужно в первую очередь деткам. Ничего страшного по отдельности, просто в совокупности… — Я хочу вам помочь, — очень честно роняет девушка в трубке, и губы у Анны Степановны подёргиваются. — Это шанс, который даётся, наверное, раз в жизни. Моя мама отказалась от подобного из-за страха перед хирургами — и больше никто помочь ей не смог. — Мои соболезнования, — тихо шепчет Литвиненко в трубку, и дама на том проводе с пониманием хмыкает. — Запишем вас на следующей неделе?       …на следующей неделе, должно быть, писем от сына можно не ждать: совсем недавно Варя передала ей конверт, принесённый тем милым мальчиком: Коля Левитан ей очень нравился — немножко шебутной, но очень вежливый и приятный в общении юноша, ещё и пообещал торжественно приглядывать за её сыном — и почему-то ей очень захотелось ему поверить.       Коля Левитан своё обещание обязательно сдержит: он её сына в обиду не даст, даром, что, кажется, Витя и сам за себя постоять теперь может… оно же и к лучшему, правда?       Птенцам суждено выпархивать из гнезда.       (но те, что покидают отчий дом до того, как расправят крылья, ломают их вместе с позвоночником, не так ли?). — Я с радостью, — выдыхает Анна Степановна, выпуская измученный провод из огрубевших рук. — Подскажите, куда мне нужно будет подойти?

дивертисмент IV «дочки-матери одиночки» окончен

***

Закулисные истории III подошли к концу. Передаю заключительное слово одному из действующих лиц.

Орфография и пунктуация автора частично сохранены.

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

            Тёте Ане.       Привет… то есть здравствуйте       я с С хо спасибо вам что дали пустили меня к себе жить. И что готовили. У вас все еда всё очень-очень вкусное, особенно каша всё. Правда. Вы вообще самая красивая и добрая тётя Аня во всем мире       иногда мне кажется, что вам грустно и я это замечаю. Но вы пожалуйста не грустите!       Если это из-за меня то точно не надо. Со мной всё точно точно будет хорошо, честно. Я вырасту и привезу вам много много свежих фруктов со всего Тейвата. Прямо целую корзину. Потому что Витя говорил и бабушка тоже что вам нужны свежие фрукты, там много фитаменов… витаминов… фетаминов! Вот.       я не знала свою маму, но мне кажется, она была бы похожа на вас. Потому что вы волнуетесь и заботитесь обо всех. Но я тоже умею заботиться о себе! Я умею. Правдаправда.       Если вы откроете это письмо через много лет (как там написано), я уже буду взрослее Вали! И сильная и стойкая и вообще       не волнуйтесь за меня, ладно?       Я обязательно справлюсь.       обнимаю вас только не показывайте другим       и мне тоже через эти много лет

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

            Бабе Пеле.       Я если честно слегка не… ну не чтобы не хочу просто… просто как-то вот так уф забудьте       Не ругайтесь на письмо бабушка!!! Я старалась между прочим. Как сумела так и написала, зато от души и это главное. Вы сами так говорили       Вы очень умная и сильная я вами васхих восхищаюсь. И еще вы иногда так смешно говорите, я потом хожу и повторяю и смеюсь.       Я помню вы сказали однажды: что какие бы испытания нам не упали, мы можем их перейти и стать теми о ком мечтали.       Я вам верю, правда. По секрету скажу я очень очень хочу быть в зоопарке. Ну не жить конечно! А заботиться о животных, мне это нравится. У вас такая милая кошка. я тоже такую хочу или такую же. Или две, а вообще я       если честно не знаю кем хочу быть       Может работать в сладком кафе как куда кристина Кристина водила. Там пахнет сахаром и булочками. А может быть учителем. Ведь Валя так интересно рассказывает об этом и все слушают.       хотя знаете меня наверное лучше пока не пускать к другим детям       я их бью….       но это не специально!       просто иногда злюсь       я исправлюсь       В общем!!! Я точно стану тем о ком мечтала!       обещаю вам, а вы живите пожалуйста долго долго       чтобы это увидеть       и сказать мне ну вот я же говорила       ведь вы всегда так говорили       Спасибо вам за ваши уроки я правда многому у вас научилась. Здоровья вам и не болейте и не грустите.       я вас тоже обнимаю (только это секрет)

