чуть-чуть правдивые сплетни

      Изначально… изначально, всё, разумеется, должно было сложиться иначе.       Как бы Николай Левитан ни был заинтересован в любопытных развязках, даже ранним утром — целых десять часов дня! — он бы мог придумать что-то получше вторжения Бездны на территорию Народа Родников.       В тот момент, конечно, мысли его были заняты совсем не тем — он разглядывал подготовленную заранее куртку-ветровку, раздумывая над тем, насколько она сочетается с уже попавшей в список избранных рубашкой. Раздумья его, очень скромные, тихие и вообще почти что неощутимые, вызывали отчего-то у его соседа крайний приступ недовольства.       И дело совсем не в том, что вещи он расшвырял на Витину постель, пока тот опять шнырял по каким-то углам спозаранку. — Откуда ты вообще это достал, — пожаловался Литвиненко, прицелившись и попытавшись усесться ровно на центр еле-еле выглаженной рубашки, которую Коля оперативно из-под его задницы выдернул. — Из дома, — абсолютно честно признался Левитан, наклонив голову, чтобы стянуть с себя футболку. — Я бы и тебе захватил, но, кажется, у тебя и так достаточно модных аксессуаров.       Вид Виктора, расхаживавшего добрую неделю в каких-то подозрительных слоганах, его знатно повеселил. Кажется, он пытался добиться раздражения Алексея точно так же, как иные добиваются расположения девушки — очень усердно, но бесплодно и вызывая натлановский стыд у окружающих.       Его сосед, зевнув, зашвырнул на постель ноги, потеснив и так скромно приютившиеся брюки, и начал залипать в свой блокнот, что-то в нём усиленно соединяя, дописывая и исправляя.       У Вити была смешная привычка, оставшаяся ещё со студенческого времени: лепить не обычные крестики, как у остальных, нормальных людей — а перечеркнутые справа дважды, будто бы редактору не хватало одного лишь креста, чтобы изложить всё свое негодование. Рапорты Литвиненко можно было узнать, бросив лишь случайный взгляд — нехотя, поддавшись уговорам, его друг всё-таки признался, откуда понахватался подобных привычек. Оказалось, что шефствовала над ними какая-то бестия, чья-то посаженная дочка, что очень стремилась к журналистике, но, по сведениям самого Литвиненка, была далека от неё настолько же, насколько братья Чеховы — от преклонного возраста. «От возможности достичь преклонного возраста», добавлял Виктор, пальцами расчёсывая волосы от макушки до затылка.       Она, ввиду занимаемой позиции, и отвечала за финальную корректуру всех их материалов — крестов, как говорится, ставила столько, сколько на кладбище не найти, но все время невпопад. Вот и приходилось остальным за ней переделывать, и двойная черта стала для тогдашнего состава маленьким локальным секретом.       Всякий раз, когда незнакомый ему человек отмечал поля в анкете или в расписке о получении груза, Коля всматривался — может быть, кто-то из них тоже поставит такую смешную черту, тихо выругается и извинится, попросив новый бланк, или, быть может, даже не обратит внимания —       не то, чтобы он не доверял Литвиненко и подозревал его в каких-то психических отклонениях, и не то, чтобы собирался кого-то о чём-то допрашивать.       Было бы мило, наверное, встреть Витя своих старых коллег. Или нет. Что-то упорно подсказывало Левитану: случись такая встреча, вышла бы она теплой, но немного неловкой, и оставила бы после себя терпкое послевкусие.       Текущая каллиграфия своего соседа интересовала его исключительно по двум причинам: во-первых, чтобы не подставить под её удар свою форменную белую рубашку; во-вторых, потому что       он заглянул в недавно доставленное Вите письмо.       И что-то ему — так, скажем — подсказало, что его дорогая сестрёнка такими словами не пишет. И что-то — так, скажем — намекнуло ему, что вряд ли кто-то нуждается в шифровке рецепта маминой шарлотки.       Признаться, совершил Коля сей поступок отнюдь не по злому умыслу: как-то въелось под кожу подсматривать в личную корреспонденцию Литвиненко только для того, чтобы его поддразнивать — да и не было в ней ничего такого, что бы Витя сам не рассказал: квохтанье его милейшей бабушки, упражнявшейся в склонениях его имени от «Витюшеньки» до «Витуси», и, кажется, каждый раз стабильно подбиравшей всё более уморительный и отходящий от оригинала вариант; заботливые послания мамы, нередко передававшей привет и ему самому — так что, считайте, полное право было — самые свежие сплетни и издёвки от Крис, недавно уехавшей на фотосъемки для какого-то модного ателье — девушка прислала кадры в свадебном платье, всполошив полсемьи, и только через месяц, вернувшись, призналась, что всего-навсего подрабатывала моделью; строгие и как будто бы немного печальные письма от Вари, наставлявшей своего младшего брата на путь истинный чуть ли не списком заповедей, каждую из которых Виктор нарочито переделывал, передразнивая сестру —       письма от друзей и товарищей, коллег (?) он никогда не трогал, не задавая лишних вопросов.       Это казалось всего лишь забавным ритуалом, ещё одним способом беззлобно поддеть друг друга —       но то, что прислали Литвиненко в этом месяце, куда более напоминало материалы повышенной степени допуска, касавшиеся одной неизвестной особы женского пола — и одной, весьма ему близко знакомой — мужского.       Выдержав доблестных два-три дня перерыва, Левитан даже заботливо поинтересовался, не случилось ли между ними чего и не стоит ли ему что-нибудь уладить, в ответ на что получил спокойное:       «Нет, Коля, с чего ты взял, что мы с Короленко поссорились?»       Хотелось ответить: с того, что ты копаешься в его прошлом, и ничем хорошим ни для кого из нас это не закончится. — Да так, — Николай почесал за ухом и неловко-расслабленно улыбнулся, пожав плечами. — Прихожу — а тебя разодели, как на детский утренник, и Лёша ходит, мрачнее обычного. А это, знаешь ли, уже клинический случай.       Литвиненко в ответ только коротко хмыкнул и уронил своё: «видимо, раскаивается в содеянном».       Поднял на него взгляд, тонко усмехнулся и добавил: — Ну а как иначе, Коль? Невинных офицеров — и под такой тюремный арест. Нечеловеческие, считай, условия.       …он явно имел в виду что-то другое.       И, увы, он даже догадывался, что именно.       Коле оставалось только понимающе усмехнуться, покачать головой и заняться своими делами — никто не любит, чтобы его слишком усиленно расспрашивали о чем-то личном и секретном (?), а лейтенант Литвиненко не любит этого вдвойне.       Политика невмешательства, полный нейтралитет — яро поддерживая чью-то позицию, рискуешь заплатить вдвойне и ввязаться в ненужный для тебя, дорогостоящий конфликт. Одновременно не стоит казаться слишком отстранённым и деликатным, отстранённость близка безразличию, а именно оно — антипод любой светлой эмоции, которую только можно выдумать.       …ему остаётся только надеяться на то, что никаких публичных разбирательств не будет; Алексей останется достаточно, как и всегда, впрочем, терпелив и снисходителен к чужим выходкам — Вите попросту станет скучно, и он перенаправит свою безграничную энергию на чуть более общественно безопасные мероприятия.       Они вдвоём слишком дороги для него для того, чтобы выбирать. (…Короленко в очередной раз задерживается до ночи. В целом, шанс практически стопроцентный — если случайно заглянешь в штаб-квартиру, за забытыми вещами или так, посидеть перед раритетным теликом, выбитым то ли дипломатией Раевского, то ли простой грубой силой Милюковой — командир взвода будет там. Возможно, он просто не торопится домой. Коля не уточняет — ему нужно проюркнуть в столовую, стащить оттуда бутылку с вином, которую он вовремя припрятал, и порадовать ожидающую у входа даму. Никаких кибернетических имплантов, слава Царице, Короленко себе не устанавливал, и никакие сверхтехнологичные датчики госпожи Седьмой из Одиннадцати не должны его обнаружить — но, увы, когда охлаждённое стекло наконец-то ложится в его ладони, а дверца холодильника беззвучно присасывается к корпусу, Алексей заявляется на кухню с кружкой, которая буквально сигнализирует о спасении. Ей крайне не хочется содержать в себе уже седьмой за день водянистый эспрессо, и она мрачно взирает на него сползшим, обесцветившимся рисунком, от которого остались только вялые огрызки чего-то зелёного. — Добрый вечер, — информирует его Короленко, вопреки тому, что часовая стрелка почти приблизилась к полуночи, и почти автоматически проходит к раковине, не поднимая взгляда — ни упрёка, ни вопроса, и за это ему большая благодарность, воз и маленькая тележка, и если нужно, ещё подкатит, главное, чтоб Алексей внимания не обратил, как он деликатно пятится спиной к выходу — не оборачиваясь, под мерный шум глохнущей воды из крана, Короленко любопытствует, пойдёт ли он на очередное чествующее какого-то чрезвычайно важного лошка мероприятие, где нужно будет пять часов простоять на ногах, имея возможность разве что ковыряться под ногтями да разглядывать окружающих. Самое ужасное — на мероприятии нужно будет гордо молчать, а он терпеть этого не может, и, скорее всего, не сдержится и всё-таки начнёт с кем-то талдычить под укоряющими взглядами Лизаветы, натаскавшей себя на идеально замершую улыбку на губах и благородно сложенные на талии треугольником ладони. Но Короленко нужно три человека, а иных кандидатур, в силу графика или внутренней распущенности, у него нет. Алексей бы пошёл сам — но ему на общее собрание командиров взвода, и события стоят внахлёст, как бы он ни пытался уместить два часа дороги в мифические пятнадцать минут — и отказывать ему не хочется, и соглашаться — тоже, и поэтому лейтенант Левитан убегает от ответа уже целую неделю. — Точно-точно, — словно бы вспоминает Николай, пальцами за спиной нащупывая дверную ручку. — Да, я проверю график… Сам понимаешь — конец сезона, май на дворе, сплошные дни рождения, свадьбы и похороны. — Мгм, — немногословно соглашается Короленко, кажется, не до конца ему поверив. …о том, что мероприятие прошло, он вспоминает только постфактум, заслышав, как Лизавета в разговоре с подругами одаривает парой не самых лестных комплиментов стоявшего тогда по её правую руку офицера. — Извини, — почти сразу же после этого, выгадав правильную минутку, сообщает он Короленко, устроившись прямо в проходе в его кабинет. — Я забыл. Это правда. Всё неприятное — с глаз долой, из сердца вон. Работает безупречно. — Я знаю, — коротко резюмирует Короленко, не отрываясь от записей. — Если ты не хочешь куда-то сразу — ты оттягиваешь до последнего, чтобы люди сами отказались. Ну, или в надежде, что проблема разрешится сама по себе. — Так обычно и случается, — со смешком отвечает Николай, опираясь плечом на дверную раму. — И не оттягиваю, а провожу ночи за длительными, искреннейшими молитвами, чтобы беда обошла меня стороной. К слову, надеюсь, подобная характеристика не зайдет в моё личное дело — по крайней мере, хотя бы не с ноги? — Я всерьёз над этим подумаю, — заверяет его Алексей, прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Возможно, прям в этом самом кресле он однажды и откинется, правда, уже в немного другом смысле. Короленко не выглядит расстроенным или разозлившимся: уголки губ у него приподняты еле-еле, словно бы говоря «так я и думал», но не разочарованно, безэмоциональной констатацией факта — позднее Литвиненко по секрету, не сдерживая смеха и ехидных комментариев, поздним-поздним вечером приглушённым голосом зачитает ему из собственных записей выясненную им откуда-то характеристику:       В силу стремления к эффективности лейтенант Левитан предпочитает избегать рутинных задач, одновременно проявляя себя особо ценной фигурой в сложных, требующих инициативы ситуациях. В вопросах распределения обязанностей предпочитается выбирать те направления, где его компетенции раскрываются наиболее полным образом, что способствует повышению качества результатов командной деятельности. — Особо ценная фигура в сложных, требующих инициативы ситуациях, — едва не поперхнувшись, цитирует Литвиненко, чуть не складываясь пополам от смеха. — Это как когда мы все слиняли с церемонии награждения Седьмого отряда, потому что ты решил сыграть с Васей в догонялки? — Не сыграть в догонялки, а провести тактические учения, — поправляет его Левитан, разглядывая записи в блокноте из-за спины и сложив локти на спинку дивана. — К тому же, ты сам к ним присоединился. — Я как «чрезвычайно бдительный офицер, характеризующийся стремлением видеть работу подразделения в целом, а не ограничиваться рамками собственной деятельности», просто не мог упустить из виду такое вопиющее дисциплинарное нарушение. — Именно поэтому ты Васю не догнал, а перегнал и побежал впереди. — Это было наглядной демонстрацией моей «склонности проявлять инициативу в вопросах, выходящих за пределы моих должностных обязанностей». — Ты за такое Алексею хоть спасибо скажи, — посоветовал ему Коля, щелкнув Витю по затылку. — И хватит уже «углубляться в процессы вне зоны установленных участков ответственности». — Тут сказано, что я в этом хорош, — почти жалуется на его душевные порывы Витя, чуть насупившись. На деле, глядя на то, как его друг украдкой улыбается, можно задуматься, что доволен он не только мягкостью собственного командира — но и тем, что, по сути, Короленко выделил именно то, чем Виктор больше всего гордится. Лучше б просто написал «лютая проныра», вот честно. Будь Коля на его месте, так бы и делал — красной строчкой сразу под печатью).       …стремление избежать неизбежного — действенный, но неэффективный защитный механизм.       Перед тем, как выйти наружу — в духе Марины, скорее всего, будет появиться минут за пятнадцать, значит, выйти лучше за полчаса, — Коля бегло окидывает взглядом своего погружённого в какие-то думы думные товарища.       …он не плохой человек. Если узнать поближе, то совсем нет — и близнецов в его отсутствие развлечёт, и в особо острых вопросах деликатность проявит, и в совсем уж лишнее лезть не станет, несмотря на общие склонности — и он правда добрый человек, отличный друг и крайне невыносимый сосед по палатке.       Зло во спасение или во имя справедливости — тоже зло, или всё-таки нет?       Слишком сложные вопросы, чтобы нагружать ими голову в сегодняшний день — он обязательно подумает об этом каким-нибудь завтра и повторит эту фразу ещё несколько дней подряд.       Всё проходит именно так, как и должно было проходить — хотелось бы сказать, что «задумано», но «задумываться» — не его прерогатива, пусть этим занимаются люди более сведущие: к тому же, лейтенант де Сегюр, похоже, относится ко всему чересчур серьёзно и спускается по горной тропке с таким нервно застывшим лицом, будто та ведёт не на пляж, а прямо в загс.       Не так, пожалуйста, скоро! У него большие проблемы с подписанием всяких бумажек, дислексия, близорукость и судорожный тремор, ничего личного — и если спросить его, зачем он вообще всё это устроил, то после череды крайне ловких увиливаний можно получить спокойное и краткое       «потому что это — весело».       В хорошем смысле слова. Весело угадывать, на какой раз из ста Марина всё-таки догадается о скрытом смысле слов, весело, свободно и легко чуть-чуть — самую малость! — флиртовать, глядя на то, как она то бросит на него притворно суровый взгляд, мысленно исчисляя годы тюремного срока за такие высказывания, то начнёт отворачиваться и что-то бурчать себе под нос, усиленно заменяя слово «свидание» так, будто бы оно было нецензурным;       ещё более весело наблюдать за тем, как Марина растерянно приоткрывает рот и саму же себя одёргивает, ещё не зная, что перебивать Муалани можно и даже нужно — девушка-серфингистка может не умолкать, наверное, даже рядом с давно спящим собеседником, а программку её рекламных акций можно повесить растяжным баннером от Свят-Софийска до Стадиона — и что-то всё равно не поместится.       Они познакомились случайно: пересеклись на редком поле боя, и Муалани, чьё имя он выцепил из чьего-то чужого обращения, показалась ему девушкой простой и лёгкой на подъём — вот она уж точно бы не стала держать зла за случайно подранное платье — ну, простите, ему как-то нужно было имитировать бурную деятельность, пока кто-то, как Наташа, крайне мрачно свалил в туман, а кто-то попросту прятался на ветке тушканчиком —       они пересеклись во время одной из его случайных вечерних прогулок, и тащившая куда-то гору ящиков Муалани на его предложение о помощи ответила таким бойким согласием, будто бы он ей был чуть ли не двоюродным братом.       Пройти он рассчитывал совсем немного, ожидая, что девушка ведёт свой путь к Стадиону — но они свернули влево, и под неугомонные рассказы гида он прослушал и прошёл целую незапланированную экскурсию. — Совсем уже поздно! — объявила тогда Муалани, задрав голову на затемнённый небосвод. — У нас, если что, есть, где переночевать — во-он там свободный одноместный номер, но есть ещё и… — Я быстро доберусь обратно, — пообещал ей Левитан, с любопытством оглядывая растянувшиеся впереди него лежаки, накрытые полосатыми полотенцами; позабытые на песке игрушки, утопавшие в дюнах, одиноко покачивающуюся у самого горизонта лодочку — удивительно спокойное для такого времени место. — Хм, — задумчиво среагировала проводница, проследив за его взглядом. — Но помощь просто так оставлять нельзя — в Натлане так не принято! Может, тебе фруктов в дорогу? — Не то, чтобы мне три часа обратно, Муалани. Тем более, ты попросту хочешь сделать меня жертвой ваших чрезвычайно агрессивных юмказавров. Дрожь берёт, как только представлю, как их воинственные мордашки… — И ничего они не воинственные! Если мы намажем тебя отпугивателем, то… — Не надо, пожалуйста, меня ничем мазать. После прослушивания рассказов о ваших ритуалах с… — Это было ужасно давно! И только в качестве исторической справки!       Недовольно фыркнув, Муалани поставила руки в боки и чуть надула щёки, явно не намереваясь выйти из этого разговора проигравшей. — У вас тут курорт, да? — уточнил он, и, получив согласие, загадочно улыбнулся.       