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

      Крис       Ты очень крутая и классная и вообще самая самая.       Не слушай что говорят эти тупицы, они просто имбе идиоты. Ну я не про твою семью! А про этих всяких       ну ты знаешь.       Короче, я мало знаю потому что мне всего восемь но почти девять, но я знаю что правильно идти своей дорогой, как ты идешь. и не сворачивать.       Давай пойдем по ним вместе       по всем дорогам       а потом обязательно встретимся и посидим в том кафе на углу, где были такие красивые салфетки. я одну взяла с собой кстати       но они же бесплатные были!       (только не говори тете Ане)       Спасибо тебе, что одлоши должи одолжила мне свою одежду. Ты сказала, что на вырост и так сильно мне ее отдавала как будто она уже моя. и она была правда хорошая и пахла тобой. Но мне нельзя брать такие большие вещи туда где я живу.       прости       Я ее спрятала на улице, чтобы потом уне забрать       но ее нашли и забрали наверное       Если я увижу человека в твоей кофте я его побью (ну не очень сильно) и верну тебе. я точно тебе все верну       в будущем       через много много лет       когда вырасту       и стану сильная       и буду носить твой размер       и еще лучше       честно       Спасибо тебе

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

      Валя!       Ты как тетя Аня в самом хорошем смысле, правда. спасибо что тогда сказала про дырку на брюках и не пожаловалась никому и помогла зашить. Я чуть испугалась тогда, а ты просто взяла и спасла. ты добрая, даже если кажешься строгой.       и очень усердная       Как ты сидишь над домашкой я вообще не понимаю, особенно над скучной. наверное ты фея       наверняка фея как мама, потому что вы всем помогаете       правда бабушка скорее колдунья ну как ведьма но в хорошем смысле! ой забудь…       Я желаю тебе большой большой удачи. у тебя получится поступить       пожалуйста не сдавайся       никогда никогда не сдавайся       ты заслуживаешь всего всего       и даже больше       Я знаю что ты видела синяки и никому не сказала, потому что я тебя попросила.       Спасибо              Ты сказала мне просить о помощи, если нужно будет       но я не могу не могу попросить       ты точно поймешь       я не хочу чтобы вам было плохо       и вам не будет       я постараюсь чтобы не было       Держись, ты все сможешь!       я в тебя верю       сильнее чем в себя.