Уговаривать проводницу пришлось недолго — примерно одну целую секунды, пока она сама не начала рекламировать ему все прелести и усиленно разводить на своеобразную премиум-подписку. — Два билета, — подняв указательный палец, пообещала Муалани, сверкнув глазами. — Я, конечно, ни на что не намекаю, но воды Амейалько входят в топ-5 мест для романтических вечеров с девушками. — Обязательно приду с парнем, — пообещал он бойкой проводнице, растерявшейся на мгновенье и тотчас же вернувшей себе крайне бодрый вид — дальше с её стороны уже начались такие расспросы вперемешку с признаниями во всеобщей любви и толерантности, что ему стало даже немного стыдно её обманывать. — Твои рекомендации подкреплены личным опытом? — невзначай уточнил он, перебив очередную лекцию о всепринимающем Натлане, и глаза проводницы чуть округлились. — Не-а, разве что индивидуальным, — пояснила она, поморгав и дёрнув правым плечом. — Заверяю тебя в том, что это нисколечко не умаляет их правдивости и ценности, такие дела. Хорошая, кстати, идея, надо будет как-нибудь привести сюда бабулю Ситли!       …он не совсем на это намекал.       Во время их занятия Муалани обмолвилась, что один из её друзей за нехваткой времени для встреч даже заявился к ней на урок — и следя взглядом за тем, как бережно она придерживает Марину за ладони, помогая ей встать на доску, он просто не мог не заподозрить этого друга в некоторых скрытых мотивах.       К тому же, заданный товарищ ему в тот же самый день и повстречался — пока лейтенант де Сегюр переодевалась из своего очаровательного купального костюма в не менее очаровательное комбо из чуть более приталенной рубашки и свободных брюк, привычных, видимо, столь официальным оперативницам — некий незнакомец заглянул к Муалани, судя по всему, чисто передать привет — и окатил его таким же ледяным взором, как и недавний мальчик-помощник их самого оптимистичного в мире гида — и вот, казалось бы, он не успел сделать им совершенно ничего плохого, но уже был занесён в кроваво-красную книгу врагов Натлана или ещё куда: всё, что буркнул ему темноволосый парень, состояло из недружелюбного и ёмкого: — Ты друг Лани?       Коля немного призадумался. — Лани?       Не то, чтобы он подумал о благородном животном, не распознав клички; за столь короткий период назвать кого-то другом — с другой стороны, дружелюбие из Муалани било ключом, и утверждение вряд ли можно было назвать ложным. — Лани, — повторил парень, чуть качнув головой и уставившись на него из-под пёстрой повязки, чуть съехавшей вниз и угрожающе прижавшей волосы прямо ко лбу. — Так её зовут друзья. — Да, я дружу с Лани. — Очень близкие друзья, — оперативно поправил мрачный представитель Потомков Крон, нахмурившись. — Очень близко дружу с Лани.       Ему стоило несоизмеримых усилий не заулыбаться во все тридцать два, наблюдая за тем, как Кинич прищуривается, оценочно окидывает его с головы до ног, сквозь стиснутые зубы процедив что-то о том, что Фатуи слишком успешно завоёвывают чьё-то внимание. — Не бурчи! — объявила тогда выскочившая у него из-за спины проводница, и символично, почти не касаясь, чмокнула своего товарища в щёку в знак приветствия.       Ай, Лани… Ну нельзя же так. — Коля очень достоин и внимания, и уважения, и доверия, и всего такого, — добавила она, взмахнув белёсой косичкой. — И, к тому же, мы же всё-таки союзники, да? — Сколько у тебя пообещали купить в магазине? — хмыкнул её заметно посветлевший друг, стряхнув что-то с плеча.       Муалани, подмигнув ему, засмеялась и потянула своего коллегу за локоть, что-то приговаривая ему по пути, и то ли выставляя репутацию Снежной в белом свете, то ли вновь пропагандируя активные водные виды спорта, удалилась.       Никаких покупок он не обещал, но всё равно намеревался сделать — за добро нужно было платить добром, и, почти не нарочно подведя Марину к прилавку, он сделал чрезвычайно заинтересованный вид знатока местных укулеле, пару раз брякнув по послушным струнам, а сам искоса проследил за её движениями.       Браслет, значит. Ей подойдёт, да и, к тому же, послужит хорошим напоминанием о местном курорте — но она отвлекает его внимание на простые, одноцветные заколочки, напоминающие те, которыми более скромные матери скрепляют непослушные, ещё отрастающие волосы своим подросткам — поддерживая её чуточку неловкую, но милую реплику, он предлагает ей самой зацепить одну из таких на его макушке и послушно подставляет голову.       Марина не торопится: наверное, немного стесняется, как и обычно, и легкая улыбка расписывается на лице, пока он разглядывает узоры паркета в «Легендарном и Самом Лучшем Иглобрюхе» — она ненароком дотрагивается подушечками пальцев до виска и скользит к уху, едва касаясь — и, как он отмечает мысленно, сняв перчатки.       Взгляд рефлекторно переводится в сторону её ладони, и он буднично уточняет, идёт ли ему — и, получив согласие, распрямляется и почти сразу отворачивается к стойке, украшенной вязью корявых цифр.       …красивый жест в своей естественности. Стоит взять на вооружение.       Марина объявляет о том, что это было подарком — и брови сами тянутся нахмуриться, но он лишь выдаёт ей должные благодарности —       подарок?.. (…сколько он себя помнит, ещё с самой школы люди обращали на него внимание. Можно признать за собой излишнюю скромность и рассказывать направо и налево о том, что подобного не было и в помине: но это же не является чем-то постыдным, что, в конце концов, необходимо скрывать. В «нравиться» самом по себе нет никакой грешности, и его с раннего детства вводили в недоумение насмешки над чьей-то влюблённостью — нет чувства легче и приятней, считай, доза эндорфина забесплатно, от одной случайной встречи взглядами или молвленного слова: влюблённость — это самый забавный и популярный аттракцион в людском парке развлечений. …кто-то проявляет её, пугливо пряча глаза и стараясь не встречаться с ним в коридорах, кто-то — напротив, подозрительно гневно взирая в его сторону и кидаясь неоскорбительными, но как будто возмущёнными нападками. …Светочка была их местной гордой отличницей: на биологии в старших классах её отсаживали на задние парты, потому что, несмотря на то, что профильным себе этот предмет она так и не избрала, она всё никак не прекращала сбивать настрой готовящимся своей всесторонней эрудированностью и тихо цокала, когда кто-то затягивал с ответом. Некоторые его коллеги называли её заучкой и множеством других обидных слов, вызванных, видимо, чувством собственной неполноценности или обычной детской жестокостью — но, как ему казалось, единственный её порок — лёгкое высокомерие в попытках оградить себя от нелестных комментариев и скромная нетерпеливость. Цокала и фыркала Светочка вовсе не от того, что до глубины души оскорблялась чужим промедлением — нет, ей просто самой очень-очень сильно хотелось дать на всё правильные ответы. …он решил возмутительно-бесцеремонно закинуть свои вещи рядом с ней, не спрашивая разрешения. Светочка наградила его взглядом искоса и, задрав нос, отвернулась, делая вид, что смотрит исключительно на преподавателя. — Как дела? — вполголоса полюбопытствовал он, штрихуя на полях тетради шахматные квадратики. — Спасибо, хорошо, — буркнула Света, тяжело выдохнув через нос. Немного помедлив, она добавила: — Твои? — В порядке, — почти что незаинтересованно ответил он, открывая учебник. Она замолчала; какое-то время они слушали учителя — до тех пор, пока он, качнувшись на стуле, не почти-что-случайно коснулся её плечом и оказался чуть ближе. Света решила не отодвигаться. Им раздали контрольные листы; он совершенно беззастенчиво наклонялся к ней почти что демонстративно, зная, что ему ничего не будет от Валентины Ивановны — мало того, что со своей близорукостью пятую по счёту парту она и не разглядит без микроскопа, так ещё и его доблестное пересаживание орхидей на прошлой недели ещё не оказалось забытым — Света беззлобно возмутилась, утверждая, что он бесстыдно у неё списывает. — Так и есть, — совершенно серьёзно признался он, чуть отодвинув руку на очередной строчке, и точно так же естественно соприкоснулся с ней уже предплечьями. — Без тебя я не справлюсь. …что ж, это действительно не было ложным утверждением. Света чуть поджала губы, но он заметил, как она держит спину чуть выше и убирает ладонь всякий раз после завершения ответа. Она была не против. …всякий раз на биологии далее он садился рядом с ней, на оставшихся предметах — с друзьями-мальчишками, и никогда не переходил ту черту, где пролегала серьёзность намерений. Она сама, словно бы невзначай, стала подходить и любопытствовать о состоянии дел его учебных, искусственно-разочарованно вздыхая и протягивая ему домашку с таким видом, будто делала ему непрошенное одолжение — но она улыбалась, когда он искренне благодарил её и продолжала первой проявлять инициативу. Она обращала внимание на то, что другие девочки оставляют на его столе какие-то записки, а особо активные и вовсе зовут к себе домой, но не говорила ни одного слова. Света тоже понимала, где пролегает незримая граница. …нравиться кому-то — не преступление. …знать, что ты кому-то нравишься — тоже. …но у этой истории явно есть продолжение. — Человек не должен быть целью, солнце, — рекомендовала ему мама, глядя своими миндалевидными глазами, кончики которых скрывались за махровыми, длинными ресницами. — Человеку лучше быть для тебя средством. — Я не думаю, что это очень благородная политика, — отвечал он, продолжая небрежно закидывать чуть ли не случайные учебники в портфель. — Тебя волнуют вопросы благородства? Она не упрекала; интересовалась почти вежливо, как какой-нибудь экзаменатор, и он знал, что она не осудит его ни за какой ответ. — Нет, без благородства я проживу, — честно признался он, закидывая рюкзак на спину. — Но…мне кажется, говорить так — всё равно, что бояться близости. Мама рассмеялась; ответ ей понравился. У неё была своеобразная тактика воспитания — допускать практически любые действия, а потом расспрашивать о них так, будто бы он пересказывал события в очередном романе — задавать наводящие вопросы, которые сами должны были привести тебя к правильным ответам; она никогда не навязывала свою позицию, но советовала только одно: не разбивать чужие сердца и никому не позволять трогать своё всерьёз. Перед Светой он не извинился, посчитав это чем-то натужным и слишком вдающимся в размышления: он отдалился от неё настолько деликатно, насколько смог, настолько постепенно и естественно, что то бы ни вызвало никаких огорчений и неуверенности в себе — и был рад видеть её счастливой с другим).       …подарки, в целом, в его жизни не были чем-то необычным.       Он умел принимать их и со сдержанной благодарностью, и шутливо заваливая вручающего тонной комплиментов, и искренне восхищаться, даже если подобранное оказалось не слишком верным — на удивление, ему не показалось, что за действиями Марины стояло хотя бы что-то, кроме чистого порыва души и стремления сгладить неловкость.       Это не задело его, но несколько озадачило.       …она была вежлива и приветлива, но то скорее можно было отнести к граням приличия; она продолжала смешно смущаться на любую едва-едва выходившую за рамки обыденного фразу — и абсолютно невозмутимо реагировать на что-то настолько в его глазах прямолинейное, что его это заставляло тихо усмехаться — и где-то в груди трепетало ощущение, что всё её поведение больше обусловлено особенностями её личности, чем его поступками.       Сложно объяснить, но, наверное, будь на его месте кто-то другой — скорее всего, она бы реагировала бы так же, просто из-за самого факта свидания, а не его подробностей — явление ничуть не оскорбительное и не обидное ни в коем случае, но любопытное.       Он не был уверен, нравится ли ей в романтическом плане — и не был уверен в том, что хочет ей понравиться.       Влюблённость — чувство прелестное по своей сути, и он готов испытывать его хоть по пять раз на дню, любовь — полна обязательств и обещаний, которые он не может дать.       Правда, с каждым прожитым днём его шансы на любовь до гроба только увеличивались, поэтому, возможно, он бы даже и не стал ей сопротивляться. (…как и следует настоящему джентльмену, он приблизился сзади, чтобы помочь ей отодвинуть стул — больше красивый жест, чем — оперативница невовремя среагировала, запрокинув голову, и он столкнулся с прозрачно-чистым, ясным мартовским небом в её глазах. Губы у неё потянулись в сторону неловкой улыбки, и ему показалось, что следовало распрямиться чуть раньше, чем он сделал это на самом деле. …?)       Его насмешило то, как агрессивно Марина разделалась с несчастной картофелиной так, будто бы шеф-повар не донёс ей желанного пюре, и она решила исправить ситуацию своими руками — он не скрывал улыбки, нарочно размыто отвечая ей на вопросы, и без того обвинявшие его в уклончивости — поймал себя на парочке неприятных воспоминаний и признал их недостойными упоминания, сведя разговор в более приятное русло — она начинает допрашивать его так, будто держит в руках табличку с дежурным, почти бюрократическим анкетированием, а потом чрезмерно забавно гордится тем, что уловила в его интонациях ноты совершенно отвратительной шутки.       Она разводит его на полную её декларацию — и сама же об этом жалеет, заливаясь лёгкой краской, будто бы они на каком-нибудь официальном банкете — желание подшутить над ней сильнее совести — или желания услышать, как тихо и скрытно, но счастливо она смеётся.       …ему в целом нравится, когда люди смеются. Лучше уж они будут преисполнены радостью, чем сожалениями. («Не все те люди, кого ты встретишь на своём пути, окажутся тебе приятными. Но приятный — не антоним полезного». К потолку тянется, извиваясь, тяжелый сизый дым, и кислород под ним оседает и прячется куда-то под диван: он прикрывает рот ладонью, тихо прокашливаясь, и кто-то — он не помнит даже имени — приветствует его грубым хлопком по плечу, и чья-то рука липнет к спине чуть-чуть ниже шеи, облепляя позвонки, и чья-то ладонь по-хозяйски ложится на плечо, и из чьего-то рта пахнет кислым привкусом алкоголя, смешанного с первой попавшейся под руку болотной газировкой. — Ребята, наш герой явился, — громогласно объявляет лохматый, черноволосый Артём, размахивая полупустой бутылкой, в голубовато-прозрачном стекле которой неравномерно бултыхается жидкость, и люди начинают подходить к нему, и люди окружают его, и кто-то — кучерявые волосы, короткая стрижка, новая стрижка — девочку зовут Жасмин, она со второго курса, раньше встречалась с Максимом, сейчас свободна, родители занимаются швейным бизнесом, есть сестра — как твоя сестра, Жасмин? тебе очень к лицу новая причёска — Жасмин обволакивает его руками за шею и прижимается чуть дольше, чем положено для обычной дружбы, и если быть внимательным, то обнимается она так далеко не со всеми, — её тянет за локоть подружка, целующая его в щёку — Мария, второй курс, факультет права, любит играть в бильярд и короткие глянцевые юбки, факультет права, значит — как прошёл твой экзамен, Мари? — ей нравится, когда называют на французский манер, яблочки щёк у неё покрываются легким персиковым румянцем и девушка щебечет ему что-то, что едва можно расслышать в общем гаме и суете; кто-то бьёт бокал или тарелку, кто-то кричит «на счастье», из соседней комнаты какой-то полуразличимый шорох, ему отдалённо знакомый — — Эта гнида опять меня завалила, — жалуется Мари, закатив глаза, и густо накрашенные ресницы достают почти до бровей, — терпеть сучку не могу. Он мягко усмехается. Твоя задача: поддержать, но никого попутно не унизить, ты — медиатор, ты — посредник, ты — всегда должен оставаться чистым, незапятнанным и неприкосновенным. — Родители, наверное, сильно ругались? — с заботой интересуется он, обмениваясь с кем-то рукопожатием — рука у товарища слегка влажная, и что это за субстанция, лучше даже не думать. — Предки заколебали, — скалится Мари, сужая взгляд и подхватывая его под локоть. — Пойдёшь с нами? У нас есть кое-что интересное. С Жасмин они обмениваются хихиканьем — Жасмин не слишком одобряет такие посиделки, но ей недавно в душу запал один из мальчиков этой славной плохой компании, и он не уверен, переменила ли она объект симпатии или попросту не определилась, но ради такой цели студентка готова немного потерпеть чуть более развязные предпочтения своей лучшей подруге. Он их не осуждает. И не поддерживает. В разрезе каждого гнилого торта — всего лишь несчастные люди, которые хотят, чтобы ты выслушал их историю. Они все ищут в нём слушателя. Это нормально. Это то, что нужно людям. Артём, недавно избивший двух первогодок, страдал от побоев собственного отца и на задворках улиц шныряется только для того, чтобы не приходить домой; Мари подвергалась, по слухам, сексуальному насилию и долгие часы проводит в душе, соскребывая с себя фантомные остатки чужих прикосновений — он сказал ей, что где-то в течение шести-семи лет «все клетки нашего тела полностью обновляются». Он ничего не добавлял, но Мари улыбнулась кем-то из прошлого и сказала, что будет ждать. Егора вырастили избалованным; его родители очень долго пытались зачать ребёнка, а при успешной попытке решили задавить его собственной заботой; он преуспел и наловчился в способах ухода от чужого надзора и сейчас, пожалуй, взломает любую правительственную программу, если ту не успели защитить как следует — кажется ироничным то, что его отец работает на защитных серверах Седьмой из Одиннадцати. Несчастные люди делают несчастными людей, а монстров рождают монстры. Всё в пределах разумного. Кто-то за стенкой издаёт недвусмысленные стоны, кто-то хвастается тем, что именно испытал на собственной шкуре в какой-то Архонтами забытой универской подсобке, выдыхая и запрокидывая голову — кто-то кладёт ему голову на бедро, и чужая речь льётся и журчит неразборчивым потоком. — Уединимся? — предлагает Мари, и он качает головой, поднося ей стакан с водой. Он отпрашивается ненадолго, не уточняя, в уборную он или на улицу: его провожают подначивающе-ожидающие восклицания и беспрерывное щёлканье телевизора, заикающегося от частой смены каналов. Никотина в лёгких больше, чем кислорода, а нужно ещё больше, и ещё больше, пока голова на закружится. Все они зависимы, кто-то