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

      Ло Витя       ЭЙ       Пишу тебе честно только потому что написала уже тете Ане и бабушке и Вале и Кристине. а если ты увидишь что всем есть а тебе нет       ты будешь ныть как всегда       дада знаю тебя.       Жесть ты зануда конечно, у меня уши вянут вообще. Ладно, умный       ну для такого чм чувырлы как ты это прям достижение       Я тебя так не называю вслух только из уважения к твоей маме, так и знай.       Короче учись расти большой не будь лапшой и все такое       удачи       …       Спасибо тебе за то, что ты меня тогда защитил. Ты наверное даже не понял что сделал, поэтому я не знаю как правильно благодарить и надо ли вообще.       Но я сбежала из одного тухлого места, прям очень тухлого понимаешь. Та женщина с волосами вьющимися меня знала. Ей вообще было на меня все равно особо, она даже толком не помнила как я выгляжу, таких как я сотни.       но мне было страшно       очень страшно       я как будто не могла двигаться       и ты тогда       просто взял и встал       и все       ну в целом ты правда больше ничего не сделал так что и вправду все       шучу.       Так что спасибо       я никогда этого не забуду.       Мне было с тобой весело, правда, очень. Я злилась, ругалась часто потому что мне нечего было сказать кроме как фыркать. Но ты вообще-то тоже вонял знаешь       так что мы равные       квиты       вот       квиты       я не хочу уходить       очень-очень не хочу       от вас       и от тебя тоже       Я боюсь что если она меня найдет, мне нужно будет       …       Пообещай, что найдешь меня, ладно? Я хочу верить, что к тому моменту, как ты открыл это письмо (если ты не забыл где его спрятал дебил)       мы уже снова вместе       как друзья!!!!!       КАК ДРУЗЬЯ       потому что ты дурак полный       уф ненавижу тебя фу       Ты одновременно прикольный и ужасно раздражаешь. И в далеком прекрасном будущем ты наверное такой же и не сможешь быть другим. Я все равно буду на тебя беситься но я       я я нико я       Я хочу сказать, что что бы ты ни сделал, я все равно буду на твоей стороне, но я       боюсь. боюсь что мы больше никогда не встретимся, а может лучше и не встречаться, вдруг встретимся из-за чего-то плохого, я не знаю, мне правда страшно.       Все будет хорошо. Ты меня найдешь, правда ведь?       Считай, что ты проспорил мне желание. Помнишь? Вот оно       пожалуйста       пойми меня правильно.       и ты мне поцелуй торчишь       лох       (один только поцелуй не больше!!! просто потому что ты ну зассал понимаешь ха)       …       спасибо тебе за все       будь счастлив       знаю, у тебя обязательно получится.

ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ 5 13 15 лет!

      Привет, Траин!       не ожидал да? Авот нечего на меня ворчать, что я писать не умею, я умею. получай.       ты сам-то типа красиво шкрябаешь да? не рассказывай мне, видела я твои каракули       Я не знаю что написать, надо что-то хорошее, а вспоминается только что сначала ты был очень странным дядей.       Ну то есть я подумала вдруг ты маньяк и убьешь меня, но в шутку! честно       Не очень ты на маньяка похож, так… на троечку.       Я не знала, зачем я тебе была нужна. меня долго тревожило это «зачем»       «зачем» я вообще кому-то нужна       от меня мало пользы       я часто людей обижаю       и злюсь       и кусаюсь словами       и не только словами       Не лучший выбор, получается.       Я думала, отец отдал меня, потому что я что-то сделала не так, и долго-долго вспоминала, что именно не так но ничего не вспоминалось. потому что слишком много «не так» я делала, наверное.       Наверное, поэтому я многое делала назло, вот только как я хочу и никак иначе.       Если тебя все равно бросят, зачем стараться нравиться?       Я думала, когда же и ты так сделаешь? Когда уйдешь? Я даже когда на тебя пристально пялилась, я проверяла, уйдешь или нет.       Я пишу это задолго-задолго до того будущего, где ты это читаешь, и я уже знаю, что ты меня не бросил.       Я раньше завидовала детям, у кого есть любящая семья       очень сильно       Помнишь того гада, о котором я чутьчуть говорила? Мы его точно нашли и ты его точно напугал (ну пожалуйста скажи что напугал! но только не его маму она хорошая)       Но я больше не завидую! Ты наверняка сходил на мой выпускной (ну хотя бы за забором посмотрел).       Я понимаю, почему не прямо рядом       мне и так достаточно       честно.       даже больше чем достаточно       Я поступила в крутой университет? На кого я учусь? Я уже хорошо размахиваю мечом как ты? Лучше тебя?       А ты все еще не умеешь готовить, да?       я уверена что не умеешь и сжигаешь все как всегда       Как бы ни сложилась судьба, я знаю, что у меня наконец-то есть счастливая семья и мы точно-точно рядом, даже если ты опять куда-то уехал       Траин       спасибо тебе за все       я люблю тебя       папа!!!