меньше, кто-то больше, кто-то полегче, кто-то потяжелее, он не святой и никогда на эту должность не записывался. «В нашем мире важнее всего не чувства, статус, титул, деньги или власть — важнее всего связи. Но, мой милый, постарайся, чтобы они обеспечили тебе всё, мною названное». Связи — слово неопределённое и текучее, и он до сих пор толком не может определить, что из него вылезает. Кроме, конечно, дополнительных уровней головомойки. Возможно, сказанное подразумевает, что ему нужно много контактов: ему нужно много людей, к которым стоит обратиться в случае чего, много друзей, что пригласят его на свои празднования, на которые он подберёт самый индивидуализированный и подходящий подарок, что им запомнится и что их обрадует — похоже на игру в бесконечный конструктор. Чем больше у тебя деталей, тем больше новых можно прицепить, и это не бесконечно тянущийся поезд — это аморфное нечто, распластавшееся кляксой, тянущейся ввысь, вниз, вправо, вбок — сколько нужно связей человеку, чтобы назвать их достаточными? Ответ, как предполагает Николай Левитан, достигает бесконечности, как и количество денег, выброшенных на чересчур пафосный никотин. Табак поддерживает имидж. К слову, курение — один из простейших способов человеческой коммуникации, и он не знает, в первую очередь придумали его всё-таки ради расслабления или мимолётного наслаждения — или всё-таки придумали хороший концепт того, как красиво стоять в изящной позе, при этом не имея в голове ни одной дельной мысли. С вершины элитной имперской высотки на него жадно взирает столица сотней мигающих внизу глаз. Конец рабочей недели, неудивительно, что так много людей решили отдохнуть — сизые перья пепла отправляются вниз, потому что ближайшее нечто, что можно было бы использовать для отходов, выглядит настолько переполненным, что даже мусорка близ самой используемой трамвайной остановки с ним не посмеет соревноваться. У курения есть один большой плюс — и его называют возможностью вовремя удалиться под благовидным предлогом, когда ситуация чересчур накаляется. Это — его пятое мероприятие за неделю. У Амелии был финальный этап отборочных в команду для волейбола, а ещё у неё папа работает в МИДе, и ещё он свёл её с одним из знакомых, у кого мать была прославленным стоматологом, а ей очень уж хотелось исправить совсем уж незаметную щель между двух передних зубов — так, он отвлёкся; важное мероприятие, важное мероприятие, важное мероприятие; — потом его позвала Настя Л., отличать от Насти В. и Насти Р., а ещё от Насти Р-В., и, кажется, там был совместный поход в недавно открывшийся кинотеатр, потому что привезённая из Фонтейна лента оказалась настоящей сенсацией, а он отказывал им уже трижды, а трижды — достаточное число для того, чтобы на него обидеться; что-то ещё произошло в среду, а что-то — в четверг, но в голове осталось только то, как он мило извинялся перед Марией Георгиевной за седьмое опоздание за семестр. Седьмое получасовое опоздание. Ничего страшного: он вовремя навострил уши, пригляделся и заметил, с каким трудом она достаёт маленькую лейку, которую скромно и ото всех прячет на самом верху шкафа ради того, чтобы строгий Устав позволил ей сохранить на подоконнике пару несчастных фиалок, и так загибающихся от величия студенческого соображения — и украдкой поинтересовался, не мог ли он с этим помочь. Одно из многих правил зовётся «компенсацией». Так, в очередной раз неосознанно свалив на голову президента Студсоюза ещё горсть пепла и неприятностей, он заглядывает к Короленко не только для того, чтобы чуточку подшутить — но и незаметно разглядеть на столе объявление о волонтёрском наборе, который требуют закрыть любой ценой, но только бесплатно — и неудивительно, что желание, что должно было пылко разгореться в сердцах активистов, затухло как-то быстро, как свечки на торте — в его речах волонтёрство становится настолько привлекательным, что его можно было бы разыгрывать в лотерее, и за каждый билетик бы в ней дрались — и умудряется никому из них ничего не обещать. Список у Алексея закрывается за сутки. Это называется «правильной подачей». Инга Невинская — видная дама, и видно это с расстояния руки, вытянутой на двести метров, если бы руки могли так вытягиваться: к ней нужен совсем иной подход, и простым задабриванием тут не обойдёшься — нужно ей запомниться и нужно отличиться — и можно делать это даже не в самом хорошем ключе. Они в разных академках, и совместные активности тут ограничены: но можно заметить её увлечение спортом и пригласить на шуточную баскетбольную дуэль — Инге будет приятно выиграть, но не со слишком большим отрывом; ей явно по душе серьёзная конкуренция. Нужно пошутить про то, что ей поддался — дама, как-никак, — а Инге такое не нравится, Инга хочет реванш. На следующей неделе — конечно. За это время он успеет помаячить у неё перед глазами ровно настолько, насколько нужно для того, чтобы к нему привыкнуть. Это называется «стратегическим подходом». Никак это, на самом деле, не называется. И ничего из описанного не выходит у него осознанно: вместо того, чтобы обзавестись, как говорит мама, множеством связей, он тратит своё время на то, чтобы собрать очередные подписи для очередного мероприятия: опять на Короленко свалили всё, что только можно было свалить, и ещё сверху докинули, и вот он, доблестный посланник, неофициальный трудяга Студсоюза, натаптывает третий круг по лестнице, добивая сотую строчку в списке. Он задержался ради этого в Академии на целых два часа, которые можно было потратить на терроризирование собственной семьи нарочито отвратительными этюдами на гитаре. Кошмар. Вселенская несправедливость. Он убеждает себя в том, что это рационально и с заделом на будущее — когда Коля с гордостью укладывает перед Короленко полностью заготовленные списки, плечи у того облегчённо опускаются, и смотрит Алексей на него с искренней благодарностью и даже каким-то проблеском надежды на светлое будущее. — Большое тебе спасибо, — откликается столь высокопоставленное лицо, и вот тебе момент — протяни руку и возьми, что тебе нужно, — но когда у него любопытствуют, чем ему помочь, Левитан не находит правильного ответа. — Да я сам со всем разберусь, забей, — фыркает он, похлопав папкой по столу. — Накапливаю твои долги. Одним днём приду — и столько попрошу, что ты сам расстроишься. — Хорошо, — с улыбкой на губах соглашается Алексей. …ну и как тут просить что-то у человека, а? Дубль два, мотор, съемка: Инга Невинская не просит, а требует у него явиться на чрезвычайно важное мероприятие. Чрезвычайно важным мероприятием оказывается примерка платья на свадьбу её мачехи с отцом соответственно: Инга вертится в примерочной, негодуя на ненавистный ей бежевый дресс-код, отпугивает зазевавшихся консультантов и повисший на перекладине на всеобщем обозрении бюстгалтер её нисколько не смущает. — Это — дерьмо, — то ли спрашивает, то ли утверждает она, выставив руки на боки и повертевшись перед ним в чересчур девичьем, по его личному мнению, платьишке до колен. — Больше похоже на деревенский сарафан, но, по сути, ты недалеко ушла от истины. Она пропадает на пару минут, небрежно швырнув платье прямо ему в руки, и он коротает ещё полчаса под реплики «больше пойдёт тебе», «у моей бабушки такое в шкафу ещё с её школьных лет валяется» и «Семеро, да кто ж такое вообще придумал». Его заблуждавший взгляд приковывает длинное платье-комбинация молочного цвета: достаточно сливочное для того, чтобы не спутать с белым, и достаточно вытянутое для того, чтобы подчеркивать стройную, высокую фигуру Инги — его выбор удостаивается молчаливого «хм». О-о, это грандиозная победа. Настало время выдумать впрок какую-то просьбу — может, даже и обмолвиться под конец вечера, чтобы на волне благодарности уломать даже самую непоколебимую Ингу — но она, поворачиваясь, показывает ему изогнувшийся вниз уголок губ и обеспокоенные глаза, и Николай Левитан знает, что разведут снова его — ненамеренно, но всё же. — Я не знаю, хочу ли я туда, — тихо признаётся Инга, и этот момент — хрупкий и искренний, недолговечный, как утренняя роса, и всё, что он может — дать ей время и внимательно слушаться. — Выбор моего отца, всё такое, но… Он сочувственно кивает, предлагая ей продолжить: Инга садится рядом, вздыхает и, глядя в пол, пересказывает ему кусочками печальную историю очередной печальной семьи. Все счастливые семьи счастливы одинаково, да? — Не знаю, смогу ли называть её матерью, — завершает она, подтягивая колени и складывая на них голову. — Хорошая женщина, ничего такого, никаких тебе зверств из сказок. Даже и обижаться не на что. — Но ты ничем и не обязана, — подсказал Левитан, кинув в её сторону ободрительный взгляд. — Ты, прости, хоть и юная, молодая и цветущая, но не маленькая девочка. Если тебе не понравится — ты сможешь с ней даже не пересекаться. А дать шанс человеку, думаю, можно всегда. Ты же не клянёшься называть её своей мамой одной только приветливой улыбкой. Инга скалит зубы в угрожающем оскале, видимо, наглядно демонстрируя все возможности своих «приветливых улыбок». — Да, наверное, ты прав, — на тяжелом выдохе резюмирует она и почти тычком перекладывает голову к нему на плечо. — Если не понравится — так и скажу: сучка ты драная… Он успокаивающе погладил её по голове, и Невинская что-то недовольно зафырчала. (судя по тому немногому, что он успел увидеть, увы, но мачеха Инги успела принять её собственной дочерью). Дубль три. В списке возможных студентов для кураторства гипотетически весьма привлекательный кандидат: и он сейчас говорит не о внешности, хоть и её готов с чистой душой и чистой совестью заценить, но и о фамилии. Многообещающей фамилии. Хоть с одним-то пунктом из трёх у него должно срастись: он инструктирует Владимира Разумовского по поводу множества нужных и ненужных вещей, в основном ненужных; он заглядывает к нему пару раз после пар, удостоверяясь, что тот в порядке, и с удивлением для себя обнаруживает, что подозреваемый богатенький сынишка скорее смахивает на не совсем типичного ботана, чем на избалованное дитя. Забавно. Либо родители очень потрудились над воспитанием, либо они очень сильно в нём провалились. Владимир редко задаёт ему вопросы по академической теме: то ли сам разбирается, то ли ему в этой сфере не очень-то и доверяет; Коля, когда выкрадывается свободная минутка, подкидывает ему где-то случайно выловленную информацию о конференциях и всяких мероприятиях — на музыкальные его новый знакомый смотрит с особым интересом, но почти никогда не заглядывает. Селестия его за ногу дёрнула пообещать, что за участие в симфоническом оркестре даются дополнительные баллы при распределении: разумеется, выяснивший-таки истину Разумовский не преминул при удобном случае уточнить, не хочет ли Николай пояснить за базар. Николай пояснять за базар очень не хотел, но пришлось: виновато улыбнувшись и разведя руками, он посмотрел куда-то в угол и сказал, что в деканате, видимо, опять наобещали с три короба и в итоге забыли — Разумовский поверил ему слишком быстро и слишком просто. Он даже не показался ему возмущённым подобным предательством, просто принявшим ситуацию, как есть, даже искренне поблагодарившим «в любом случае, за возможность» — и он не удержался. — Но ты же хорошо играешь, — сорвалось с языка, и Владимир вопросительно приподнял брови, словно бы любопытствуя, а какое его до этого дело. — Я заглянул на огонёк, слушал, восхищался, прослезился и даже позаимствовал платок у милейшей дамы по соседству. — Да-да, — сухо прокомментировал Владимир, почти от него отворачиваясь. — Рад, что у тебя всё сложилось. …да нет. Ну только не говорите ему, что — небеса ниспослали его на ещё одну каторгу, и вместо того, чтобы отвисать на каких-то надуманных роскошных тусовках, которые его воображение даже не потрудилось нарисовать, он оказался в шаге от того, чтобы задавать совершенно ненужные и обременяющие его же самого вопросы. Не задавай никаких вопросов, Коля. Не надо. Ну вот отпусти на все четыре стороны в свободное плаванье, тебе-то какое, действительно, дело — — Неудачи на любовном фронте?.. …как же зря он это ляпнул. Нет, совсем не оттого, что ему присели на уши или как-то на него обиделись: Разумовский деликатно послал его нахер, ничего не прокомментировав более, и иного подтверждения ему было не нужно. Не авторитетный представитель студенческих войск, а чересчур ответственный и замученный студент, мотающийся по подработкам и не успевающий ничего, кроме учёбы и работы, до такой степени, что Николаю становилось по-настоящему страшно; не волевая командирша, раскидавшая всех по местам и постам, а девушка, что настолько старается быть сильной в глазах окружающих, что забывает позаботиться о своих слабостях; не сынок богатенького предпринимателя, а недолюбленный, до болезненного целеустремлённый парень, которому слишком сложно говорить о себе. Когда ты начинаешь видеть в людях людей, ты не можешь не относиться к ним по-человечески, а он, увы, принимается за это дело почти мгновенно. Он потратит куда больше времени, помогая им самим, нежели чем принимая помощь, и он нисколько об этом не пожалеет. И он снова наступит на те же самые грабли, прекрасно осознавая, что делает; он подберет под крыло двух несмышлёнышей, то и дело рвущихся на поиски неприятностей; он свяжется с самым, наверное, противоречивым журналюгой в истории своей жизни и признает в нём лучшего друга; он вступит по его же неловкому, скрытному приглашению в Первый отряд, и там он найдёт до улыбки наивного, очаровательного северного принца, далёкого от своего титула настолько, насколько и от дома; бухтящую на него медсестру, что спасёт ему жизнь, наверное, не раз и не два; лично познакомится с той, что уже давно знакома ему по обрывкам нехотя выдаваемых признаний; с удивлением обнаружит в маленьком урагане, стремящегося встряхнуть всех в романтическом дворцовом перевороте девочку, что вытрясла из Короленко больше нервов и улыбок, чем он сам; не раз и не два попытается обелить своего товарища перед строго-суровой шатенкой с самым угрожающим голосом на свете; выучит много-много народных мудростей от бухтящего замкомвзвода и много-много народных присказок — от их кухарки; напугает новенькую, шугавшуюся его первые полмесяца; поиронизирует над тем, как их местный позабытый герой-любовник в очередной раз напыщенно похвастается своими успехами, получив всеобщее неодобрение; разделит смену со своим болтливым напарником, узнав про его семью больше, чем стоило бы, получит немало шуток в спину от вороватой оперативницы со специфическим акцентом и — и, получается, пригласит на свидание её самую недогадливую подругу. Улыбка другого — самая ценная валюта. — Мам, — абсолютно серьёзно и чуть обиженно заявляет Коля, вернувшись домой поздно-поздно и встретившись с ней в коридоре. — Ты уж прости, но все советы твои по поводу связей — херня полнейшая. Мама звонко, по-особенному звонко смеётся: звук не вырывается наружу, а остаётся внутри и сопровождается то ли глухим, грудным придыханием, то ли усмешкой; она довольно любопытствует: — Завёл много друзей? Аргх. Любительница загадок. Местные цари Сумеру, судя по всему, мечтали бы заслужить себе в прислужницы такую коварную жрицу. — Да, — сухо и притворно-негодующе отвечает Коля, зашвыривая пиджак на спинку кресла. — Грандиозно много всяких проблематичных друзей. Мама прищуривается и по-доброму пожимает плечами, словно бы извиняясь, и вытягивает ноги на то кресло, куда он только что собирался присесть. — Быть циничным — значит защищаться от мира, — посерьёзнев, заявляет она, словно цитируя очередную прессу. — Я бы, возможно, и хотела бы, чтобы ты, мой мальчик, был злобным-злобным, коварным эксплуататором! Как говорится, даже у последних негодяев есть любящая их семья, а плохим людям на нашей земле живется многим легче. Она отпивает из бокала насыщенно-оранжевый, свежевыжатый сок и картинно вздыхает, не пряча удовлетворённо приподнявшихся кончиков губ. — Но, увы, вместе с моей природной красотой тебе передалась ещё и моя пагубная привычка любви к людям. Я не желала тебе зла — но лишь желала оградить тебя от него. — Да я как-то сам разберусь, — уклончиво откликнулся он, сдвигая её ноги с кресла. — У тебя ограждения какие-то хлипкие. — Строитель из меня никакущий, — соглашается мама, хихикнув. — Помню, захотела переделать нам кухню… О да, он помнит. Маме наскучила голубовато-белая плитка, и она решила, что все они отныне должны жить в тропическом веселье: она отколупала всю облицовку самостоятельно, невзирая на протесты отца и достаточное количество денег для того, чтобы поручить эту работу кому-нибудь другому — на этом её дизайнерские потуги закончились, и они ещё три месяца жили, как на раскопках, под долгими заверениями в том, что никакая помощь ей не требуется. — Хорошие друзья? — внезапно спрашивает мама, приподняв в ожидании брови. …да, хорошие. Лучшие из тех, кого я мог найти).       Следующий пункт назначения — хрупкая, уединённая пещера, расписанная детьми моря сверху донизу, как обмолвилась Муалани — каждый оставил свой вклад, и шкрябать на стенах «здесь был Вася», увы, строго воспрещается —       проводница объясняла, что к сталактитовым выступам подвязали искрящиеся цветочные гирлянды, к которым любят подплывать ищущие нектар тли, и вот тогда всё место озаряется невиданным блеском —       Марине наверняка придётся по душе. Нельзя точно обернуть это в слова, но у неё, как он подозревает, есть склонность к какой-нибудь тёпло-летней тематике, не слишком замудрённой, навевающей мысли об отдыхе и отпуске — (…оперативнице удивительно бойко удаётся удерживаться на доске, и он даже отвешивает ей парочку скромных комплиментов. В один момент его даже стряхивают в воду, и та пробивает пазухи, оставляя в них и на языке шипяще-солёный привкус, но он даже не пользуется возможностью шутливо поворчать по этому поводу. Это не в его стиле. …хотя она всё делает искренне, наверное, впервые он слышит самый откровенный и честный смех, когда ей удаётся кувыркнуться под водой и вынырнуть с самой счастливой улыбкой на свете. …он излишне долго задерживается на ней взглядом).       — так что что-то в духе праздничного шалаша где-то под каменными сводами придётся ей по нраву.       …правда, вместо изящных украшений на земле — только освежеванный труп, вместо толпы народа, что должна была их там настигнуть — отдалённый, удаляющийся от побережья, задыхающийся бег и пара пропущенных тактов сердцебиения.       Мальчишка, чьё имя он чётко помнит, когда-то отвлекался и постоянно норовил сойти с пути, бахвалясь собственными попытками в гимнастические этюды —       теперь он лежит у него на руках, и из его утробы доносятся хриплые, булькающие звуки.       (ты мог бы быть побыстрее).       Потолок трескается, и, задирая голову, Николай замечает, как сеткой по нему расходятся углубляющиеся зигзаги, и жестом призывает Марину скорее покинуть этот несчастный объект культуры.       …хотелось бы сказать, что дело в каком-то одичавшем скорпионе, принесённым ужаснейшим ураганом на территорию Натлана, но у них достаточно сведений, чтобы решить иначе: перед ним раскидываются взволнованные волны, вздымающиеся на дыбы.       Море жадно глотает небесное зарево, слизывает элементальные вспышки с горизонта и купается в багровом пламени, растекающемся, как керосиновые масляные пятна, по бьющемуся в агонии прибою.       Море горит. Тягучим и густым фиолетовым затягивается, как плёнкой, от берегов к центру, и обломанные остовы плотов и наводных сооружений купаются в кроваво-красном бульоне, смешиваясь с обрывками чьей-то одежды и плоти; море горит, от него несёт удушьем и пеплом, и он прикрывает рот ладонью, озираясь в поисках хоть одного нетронутого озёрца —       оно маячит на востоке, миражный ореол, нетронутая земля в пятнадцати минут шага и в пяти — сильного бега; если очень постараться —       если сильно постараться, то они успеют. Успеют, обязательно, несомненно успеют.       Альтернатива — маленькая, обводящая пещеру тропка, своеобразный путь отхода, круговой, но надёжный путь. Относительно надёжный, насколько слово «надёжность» вообще применимо к текущей ситуации.       Ребёнок на его руках, тот самый, сильно его невзлюбивший, ещё теплый и ещё дышит — это два единственно положительных факта, которые он сможет назвать.       …скорее всего, он умрёт, и Левитан это прекрасно понимает. О ребёнке ли это или о нём самом — давайте опустим подобную информацию.       Сглотнув, он закрывает глаза и натягивает на лицо многообещающую улыбку. — Возьмите, — и Марина, осторожно шествовавшая за ним, растерянно вытягивает руки, но не до конца, словно бы не совсем понимая, что от неё требуется, — донесите его до ближайшего опорного пункта у Потомков Крон — он должен быть совсем недалеко, у подножия. За двадцать — пять минут доберётесь.       Чересчур серьёзный тон для него, но ничем иным руководствоваться не остаётся.       Окровавленный свёрток он передаёт оперативнице в руки, и та инстинктивно мягко прижимает его к себе, непонимающе морщась. — Простите, а вы?..       Он обнажает зубы в усмешке и легко хлопает её по плечу, отчего Марина вдруг легонько отшатывается. — Я забыл заплатить.       Она поднимает на него неверящий взгляд исподлобья, переводит его на еле сопящего Чико и обратно, переступив с ноги на ногу. — Пиро Агенты всегда платят по своим долгам, так уж заведено, — Левитан, словно извиняясь, пожимает плечами и отводит взгляд. — Говорят, если мы останемся кому-то должны, нас по пятам будет преследовать неудача, и стоит ей семь раз наступить на нашу тень — не миновать большой беды.       …у разных отрядов Фатуи есть свои поверья, и он не особо осведомлён о тех, что ходят в кругах оперативниц — он понятия не имеет, сколько версий у известной поговорки, но она не обещает ничего хорошего при просрочке долга — варьируется только степень наказания.       Он к суевериям абсолютно равнодушен, кроме тех случаев, когда они позволяют наступить другому на ботинок или дать хорошенький подзатыльник, и таких он готов выдумать или найти немало —       но сейчас ему нужно выдумать хотя бы один повод для того, чтобы поскорее отправить Марину за пределы этого будущего кладбища. — Вы забыли заплатить? — с недоверчивым, почти нервным смешком уточняет оперативница, нахмурившись. — Прошу простить, что я не понимаю, быть может, всех повадок — — Чем дольше вы задерживаетесь, тем меньше шансов на его выживание, — он кивает головой в сторону неподвижного мальчишки. — Вам лучше поторопиться. — Мне жаль, но я не уверена, что он всё ещё — — Он жив.       Пять букв, два слова, небольшая ложь.       Он понятия не имеет.       Ему не хочется об этом думать — если передать Чико в руки лекарям, можно не дожидаться результатов, можно исчезнуть за дверью за считанные доли секунды и никогда больше не появляться, тем более, в пылу сражения это будет более, чем обоснованным — (…третья дверь за день. Молодая девушка, с локонами, завитыми только справа, открывает ему дверь и хихикает, извиняясь за свой неприглядный вид — говорит, к ней со дня на день вернётся жених, и они сыграют красивую-красивую свадьбу на Невском проспекте, и Левитан узнаёт в девушке свою бывшую знакомую: учились ведь в одной параллели, однажды даже вместе на лекции играли в морской бой, коротая нудные часы — не сыграете вы свадьбу, и не будет никакой прогулки на Невском, знаю это пока что только я; она протягивает руку за письмом, и в её взгляде читается что-то, отдалённо похожее на узнавание. Вручать похоронки знакомым тяжелее всего — он бы предпочёл никого на этом свете не знать, если бы смог так жить — округлив глаза, она неуверенно зовёт его по имени. Что-то внутри гниёт и разлагается, словно под взмахом одной неосторожной спички. Примите мои соболезнования. Мне жаль сообщить вам, что…)       — если не знать о смерти, можно притвориться, что её нет. Говорят, убежать от правды невозможно, но всё на самом деле зависит от того, насколько ты быстро бегаешь. — Пожалуйста, — повторяет он, ободряюще поглаживая её по предплечью. — Я совсем скоро вернусь, обещаю.       …пять слов, двадцать пять букв, одна маленькая ложь.       Марина окидывает его сомневающимся взглядом, и он показывает ей пальцем на запястье, имитируя тикающие стрелки часов — собравшись, оперативница быстро кивает и, бросив на него последний беглый взгляд, разворачивается и быстро переходит с шага на бег.       …хотелось бы, чтобы мальчик выжил? Да, несомненно. Но этот вопрос не так критичен, если он позволит Марине покинуть эту территорию поскорее.       То, что он видит вокруг, больше похоже на обглоданное хищниками пепелище. За считанные минуты, за пару десятков шагов вниз, к пещере, и обратно — солнечный курорт превратился в еле-еле узнаваемые руины; уложенная дощечками дорога, что привела их сюда, оказалась раздербанена на куски, и разорванные верёвочки ограждений, путаясь в разноцветных флажках, захлебываясь, тонут в море.       Сфокусировать взгляд на главном оплоте Народа Родников сложно: глаза застилает едкий, пощипывающий дым, и сквозь него видна только грязновато-тёмная и буро-рыжая шерсть мечущихся по кругу хиличурлов, обуянных фиолетовым туманом.       Одним движением лезвия он освобождает свою рубашку от примерно половины рукава — присаживается, и ткань ныряет в воду, напитывается и стекает вниз — у самой пещеры ручеек ещё чистый, но дальше о такой щедрости можно будет позабыть: он прикладывает обрывок ко рту, вдыхая кислород вперемешку с влагой —       воздух отдаёт медным, металлическим привкусом, будто прямо через него только что молнией провели электричество.       Отплевавшись, он бросает ненужную тряпку на землю и, осторожно переступая, крадётся вперёд.       Остриями копий торчат обломки беседки в ресторане, где они только недавно ужинали. (…Марина сказала «кажется, вы немного подстраиваетесь под то, что мне понравится» — сказала ещё с таким виноватым видом, будто она сама его и заставила; отвела взгляд и продолжила терзать несчастную салфетку так, будто бы хотела слепить из неё идеально круглый ком, а та всё не поддавалась — он улыбнулся и дал непринуждённый ответ, который вырвался наружу прежде, чем его успели обдумать: вообще, обдумывать что-то — такая себе затея. Плыви по течению, говори первое, что придёт в голову, потому что в голову всегда приходит самое лучшее — в каждой шутке только доля шутки, и «для вас я буду кем угодно» — не исключение из правил. Скорее самое естественное, что он может делать в своей жизни. Спросите его что-нибудь о характере — и будет сложно определить что-то, кроме самых базовых функций. В конце концов, зеркало напротив зеркала показывает только бесконечно длинный коридор).       Сейчас на месте их столика — только смятая гирлянда из бумажных рыбок, лежащих друг на друге так безвольно, будто они всерьёз захлёбываются от недостатка кислорода.       На месте бунгало, смешно покрытого соломенной шляпкой крыши, только полукруг, остов стен, обглоданных по краям. (…лейтенанту де Сегюр нельзя было отказать во вкусе. Признаться, сам для себя он сделал ставку, рассчитывая на водолазный костюм — и даже заготовил на этот счёт парочку шуток — не то, чтобы их пришлось выдумывать специально — они сами заявились в его голову, протаранив все хлипкие моралистские дверцы. Первое, что нужно отметить, когда встречаешь девушку в новом амплуа — то, как ей к лицу новый образ. Избегай банальностей, присмотрись к тому, как человек чувствует себя, не акцентирует ли внимание на чём-то, вроде декольте или украшенных рукавов — определи градус стеснения и подбери самый подходящий вариант. Нет ничего проще. …почему-то он не сказал по этому поводу ничего. Самого себя в собственных же глазах оправдать смешно — не хотелось звучать избито, воздержался от того, чтобы ещё раз увидеть забавный ступор, который Марина ловит на каждой третьей фразе — когда он остался в одиночестве, смутно-неопределённое чувство закралось в солнечное сплетение и устроилось чуть правее сердца, осев неприятным дымком. …а правильно ли он поступает?).       Даже мостика, по которому их провёл юный экскурсовод, больше нет — он расколот надвое, и одна из досок, удерживаясь креплениями только с одной стороны, подпрыгивает в воде так, будто бы боится окончательно утонуть.       Этого пути назад больше нет. Нужно искать другие варианты.       Ему нужно всего лишь удостовериться в том, что Муалани в порядке, и закрадывающееся изнутри чувство талдычит ему, что дело так просто не закончится; нужно быть дураком для того, чтобы поверить, что героиня Натлана бросила своих.       Пригибаясь, он перепрыгивает на утопающий в взбудораженном море клочок земли и на секунду жмурится, ослеплённый почти флюоресцентной вспышкой.       По компасу на запад, на девять часов — две вытянутые, непомерно непропорциональные фигуры, закованные в угловатые доспехи: один из них, встав на одно колено, совершает такой стремительный переворот в воздухе, что зрению не под силу зафиксировать мгновенно — и, упустив свою цель, даже как-то галантно вновь кланяется, словно бы исполняя старую, почти въевшуюся в мысли привычку.       Тот, что носит на себе светящиеся, перетекающие внутри себя наручи, делает два быстрых выпада — два лезвия, разносящиеся брызгами, крошат напополам одно из сооружений, и под его обломками, кажется, кто-то неразличимый слабо шевелится, затихая и прячась под разрушенной крышей.       На секунду в нос бьет серный, разъедающий запах, и Левитан непозволительно быстро отвлекается, прижавшись спиной к одному из торчащих из-под воды обломков несущих стен, прищуриваясь и всматриваясь в окружающие их острова.       Хиличурлы. Обычные, заражённые Бездной хиличурлы, сеющие вокруг себя пожар, искорками разлетающийся от их воспламенившихся дубинок, разбрасывающие по округе взрывных пиро-слаймов, и, видимо, воспринимающих всё, как по-детски жестокую игру в вышибалы.       Вот один из них пытается совершить подачу в сторону споткнувшейся девчушки — раз, два —              сглотнув терпкую слюну, Левитан закрывает глаза и ощущает неестественный холодок на спине.       …по кромке воды расползается плотная корка льда, и по ней ползут, как змеи-ищейки, белёсые полосы.       Значит, Вестников двое — тех самых двух элементов, которые, как назло, ему наиболее противоположны.       Столь пагубное совпадение и трагичный символизм не означают, что он должен вмешиваться — юркнув в тень, Николай Левитан выдыхает и опускает плечи, мягко переступая вперёд — до магазинчика серфингистки рукой подать, и, быть может, он найдёт там какие-то следы её пребывания — быть может, смутная надежда на то, что она решила отсидеться или связаться каким-то мифическим образом с гипотетической подмогой не так уж и бессмысленна, как ему может казаться —       снаряд, напоминающий резиновый шарик, наполненный водой, вдребезги в ошмётки разбивается об одну из досок с таким хлопком и грохотом, будто в неё пустили гранату.       …балансируя на взбесившихся волнах, хрупкая девушка, промазавшая по одному из врагов, прицеливается для нового удара.       …а чего ещё, спрашивается, следовало ожидать.       Муалани прижимается чуть ближе к доске, выгибая спину, присаживается и уворачивается от ледяного клинка, описавшего над ней искрящийся полукруг — снег рассыпается на воде, не тая, а оседая ватными клочками, и серфингистка, спрыгнув с доски, ловко запускает её в сторону опешившего гидро-Вестника.       Тот, пошатнувшись, теряет равновесие, словно бы скорчившись —       и непросвещённому зрителю со стороны может показаться, что враг повержен.       Николай резко отворачивает голову и зажимает уши.       Раз, два, три —       взорвавшаяся волна разбивается об остатки укрытия, расшвыривая кусочки шпаклёвки и дерева по всей округе, — под ноги затекает шкворчащая пена, разъедающая подошву, — колкий сноп щепок втыкается в плечо, вонзившись иголками, и он наконец оборачивается.       Теперь оба Вестника в своей полной форме, и тяжело дышащая Муалани против них бессильна.       Ему остаётся только надеяться, что она это понимает — он искоса выглядывает из-за укрытия; девушка пересекается с ним взглядом, и её глаза расширяются.       Он пытается максимально незаметно приказать ей смотреть в направлении атакующих, а не на себя, но Муалани дергает головой куда-то в сторону, чересчур настойчиво, словно бы пытаясь привлечь его внимание —       на отдалённом берегу кучкуется что-то тёмное, живое, и, судя по всему       представляющее из себя группу запертых посреди моря и обожжённой пламенем травы людей. Человек семь, восемь?..       Они снова сталкиваются взглядом, и дыхание на секунду замирает —       Муалани резко приседает, переворачивается и уходит под воду на доске, чудом избежав рассекающего креста гидро-лезвий.       …Вестник, насколько ему известно после этого, будет прокатываться по поверхности перемалывающим всё на своём пути колесом, и ему не хочется на это смотреть.       Вдох —       выдох, почти саднящий и противящийся собственному рождению.       От него не будет никакого толку на море, это правда; спасти тех немногих, кого он может спасти? Если, предположим, крайне аккуратно миновать Вестников, обходя полукругом, задерживаясь и останавливаясь на полпути —       они точно его обнаружат. Рано или поздно.       …       Почти беззвучно выругавшись, Николай Левитан выходит из укрытия и сразу же ныряет в обволакивающую его тень.       Ступать бережно, словно ходишь по потрескавшемуся хрусталю, не дёргаться и лишний раз не поворачиваться, почти сливаясь с окружением, игнорировать воспалённое, солнечным ожогом пульсирующее плечо — шаг, два, ещё два, до самого края платформы, набрать в грудь воздуха, выпустить кислород из лёгких, почувствовать подкрадывающуюся тошноту, повторить, редкое мелководье уже по колено, приземлиться на качнувшуюся на волнах лодку и нырнуть вниз, прижавшись к самому дну, от которого эхом раздаётся сердцебиение —       ему кажется, что края судна, доски и его собственные пальцы леденеют.       Сто пятьдесят метров до противоположного берега, сто, украдкой, по натянутому, пошатывающемуся мостику, под которым в безумном страхе мечутся кохолозавры; когда-то крепкая, искусственно возведённая песчаная насыпь, соединявшая два острова, расходится на крупинки холмов, тая в воде, как под невыносимо жарким солнцем —       правая нога проваливается в зыбучий песок, и он останавливается, отсчитывая до десяти.       Не поворачивайся.       Не — поворачивайся.       Не смей поворачиваться.       Чьё-то глухое рычание, в котором едва различаются слова, приближается к нему ко спины, недоверчиво перекатываясь грудным рёвом.       Что-что, простите? Деци — децимация? Он в списках числился под номером «пять», так что, пожалуй, откажется —       резвое, хлёсткое лезвие разрубает лодку напополам, и, присев и притаившись у самой кромки берега, Левитан задерживает дыхание.       Раз — Вестник приближается, словно принюхиваясь отсутствующими ноздрями, два — ногой пинает один из обломков, вглядываясь в него пустотами глазниц из-под шлема, три — склоняется чуть ближе ко второй половине несчастного судна, и с резким взмахом рассекает её ещё на несколько кусков, разлетающихся с глухим плеском прямо в цветущую гниением воду.       Коля бегло приподнимает глаза —       …их не двое. Тех, что он уже различил, еле-еле видно почти у самого континента, и вокруг них, если ему не мерещится, всё ещё поднимаются пенные волны от чьей-то сопротивляющейся «серф-акулки», но тот, что его преследовал —       третий.       Неслышно пятясь назад, он перебирает в голове разрозненные мысли.       …зачем Ордену Бездны являться в Натлан? Вестники, насколько ему известно, не славились рутинными пробежками по тейватским окраинам.       Им что-то тоже было здесь нужно?.. Но зачем, и чем такой Натлан особенный в сравнении с другими местами? Из редких рапортов, сохранённых со времён Разлома, он тайком подсмотрел о тех ужасах, что пережили его пленники, оставившие после себя разве что с десяток полусгнивших страниц — но то Разлом, далёкое и неизвестное, Архонтом забытое место, а Натлан?..       (судьба не терпит изменения предначертанности. записанное свыше в прологе должно быть исполнено к концу истории).

(…)

      Он находит группу выживших, прибившихся в зарослях подсохшего, тлеющего от случайно прилетевших снарядов камыша: они инстинктивно прижимаются к земле и прикрывают головы, стараясь стать ещё незаметнее, чем они есть; часть из них даже не говорит на общетейватском и не понимает, что он пытается им донести.       Коммуникация обрывается на торопливо тараторящей матери, подсовывающей ему в руки собственное дитя.       …он не знает, как боги могут не различать мольбы, ведь на всех языках она звучит узнаваемо.       Всклокоченная девчушка, всхлипывая, не хочет разжимать объятий, клещом вцепившись в собственную родительницу, пока та щебечет ей на ухо что-то журчаще-успокаивающее.       Он ободряюще улыбается, но улыбка, сопротивляясь, не лезет на лицо.       Тогда он несколько раз качает головой в сторону континента, и мать, серьёзно кивнув ему в ответ, отталкивает девочку и что-то кричит ей на прощание на всхлипывающе-скорбном наречии.       …оставшиеся взирают на него с непомерной надеждой, и даже раскачивающийся на поясе Глаз Порчи, кажется, не умаляет их несбыточных ожиданий.       …       Максимальное количество непрерывных перемещений, которые может позволить себе среднестатистический Пиро Агент — десять.       Максимальное количество непрерывных перемещений, которые может позволить себе Николай Левитан — пятнадцать.       Максимальное расстояние, на которое из тени мгновенно перемещается среднестатистический Пиро Агент — четыре метра.       Максимальное расстояние, на которое из тени мгновенно перемещается Николай Левитан — девять метров.       Превышение показателей приведёт к ускоренному распаду Глаза Порчи.       Расстояние от горящей пристани до подножия холма на континентальной части, следуя показаниям его глазомера, превосходит сто пятьдесят метров.       Но показания следует признать сомнительными, а по математике у него всегда была слабая четверка — он советует девочке крепко зажмуриться, задержать дыхание и обхватить его шею настолько крепко, будто она пытается его придушить.       Рекомендация была не самой воодушевляющей, но, по крайней мере, действенной — в него вцепились крепче, и кости хрупкого запястья чуть впились в горло.       Коротко выдохнуть.       Закрыть глаза.       Маршрут перед ним — на один раз. Сплошное море, лишь две полоски земли в самом начале — и одна в самом конце, рассчитывать на достойные остановки не стоит.       Покачивающаяся на волнах желтовато-оранжевая доска, унесённая ближе к берегу — раз, — она вздрагивает и старается уйти из-под ног прежде, чем он успеет от неё оттолкнуться — два — краешек обуглившейся доски, часть несущей стены, ушедшая под воду слишком сильно и с хлопком перевернувшаяся, стоило ему оторвать от неё подошву — три — обломанный форпост, один из маленьких островков смотрителей, проседает ровно настолько, насколько необходимо окроплённому кровью морю, чтобы облизнуть самый край ботинок —       выдох —       четыре, к очередному неразличимому обломку, не обращая внимания на то, что рядом с них бултыхается, всплывая на поверхность — пять, шесть, семь —       тени не нравится, когда в неё впрыгивают так резко, и она подступает удушьем к горлу, или девочка, которую он несёт на спине, решила всерьёз прибегнуть к его совету —       «восемь» хлопком по вздымающемуся над пенными брызгами форпосту, «девять» стуком каблуков по наполовину раздробленному мосту, вправо —       вдох, и проплывающий над мерцающей поверхностью воды Вестник, кажется, вот-вот обернётся в его сторону, нет времени отдыхать —       «десять» твёрдыми ногами на земле, не оборачиваясь, не слушая, как кто-то зовёт на помощь маму, «одиннадцать» — едва не поскользнувшись, с размытой виньеткой тьмы вместо зрения, быстрее — быстрее — двенадцать — тринадцать, счастливое число, едва не столкнувшись с хлестко выпрыгнувшим из воды кохолозавром — четырнадцать на то, чтобы понять, что       просчитался.       Глаз Порчи, прикреплённый к ремешку пояса, начинает плавится. Он будет нагреваться до тех пор, пока не прожжёт одежду, и ему крайне повезло, что он не в официальной форме и лишится не лёгких, а, скажем, почки —       пятнадцать, вытолкнутым в спину и застывшим на самом краю деревянного колышка, бывшего когда-то флагштоком, а сейчас — обломанным колом сквозь гневающуюся пучину —       пятнадцать и доля секунды на то, чтобы удержать равновесие.       До берега — ещё три раза. Три раза туда, три раза обратно, снова пятнадцать —       воздух в груди сжимается настолько плотно, будто его заключили в старые, тяжёлые рыцарские доспехи, и девочка, ерзая, прижимается ещё плотнее. — Всё будет хорошо, — солжёт он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.       Всё будет хорошо — самая пустая и величайшая ложь на свете.       Кто его обманул настолько, что он в неё поверил?       Там, где он стоит, ни развернуться, ни приготовиться; впереди нет ни единого обломка или балки, ничего, кроме чьего-то всплывшего тела, и он — вряд ли успеет от него оттолкнуться, и вопрос даже не в этике —       некуда бежать?..       Трещинки льда снежинками расползаются с востока, и в спину дует ледяной ветер.       Вестник на шесть часов, в пятидесяти метрах.       В сорока метрах.       С какой там дистанции они начинают свою дальнюю атаку?       В тридцати метрах.       Дыхание с трудом восстанавливается — оно, обжигая, заползает в горло заиндевевшим кислородом в пылающие, раздирающие сами себя лёгкие —       В двадцати метрах?..       Прыгай, неважно куда, хоть в воду, просто прыгай —       резкий плеск рассекает воду справа, и что-то дёргает его за воротник, заставляя качнуться вперёд.       Его за шиворот вместе с девочкой зашвырнули на доску для серфинга, которая не выдерживает такой нагрузки и продолжает лететь по волнам только усилиями своей верной хозяйки. — Сгруппируйся! — командует Муалани, и задирает вверх руку, словно замахиваясь для удара, но тотчас же показывая ему три вытянутых пальца — у неё в ногах, крепко прижавшись к икрам, тоже дрожит лохматый ребёнок.       Три, быстро пересадить девочку на руки, два —       Муалани кувырком хватает ребёнка, и их вышвыривает на берег на одной из водных кочек, заставив прокатиться по земле с полметра.       От новоприобрённой раны в почти раздробленном локте до скрипа сводит зубы.       Еле-еле он продирает глаза и, стараясь не корчится от разрядом проходящей сквозь предплечье боли, размыкает руки: скорчившаяся внутри них девочка, в листьях, траве и ссадинах, но живая и даже относительно нетронутая — Муалани вскакивает с места, не обращая внимания на в кровь сбитое колено, и отряхивает плачущего мальчугана, подталкивая его в спину и уговаривая его бежать.       Как только дети, беспрестанно оборачиваясь, исчезают из виду на вершине холма, они синхронно переглядываются: Муалани, отпустив дыхание, опирается на подрагивающие от напряжения колени и пытается не удушиться процарапывающим горло, холодным воздухом; он поднимается, помогая себе руками, и, пошатываясь, приближается — серфингистка отмахивается от него рукой, не поднимая головы, и Николай фиксирует, что у неё рассечено правое предплечье. — Тебе нужно перебинтоваться, — и Муалани резко крутит головой, выплевывая краткое:       у нас нет времени. — Ваша симфония воскрешения, или как там этот квартет называется — не работает. Я так, мимоходом, к слову и ни на что не намекая, — он приподнимает рубашку снизу, но та настолько изваляна в грязи, что прикладывать её к ране — всё равно, что осознанно инфицировать.       Левитан оглядывается в поисках хотя бы какого-нибудь уцелевшего флага, до этого украшавшего курорт — их были десятки, возможно, насчиталась бы даже сотня — но сейчас ни один из них не бросается в глаза. — Десять, — выдыхает Муалани, всхлипнув и стиснув зубы. — Там осталось десять человек.       Она задирает на него голову, и под измявшимся ободком виднеется кровавая ссадина, будто кто-то исполосовал ей лицо быстрым взмахом когтей. — Я смогу увезти на доске двух за раз, если очень постараюсь.       Не подписывайте его на это дерьмо.       До континента — рукой подать; да что уж там — они уже тут, и ему нужно проверить, добралась ли Марина успешно до ближайшего блок-поста — сомнения почти нулевые, но всё, что больше абсолютного нуля, считается — он уже помог, уже отплатит в достаточной мере и не обязан ввязываться в столь рискованные предприятия.       Что-то на нём не видно сияющих доспехов.       Николай Левитан никогда не питал слабости ни к геройству, ни к перебарывающей всё мести и превозмоганию, или что там расписывают в нынче популярных черно-белых сериалах — грамотный тактик всегда понимает, когда нужно отступить.       И сейчас, к слову, самое что ни на есть подходящее время. — Два раза, — то ли констатирует, то ли просит Муалани, сверкая своими полными надежды глазами. — Только два-три раза. — Уже целых три, — усмехается Левитан, отворачиваясь на сползающую на берег багряную ночь.       …совсем не подходит на роль героя. Возьми его в спектакль — куда комфортнее ему будет в роли барда, оруженосца или шута, чьи эпизодические реплики призваны развлекать простой народ. — Ладно.       Снова солгать себе, что пятнадцати раз достаточно — нет уже того пути, по которому он пришёл сюда, и вряд ли он найдет такой же обратно —       на секунду он закрывает глаза, вслушивается в тихий шепот редкой листвы, и телепортируется.

—✠──✞──✠—

      Она должна донести этого ребёнка до ближайшего пункта помощи.       Как выглядят пункты помощи в Натлане?       Она не имеет ни малейшего понятия.       От чужой крови в районе живота теплеет; Марина пробегает весь отрезок пути от пещеры до берега, не оборачиваясь и виновато жмурясь, когда кто-то, тихо вскрикнув в отдалённом нигде, то ли зовёт о помощи, то ли взвывает от боли;       нет времени.       Она успевает только подхватить за локоть чумазую от золы девчонку лет четырнадцати, почти грубо закинув её на болотистый клочок земли, и побежать дальше —       ветер с западного фронта переменился; теперь он холодный, весь заточенный леденистыми кристаллами, величиной не больше медицинской иглы —       беги.       Земля под ногами, проваливающиеся доски под ногами, пошатывающийся на оборванных верёвках мост под ногами, — она спотыкается, но не падает, а бегло переступает, восстанавливая равновесия — быстрее, — начинает покалывать в левом боку, и она не помнит, на правую или на левую выдыхать — неважно, быстрее —       почти инстинктивно она высвобождает одну руку, и маленький, треугольный щит разбивается на осколки, столкнувшись с ледяной стрелой, рассыпающейся на полуночный блеск.       …эта магия пугающим образом напоминает ей одну уже знакомую, но Марина плотно сжимает губы и, глотнув ещё немного воздуха, присаживается на долю секунды, чтобы прислушаться и переждать —       случайное попадание или злонамеренная атака?       Мерзлый воздух стынет у ушей, а рассыпавшаяся звёздная пыль затекает в растрескавшееся дерево, не оставляя после себя и следа.       Случайность. Слу-чай-ность.       Прыжком она распрямляется, покрепче прижимая к себе мальчишку — он не сказал ей и слов за всё время их пути.       Кажется, он не издал и всхлипа.       Или его было невозможно услышать в общей симфонии хаоса?       (что, если ты тащишь с собой просто мерзлый, бесчувственный труп?)       Его пульс не расслышать за грохотом её сердцебиения — взволнованные, испуганные волны наседают на хрупкий мост, раскачивая его вправо, влево, вправо, влево, вправо, мерно, но очень бойко и настойчиво — Марина чуть приседает, стремясь отыскать мало-мальски пригодную точку опоры.       Её рубашка в крови, её пальцы — в склизких разводах, прошло чуть более пятнадцати минут, нос забивается пепельными окурками чего-то горючего; по оставшимся на земле островкам перебегают, перебирая костлявыми ножками, дикие хиличурлы, обезумевшие до такой степени, что позволяет им лишь бездумно нестись вперёд, сталкивая в окроплённую кровью воду всех, кто только попадётся им под руку:       краем глаза она фиксирует, как один из них заносит мохнатую дубину над сжавшийся в клочок женщиной.       …до них больше тридцати метров, а у неё на руках — (возможно), уже мёртвый ребёнок.       (ты уверена, что тебе нужна эта ноша? брось его. брось).       Незнакомка прижимается к земле, прикрыв голову руками; воздушный клевер раскалывается от удара, усыпав её мерцающей изумрудной пыльцой.       Женщина отводит вздрогнувшие руки, с криком шарахается от занесшего лапу для повторной атаки хиличурла и сползает в воду.       Хорошо, помог —       её тело выхлёстывает из воды громадный, оскольчатый кристалл льда, раскрошивший её голову прямо меж челюстей, отчего женщина, как выброшенная на берег рыба, раззявила разорванный рот.       …

(беги).

—✠──✞──✠—

      Трое против шести у Муалани: скажем, выдали бы ему средство передвижения, было бы очень славно, но подобный эксклюзив распространяется только на весьма узкий натлановский круг.       Последнего мальчишку пришлось впопыхах, второпях вылавливать где-то из кустов: он приморозился к хлипкой веточке и не хотел в никакую покидать насиженного места.       Во время одной из перебежек пришлось даже скользнуть по хрупкому льду, растекавшемуся паутинкой под Крио-Вестником, вовремя отклониться и избежать размашистого лезвия, проехавшегося у него прямо над макушкой.       Вестники вальяжно плыли-расхаживали над океаном, набросив на себя знакомые элементальные щиты: где-то между пунктом «А» и пунктом невозврата Муалани объяснила ему, что успела прийти на выручку рядовым воинам, но после того, как порождения Бездны накинули на себя свои гидро- и крио-одеяния, от неё было ещё меньше толку, чем от какой-нибудь заблудшей пенсионерки с мотыгой.       Если у вас нет никаких шансов отстоять форпост — не следует даже пытаться.       Они и так эвакуировали больше людей, чем смогли: поясница горит от раскалившегося Глаза Порчи, и хоть убей, он больше в эту заварушку ни ногой, ни правой, ни левой, никакой вообще —       Муалани, дрожа от наступившего холода, опирается на исцарапанную доску и глядит сквозь него потускневшими глазами. — Я, наверное, могу… — начинает девушка, обглатывая ноготь на указательном пальце, — могу, наверное, их увести отсюда. — Куда? К Стадиону, отпраздновать чей-то юбилей? — беззлобно уточняет он, стряхивая с рук нервозность, и Муалани с горьким смешком хмыкает. — Нет, в море… В море много акул. Я думаю, им плевать на их щиты, да и они не раз мне помогали.       Он останавливается на ним взглядом, и, расписав лицо краткой улыбкой, Муалани пожимает плечами.       Билет на путь в один конец выдают в соседней кассе.       Левитан переводит взгляд на море: покрывшееся ледяной коркой посередине, как неведомо откуда выплывшим айсбергом, оно поддерживает одного из Вестников, который крушит окружающие постройки в пыль и пепел, видимо, потому что просто может; отдалённые холмы завалены неразличимыми тёмными силуэтами, то человеческими, то нет, и даже если ситуация на тех фронтах не так уж и трагична, с Вестниками простым воинам Натлана точно не управиться.       Ему, к слову, тоже.       Тревога парализует глотку, переползая к сердцу, и рефлекторно он ощупывает грудь на предмет торчащих из неё кинжалов или оскольчатых ран, но в ней нет ничего, кроме невидимой, но невыносимой тяжести. — Давай? — предлагает ему Муалани, на прощание неуверенно приподняв руку и чуть покачав ладонью в воздухе. — План, как мне кажется, хороший.       Он задерживается на ней взглядом; их бывший гид мягко сжимает чудом уцелевший на бедре брелочек-акулку, сжимая-разжимая его в своих пальцах. — Здесь же есть какой-нибудь очередной священный незатопленный холм?       Муалани склоняет голову к плечу, дотрагивается до исцарапанного предплечья, морщится и на секунду он видит в ней задумчивую девушку-экскурсовода, подбирающую наиболее развёрнутый ответ на его неожиданный вопрос. — Да, есть, но он отсюда относительно далековато, — она машет рукой на северо-запад, недоумённо приподняв брови. — Что ты хочешь сделать?..       План едва ли лучше того, что она сама предлагает.       План ненадёжен и безнадёжен, но других у них нет: вариант с самопожертвованием на фоне заката он даже не рассматривает — во-первых, достойных сценарных декораций у них нет в наличии, на Народ Родников уже опустилась ночь; во-вторых,       …во-вторых, людям не стоит так бестолково умирать. — Мы сможем разобраться с ними разве что поодиночке, — предупреждает он, проходясь рукой по макушке от лба до затылка, и впитавшие в себя немало дыма пряди распадаются у ушей, отчего приходится встряхнуть головой, — скажем, если ты сможешь отвлечь одного из них и привести в то место — — Допустим, смогу. Кроме того, что мы будем биться с ними не на воде, будут ещё какие-нибудь плюсы? Я не хочу рисковать —       Муалани оперативно отскакивает от вспыхнувшей под её ногами огненной полосы и поднимает на него взгляд. — Красиво. Больше так не делай.       Левитан прищуривается и пожимает плечами.       Правое моментально отзывается укусом боли.       Наказание за выпендрёж. — Если ты сможешь найти своего товарища, — он кивает в сторону разрушенных подмостков, — то мы, возможно, сможем что-нибудь заготовить. Особый праздничный подарок — из Снежной, с любовью.       Прикусив нижнюю губу, Муалани распрямляется и медленно склоняет голову. — Поняла. У вас будет около двадцати минут.       Никто не задаёт вопросов в духе «а что, если не получится?» — ответ на них всё равно один.

(…)

      Добраться до указанного холмика, минуя опасность, с отдалённого континентального берега куда проще — он бежит, не оглядываясь и только на интуитивно-подсознательном уровне считывая окружение, пока внутренний счётчик не приказывает резко затормозить, подняв легкую вуаль пыли с земли.       Запачканная кровью, растрёпанная оперативница застаёт его врасплох приткнутой к его груди тростью и, дернув плечами, резко уводит её за спину. — Извините, — выдыхает Марина, занимая чуть менее боевую стойку. — Я почувствовала чьё-то приближение. — Хорошая… реакция, — почти на автомате комментирует Левитан, отступив на пару шагов назад, и лейтенант де Сегюр скашивает губы в неловкой улыбке.       …нельзя было сомневаться в том, что она вернётся.       Кровь на ней, к счастью, ей не принадлежит, и каких-либо видимых ран он не замечает, облегчённо выдохнув и поозиравшись по сторонам.       Он подготавливает ряд самых подходящих, самых убедительных фраз, которые обрисуют ситуацию в куда более лучшем свете, чем на самом деле; целый арсенал быстрых отговорок, которые отвадят её от того места, куда они все собираются, и подкрадывающаяся к голосовым связкам тревога перетягивает их канатной бечёвкой и заставляет неестественно глубоко вздохнуть. — Я хотел бы —       его совершенно неэтично перебивает звук молнии-застёжки, и рефлекторно Николай хмурится: позади отскочившей Марины, прямо перед его глазами, спрыгивают со своеобразного крюка-кошки знакомые черные ботинки с разноцветными шнурками.       Почти машинально и почти на отвали Кинич им козыряет, мигом помрачнев и оглядевшись по сторонам вправо-влево. — Лани передала мне инструкции, — сообщает он, жестом приглашая их поторопиться.       Метр за метром, вдоль скользких, влажных тропинок и подгибающейся зелени, прикрывая голову от разлетающихся фейерверками снопов огня; выслушивая стратегию, что кажется ему наиболее подходящей, но особенно безнадёжной.       Муалани должна заманить навесившего на себя щит Гидро-Вестника на специально заготовленную полянку: до этого они должны успеть подготовить ему тщательно продуманный подарок, обвязав его алым фитилём пиро-ленточки.       На все уточняющие вопросы темноволосый мечник лаконично кивает, изредка выбрасывая ему смутные дополнения.       …в теории и лишь в теории.       Удобренная дендро почва загорится легко и быстро, если раздуть её анемо — у них получится выиграть две? три? пять? секунд на эффекте чистой неожиданности.       Их должно хватит для того, чтобы подоспевшая героиня как следует вдарила по живучей твари усиленным гидро-элементом.       Есть надежда, что от пара Вестник просто сварится, как куриная грудка в кастрюле, но надежда крайне сомнительная и шаткая — куда больший шанс на то, что вместе с ним они окажутся заперты в пылающем кольце беснующегося огня, надышатся угарным газом и там же и протянут ноги.       Добравшись до миловидной полянки, весь коллектив моральной поддержки на секунду расслабляется — кто, как Кинич, глушит дыхание, почти глотая каждый вдох; кто-то, как Марина, распрямляется и в открытую восстанавливает ритм, расправляя лёгкие; он сам притыкается к ближайшему дереву спиной и, избежав смертельного ранения веткой в бок, приценивается к обстановке. — Начинаем… -…по моей команде, — перебивает его Кинич, зачем-то щёлкнув пальцами.       Нечто чрезвычайно пёстрое, как вырвавшаяся наружу хлопушка, взметается в воздух, разбрасывая дымок изумрудной пыли. — Мой… коллега, — нехотя поясняет один из Потомков Крон, неприязненно поморщившись. — Тебе будет достаточно?       …достаточно. Возможно.       Левитан кратко кивает, и мир перед глазами разукрашивается в сетчатые, чёрно-белые тона, словно представляясь под иным углом, в совершенно незнакомой для других перспективе.       То, что он собирается проделать, считается высшим пилотажем — да нет, враньё всё это, базовый комплекс тренировок Пиро Агентов.       В определённом, крайне ограниченном радиусе время для него будет протекать чуточку медленнее, чем для других — в бытовых ситуациях этим можно воспользоваться, чтобы успеть щёлкнуть зазевавшегося товарища по носу, но в этот раз ему придётся как следует потрудиться.       Отвести левую ногу назад, чуть пригнуться, слегка вытянуть лезвие из ножен.       Пиро Агенты оставляют слегка пылающие следы — тени, отражающие место их недавнего пребывания, если проделывают подобный фокус — умелые Пиро Агенты не оставляют следов вовсе.       Он обменивается жестами с Мариной, и оперативница, распознав, в чём состоит их план, кратко кивает и обнажает лезвие трости.       Спокойное, притаившееся в траве анемо блестит аквамарином, как только что осыпавшаяся пыльца; приглушённое дендро отдаёт разнотравьем и терпко забивается в нос; говорят, что Пиро Агенты создают множество клонов, но на самом деле это не совсем так.       По сути, тебе нужно пройти — пробежать — пронестись по запланированной траектории, оставив в пространстве определённый элементальный след, запечатлённый временем — полупрозрачное кольцо под ногами чуть греет через подошву.       …поговаривают, эта тактика растрачивает жизненную силу, и потому её, несмотря на всю эффективность, не советуют излишне часто использовать в сражениях.       …но это единственный вариант, который предоставит им достаточно элементальной магии для того, чтобы развеять пиро-элемент и заставить Вестника по-настоящему испытать хотя бы прикосновение пламени в клубах дыма и вязкого тумана, поднимающегося от насытившейся дендро почвы.       Незримая для окружающих алая полоса разукрашивает зелень поляны, и он мягко останавливается, запрокинув голову и вдохнув капли свежего воздуха —       тень хватает его за плечи, принудительно выталкивает в другую сторону, в диагональ, всё по строго отработанной схеме —       незаметно пробежав мимо лейтенанта де Сегюр, он ей скромно подмигивает, пусть даже она и вряд ли увидит в слабых колебаниях пейзажа хоть какой-то намек на его присутствие.       Говорили же, что он ни к чему не может отнестись серьёзно? Возможно, если перед лицом смерти он будет очень сильно бахвалиться, та оценит его шутки и задержится ещё ненадолго. Ещё ненамного.       …ещё не — немного. Ещё пара пробежек, завершая шестиугольную ловушку, ещё пара движений под жгучее прикосновение скрипнувшего Глаза Порчи, и ноги едва не заплетаются на самом главном —       уголком глаз Николай замечает появившуюся на горизонте фигуру в доспехах и быстро, резко подпрыгивает, прячась на пошатнувшейся от его бесцеремонных перемещений ветви.       …тварь принюхивается, рыщет по сторонам, словно подозревая неладное; замерев и задержав дыхание, Анемо-оперативница, прижавшись к колышущемуся кусту, обнажает оружие; два неровных такта сердцебиения — два шага Вестника вперёд; Кинич, сросшийся со стволом одного из редких дубов, поднимает взгляд наверх, и даже издалека Коля различает, как тот отсчитывает последние секунды.       Раз,       два —       мечник резко выбрасывает руку вверх, и покрытого водянистой плёнкой Вестника осыпает колким вихрем изумрудный салют искр.       — пора!       — тварь умело отшатывается от двух первых лезвий, но попадает под огненный всплеск третьего, недовольно шипя, и Левитан удовлетворённо улыбается —       скорость атак слишком велика для того, чтобы увернуться от следующей, когда уже поймал одну из них прямо в лицо.       Его же, совсем позабывшее хозяина пламя подпрыгивает, впитывает в себя поток воздуха, и взбудораженно обхватывает Вестника за голень.       Он издаёт первый, надрывный и глухой вой —       пьянящая, почти азартная лёгкость переполняет лёгкие и заставляет сердце разогнаться. — Лани, давай! — доносится откуда-то слева, и он кувырком спускается на оцепеневшего Вестника сверху, прицеливаясь в еле проблескивающий промежуток между стыком шлема и брони, где-то на шейном позвонке —       но Муалани почему-то задерживается со своим ударом,       почему её здесь нет?       почему — её — здесь — нет?       секундная стрелка на циферблате щёлкает,       и он сталкивается лицом к лицу с внезапно развернувшимся монстром.       …       Кажется, из-под маски тот довольно усм—       размашистым пинком тварь отбрасывает его прямо в дерево, и под хруст позвоночника Николай Левитан замечает, как тщетно беспощадная тварь пытается выкрести из своей шеи всё-таки дотянувшееся до туда лезвие.       …тепло и       темно.

(…)

(…вставай).

(…)

(…встава-ай. ну же).

(…)

      Весь позвоночник ноет так, будто бы его неестественно перекрутили, как выжатую тряпку, и, кажется, лёгкие к нему приплюснули почти вплотную, отчего вдох получается сдавленным и сипящим.       Размытая, покачивающаяся, как неваляшка, картинка шатается и находит своё хрупкое равновесие.       …ещё не затухший огонь, обугленные останки чего-то, как остов затопленного корабля, тонут в полыхающей земле.       Расцарапанное, разодранное плечо неприятно жжётся и пульсирует, и он старается на него не смотреть.       Что-то, возможно, торчит у него где-то в районе селезёнки, но на это «что-то» совершенно не хочется бросать лишний взгляд.       Оно сворачивается лезвием внутри и до звездочек перед глазами колется.       К нему спиной стоит знакомый силуэт, в объемных брюках, с двумя поникшими лентами от банданы; куртку Кинич снял и держит её в руках, завернув в неё что-то, свисающее безжизненно повисшими ногами, перекинутыми через него предплечья.       Знакомыми безжизненно повисшими ногами.       Носовые пазухи начинает едко покалывать.       Почувствовав его пробуждение, воин из Потомков Крон медленно, почти       по-ша-го-во       разворачивается.       …блять.       Рефлекторно Николай Левитан прикрывает рот рукой и тут же её отдергивает, пытаясь опереться и приподняться с её помощью.       …то, что свисает, как серпантиновая ленточка, измазав перчатки Кинича тёмно-багровыми пятнами — очевидно, что-то из разряда внутренних органов, и он даже знает, каких. Похожие на вытянутые личинки, все в липкой жиже, поблескивающие…кишки.       Растрёпанный парень, чьи взмокшие волосы прилипли у него ко лбу, приближается к нему, неустойчиво пошатываясь при каждом шаге —       нет, не надо, да что я тебе скажу       соболезную вашей утрате? прошу, распишитесь —       Видимо, во время боя один босоножек где-то потерялся, и потом его найдут в какой-нибудь расселине или кустах, возьмут, чтобы вернуть хозяйке —       в носу что-то склизкое и липкое мешает нормально дышать. — Мы справились, и я… я отправился её искать. Я нашёл её недалеко, под холмом, — как-то потерянно и как-то отстранённо сообщает ему Кинич, переводя взгляд с него на девушку на его руках и обратно, словно не зная, кто из них сейчас сможет ему помочь, — я думаю, она хотела привести его к нам, но —       прекрати, пожалуйста.       Судьба всех героев — героически пасть в бою. Победители вновь разожгут своё пламя, а побеждённые превратятся в пепел войны.       Предприняв неудачную попытку устоять на ногах, Коля сгибается, опустив голову до колен, горло выплёвывает из себя болезненно-хриплый стон, и ноги самостоятельно решают, что ему лучше поваляться ещё немного. — Она ещё жива, — словно докладывая ему информационную сводку, добавляет парень.       (…увы, это ненадолго).       Левитан не видит его выражения лица, но зато успел в полной мере разглядеть, как неровно вскрыт и разрезан живот — видимо, от одной из крестообразных атак, от которой Муалани удалось увернуться только частично — порез ровно по диагонали, от нижних рёбер до тазовой кости, с рваными клочками кожи по краям, весь забитый склизкой слизью и пузырьками лопающейся кровью.       Перед ним — догорающий огненный полукруг, и пламя жмётся к земле, втягивая голову. — Тащи её в наш лагерь. Знаешь же, где наш лагерь? Вот и тащи.       По его выражению лица Кинич считывает, что дальнейшие расспросы не имеют никакого смысла.       …он не знает, что за лекари в Натлане и не может на них понадеяться. Лечила ли Любава подобные повреждения? Скорее всего, да; с каким исходом — неизвестно, и пусть эта информация и дальше остаётся для него в тайне. — Она обязательно вам поможет, — бросает он вслед распускающейся зелёной нити, и Кинич, не оборачиваясь, возможно, ему кивает —       четыре слова, двадцать четыре буквы.       …одна маленькая правда?       Пока что нужно попытаться позаботиться о себе. (…загорелая девушка перед ним убирает белые пряди, контрастирующие с её кожей, за ухо; улыбаясь, подставляет лицо уходящему солнцу и прикрывает веки. — Я так рада, что родилась именно здесь. — В Народе Родников? — уточняет Коля, украдкой усмехаясь. …ну, конечно. Такой деятельной госпоже делать в других местах нечего, пока она может спокойно рассекать волны на бескрайних морских просторах. — Нет, — не оборачиваясь, Муалани качает головой. — Здесь, в Натлане. Я могу послужить общему делу. — Ты так хочешь быть героем? Я обязательно приду посмотреть на то, как в следующий раз ты возьмёшь золото в Паломничестве. Или у вас награды драгметаллами не выдают? Муалани хихикает. — Не знаю, не уточняла, — она подёргивает плечом и чуть опускает голову. — Нет, дело не в первенстве… Я просто хочу вдохновлять других людей своим примером. Мне кажется, многие совсем зря не верят, что у них всё получится — единственная преграда перед ними — это их же собственных страх. Может быть, кто-то посмотрит на меня и вдохновится на новые свершения! свершения, знаешь, не обязательно должны быть очень грандиозными! Иногда быть самим собой — это тоже подвиг).       Сердце глухо стукается о рёбра.       Закрой глаза, пока на ресницах оседает влага.       Дыши.       Подняться на локтях, чтобы тошнота перестала сворачиваться в грудной клетке, задрать голову и откашляться так, будто он прямо сейчас выхаркнет из себя кровавые ошмётки лёгких.       Ног он не чувствует. То ли от усталости, то ли от удара, но времени разбираться нет — серная дымка от горящей травы едко щиплет в глазах и от неё, кое-как, перебирая руками, нужно отползти, нужно дотащить себя подальше —       наверное, даже не два метра, не один, но, ощутив лёгкое головокружение, Николай рвано выдыхает и заваливается на спину.       Небо проступает ночными пятнами через сизые завитки дыма, покрытое ими, как сыпью от аллергии; он скашивает взгляд направо, и замечает плавящиеся обломки доспехов, съедаемые вязкой, бугрящейся жижей.       От неё — неописуемо мерзкий, химозный аромат, забивающий пазухи, и он пальцами закрывает себе нос и с трудом глотает кислород через рот.       Минус один.       Их было… трое?       …наверное, трое. Смогли ли справиться окружающие и смогли ли они сбежать? Последнее более верно, чем первое, и он предпринимает попытку оторвать плечи от земли, но с очередным приступом кашля те безвольно стукаются о иссохшую, покрытую трещинами землю.       К нему приближаются аккуратные, лакированные чёрные ботинки, которые он уже где-то видел: зрение неторопливо фокусируется, обнажая взволнованно присевшую возле него на корточки Марину, осторожно придерживающую в руках его нож.       Выглядит здоровой. По крайней мере, может спокойно передвигаться. Это хорошо. — В-вы в порядке? — уточняет она, тяжело дыша и бережно дотрагиваясь до плеча — он морщится от резкого покалывания, но быстро переводит всё в улыбку. — Знаете, после праздника в честь моего совершеннолетия чувствовал себя похуже, так что жить можно.       Марина неодобрительно сводит брови и качает головой, шмыгнув носом.       Ну же, не нужно расстраиваться.       Левитан тихо посмеивается и виновато изгибает брови, на что оперативница только ещё агрессивнее сопит и резко проводит тыльной стороной кисти под носом. — Здесь безопасно, — бросает Марина, дергано оборачиваясь в сторону догорающего пепелища. — Если вы сможете перебраться чуть подальше — — Я смогу. Тише, ничего страшного не — — Случилось, — резко перебивает его лейтенант де Сегюр, и губы у неё слегка подрагивают.       Она, кажется, немного рассердилась.       Лейтенант де Сегюр складывает его же оружие подле него, чуть-чуть приподнимается, словно норовя уйти, но так и не решаясь: взмахивает чуть обгоревшими кончиками волос, и губы у неё смыкаются-размыкаются, будто она так и не решается что-то сказать.       Он приглашающе кивает, но Марина в ответ только потряхивает головой. — Я — я видела Муалани.       Всё будет хорошо застревает клыкастыми костьми в горле, и их не протолкнуть ни внутрь, ни наружу. — Если она больше не может сражаться, то я — я — я должна им помочь, знаете.       Она не спрашивает и не просит разрешения; сухо констатируя факт, словно бы для того, чтобы предоставить ему достаточно информации для будущего рапорта.       Здравствуйте, мадам и месье де Сегюр. Пожалуйста, примите, распишитесь. Соболезную вашей —       усмехнувшись, Николай почти ласково берёт её за руку и, получив ответный растерянный взгляд, крепко сжимает пальцы вокруг её запястья. — Отпустите, пожалуйста.       Скорчив скорбную мину, он молча качает головой. — Отпустите.       Тон становится строже, и Марина предпринимает несколько скорее символичных попыток выдернуть руку: она хмурится и смотрит прямо на него полным праведного негодования, слегка поблескивающим взглядом. — Я не хочу причинять вам вред, но я настаиваю, — твёрдо повторяет она, разрывая зрительный контакт и утыкаясь в пол. — Отпустите. — У меня резкий паралич конечностей, — Коля пожимает плечами и глухо прицокивает языком. — Ничем, увы, не могу помочь.       Марина напряжённо вдыхает-выдыхает, жмурится и, сведя губы в плоскую улыбку, обречённо качает головой. — Не время для шуток, — ну как же «не время», время для шуток есть всегда. — Я должна помочь оставшимся на полуострове.       …он питает значительные сомнения по поводу того, что кто-либо, кроме двух недобитых Вестников, там на самом деле остался — по крайней мере, в жизнеспособном состоянии — но такие версии лучше не озвучивать.       Откуда в них это вездесущее долженствование — никто никому ничего не должен, простейшая парадигма, облегчающая жизнь. Следовал бы ей сам — не валялся бы сейчас с саднящим, разодранным плечом и свинцовой тяжестью, окольцовывающей голову.       Ну, а вы видели когда-нибудь, чтобы Николай Левитан следовал полезным советам?       Вот-вот. — А может вы лучше со мной посидите? — почти жалостливым голосом предлагает Коля, бросив на оперативницу почти слёзный взгляд и с трудом сдерживая рвущуюся наружу улыбку. — Придёте — а я тут… — Даже не продолжайте, — резко обрывает его Марина, чуть посильнее потянув руку в попытке отлепить его от себя. — Вы не пойдёте туда, потому что это — бессмысленно. Вы сами видели всё, что происходило только что, и никаким, кроме как самоубийственным, ваше решение помочь, увы, я не смогу назвать. Крайне благородным и очень самоубийственным. Первое второе, к слову, не перевешивает. — Если вы в порядке, то я могу уйти. Я могу ещё кого-то спасти. — А можете погибнуть сами. Это того не стоит. — В любом случае — стоит, — отсекает Марина, почти что грубо попытавшись выдернуть руку ещё раз. — Я не хочу смотреть на то, как люди погибают, зная, что я могла им помочь — и не стала.       В его глазах она, очевидно, ищет понимания — и было бы лучше, если бы ей не удалось его там найти.       К большому разочарованию всех его не очень-то благородных предков, он к этому недостатку как-то чересчур пристрастился.       …но одну он её в любом случае не отпустит.       С демонстративно тяжелым вздохом Левитан чуть-чуть ослабляет хватку, в вознаграждение получив только понукающий его продолжить кивок. — И вы — вот так вот — бессердечно бросите меня в полном одиночестве? — Нет, — отведя взгляд, признаётся Марина, поднося свободную ладонь ко лбу и легонько потирая его костяшками пальцев. — Встать сможете? — Только с вашей помощью. Ног, если честно, совсем не чувствую.       На её лице моментально расписывается беспокойство и даже страх, и ему хочется компенсировать жесткость слов неловкостью улыбки — но чем больше она проведёт времени вместе с ним, тем лучше.       Есть шанс, что кровожадные вторженцы намылятся в сторону Потомков Крон и встретят там уже более достойный отпор; есть шанс, что по линиям быстрого сообщения уже передали неблагую весть, и сюда спешат оставшиеся — сколько их там, трое из четырёх Героев, последний не найден? Есть шанс, что Бездне или Ордену Бездны наскучило это пиршество на чужих костях и они просто сгинули в том же мраке, что их и породил — шанс есть на многое, но с каждой секундой промедления он только увеличивается.       …ей не стоит туда идти, пусть и той ценой, что она не одобрит.       Почти нехотя, под призывающими взглядами, он расцепляет пальцы — Марина, высвободившись, не убегает на помощь своим неназванным собратьям, а наклоняется, глухо извиняется и просовывает предплечья ему под руки, — он тихо спрашивает, можно ли это считать за объятия. — Прекратите, — достаточно строго пресекает его попытки лейтенант де Сегюр, и он довольно укладывает подбородок ей на плечо. — К слову, вы легче, чем я —       Она моментально выпускает его из рук, заставив чуть пошатнуться и встряхивает кистями, словно бы не решаясь сжать их в кулак. — Вы меня обманываете.       …да, немного такое, признаться, было. Ноги у него оказались вполне себе в порядке — ноющие и покалывающие от быстрого бега, уставшие и не желающие особо слушаться — но это их прихоть, а не приговор, и Левитан вскользь улыбается и виновато пожимает плечами. — Думаю, дело в чудодейственной магии ваших прикосновений. — Если я вас ударю —       Марина осекается, прикрывает рот ладонью и на этот раз с действительно искренним упрёком смотрит ему прямо в глаза. — Нельзя — нельзя о таком шутить, — прерывисто дыша, сообщает она, отводя взгляд и почти торопливо разворачиваясь на каблуках.       Лейтенант де Сегюр ощутимо дергается и выставляет прямо перед ним ладонь, не оборачиваясь. — Приношу извинения за сказанное, не хотела вам угрожать. Я не склонна к излишнему насилию. Пойдёмте, — сглотнув, почти как тренер, выдающий инструкции, чеканит она и делает несколько чересчур размашистых шагов вперёд.       Вот где, получается, пролегает определённая черта. Жаль, у него было в запасе множество шуток про инвалидность, в том числе и отчасти правдивых —       воздержавшись от того, чтобы и дальше тестировать терпение лейтенанта де Сегюр, он устало опускает голову и медленно идёт вслед за ней.       …он почти не чувствует боли; прикладывая руку к животу, он отнимает кровавую ладонь, но травма настолько неощутима, что может показаться, будто алый след на подушечках пальцев ему и не принадлежит.       …неважно. Можно и потерпеть немного.       Как только они покинут этот отдалённый островок, нужно будет встать впереди, чтобы она, не дай Царица, не столкнулась лицом к лицу с чрезвычайно желающим её руки и сердца Вестником. В их случае, увы, конечности и органы принято выпрашивать весьма буквально.       Вокруг островка — только сияющее чёрным марево заместо воды, и на его поверхности качаются почти что искусственные, идеально выверенные снежинки — Николай задирает голову, но небо не даёт и намёка на столь радикальное похолодание.       …то чудовище, вероятно, где-то поблизости.       Мельком взгляд на Марину — нет, ни за что не согласится отсиживаться, пока её напарник хромающей тенью пробежится вокруг места схватки: вместо этого он легонько касается её правого плеча, и пока та оборачивается, незаметно прокрадывается слева и в ответ на возмущённый взгляд прикладывает палец к губам.       Прикрыть глаза, успокоить дыхание, почувствовать незаметные в бытовой жизни колебания элементальных частиц.       У него нет к этому особенного таланта, но хоть какой-то присутствует; грязное, осквернённое гидро ластится справа и слева, и его очень, очень много — прохладно-удушающее, не освежающее, всё ещё полное следов от Бездны; напряжённое, поблескивающее анемо, не лёгкий и спокойный бриз, а сосредоточенная пульсация с лёгким привкусом, к которому они все уже давно привыкли; очень сильное, солнценосное пиро в небольшом отдалении.       Носителей Глаза Бога рядом точно нет.       Есть — есть что-то ещё, в количестве двух штук —       одно из них кажется знакомым, но как будто бы почти не существует в элементальном пространстве — либо у кого-то почти нет никаких сил, либо кто-то, напротив, почти природно-интуитивно их маскирует.       Если один из Вестников и здесь, то явно не неподалёку.       Выдох. Открыть глаза.       Успокаивающе улыбнуться.       (почувствовать режущую, полоснувшую боль в боку).       Нет, не так; улыбается он постоянно, а нужно выдать из себя что-то по-настоящему дельное. — Всё в порядке, — сообщает он вполголоса, и Марина облегчённо опускает плечи и сводит вниз взгляд. — Оставайтесь внимательны к своему окружению. Особенно к самому ближайшему.       Подмигнув, он отворачивается, и улыбка с лица сползает, как потрескавшаяся штукатурка со стен.       В тёмной кромке воды колышется что-то крупное и остроугольное, похожее на обломки античных руин — Николай останавливает свою спутницу рукой, призвав держаться чуть подальше, и осторожно наклоняется, рассматривая необычный обломок чуть ближе.       От близости с ним Глаз Порчи начинает тепло пульсировать, словно бы отзываясь на глас старого товарища.       Вытянутая, покрытая потухшими кристаллами, как чешуей, конечность, а не обломок — всё ещё покрытая слабеющей коркой льда и за её счёт держащаяся кое-как на плаву — не выдернутая, не отрубленная, а почти ампутированная гладким, заточенным лезвием — словно бы разгорячённый нож прошёлся не по крепкой броне, а по маслу. — Одной проблемой меньше, — чуть присвистнув, полушепчет Николай, пригласив Марину чуть ближе. — Или больше. Смотря на чьей стороне то чудовище, что способно на такие точные разрезы.       Его вначале некрепко, а потом всё сильнее раскачивают ладонью за плечо — уловив направление взгляда Марины, он поворачивает голову в том же направлении и встречается с чудеснейшей инсталляцией.       Оставшийся Вестник Бездны, подёргивая головой, как дикий тигр-ришболанд, попавшийся на ошейник, тщетно пытается вырваться из такого знакомого и такого согревающего сердце искристо-тёмного льда.       Плечи расслабляются; грудная клетка выдыхает и расслабляется; и после всего произошедшего он впервые улыбается без сожалений.       Слава командиру Первого отряда.       Почувствовав его присутствие, Капитано оборачивается, и Николай бойко машет ему рукой в ответ.       Кажется, Предвестник едва-едва качает головой и тоже обнадёженно выдыхает. Ну, или это нежный ветер ласкает его могущественную грудь, или как бы там сказал Виктор… — Если вы сейчас скажете, что вам нужно опереться на меня, чтобы дойти, я вам откажу, — вздыхает Марина, тоже чуть воспрявшая духом, но всё так же игнорирующая все возможности оглядеть его прекрасный, побитый облик. — Это одно из ваших лучших предложений, — комментирует Левитан, и с весьма картинным вздохом оперативница позволяет закинуть себе руку на плечо.       (кажется, она не заметила. да и держится он, надо сказать, весьма достойно).       Шаткий мост перед ними с трудом переживает ещё одно испытание, и лейтенант де Сегюр принуждает его перепрыгнуть на устоявший остов главного здания, и под ногами у них — впитавшее кровь, грязь и помутневшую воду, когда-то светлое дерево, чей-то потерянный, заляпанный голубоватый платочек и фрагменты поблекших плакатов, сорванных стужей.       Стремительный порыв ветра почти иссекает лицо — заточённый во льдах Вестник хрипит что-то нечленораздельное на незнакомом ему языке, опустив голову, и если брызжет ядом, то явно исключительно вербально: командир беглым, узнаваемым жестом, не проронив ни слова, приказывает им отправиться в лагерь.       А как же справиться о их душевном состоянии? Психологической травме? Ай-ай-ай, про себя горько усмехается Николай Левитан, понуро уткнувшись подбородком в грудь. Вот так и рассказывай, что тебя ценят на работе…       …что бы ни говорил Вестник, командир его понимал.       Наверное, потому что сам был Предвестником. Великолепная шутка.       Нет.       Наверное, по какой-то иной причине, а шутка всё равно ничего.       … — Это была моя добыча, — не столько с укором, сколько почти что безэмоционально заявляет незнакомый женский голос, и Николай рефлекторно оборачивается в его сторону.       Рядом с их командиром — высокая, статная дама, в которой он сразу узнаёт госпожу Пиро Архонта, и край её костюма на рукаве расходится неровной трещиной, уже запекшейся в корках почти что прижжённой крови.       Она не улыбается.       Даже сбоку можно разглядеть, что щёки у неё покрыты грязновато-серым слоем дёгтя и пепла, и предположить, что, вероятнее всего, устойчивая к своему же элементу богиня попыталась вытащить своих отпрысков из пожара.       Вытащила ли?..       Всё, что ему известно наверняка — скорее всего, именно она и разделалась с прибавившим им столько проблем Вестником Хлада, или как там его энциклопедическое прозвище —       ему становится физически дискомфортно смотреть на её опечаленное лицо, и Коля отворачивается. — Беглые хиличурлы ликвидированы подоспевшими на помощь Потомками Крон, — улавливает он последние обрывки их фраз, и Архонт звучит излишне формально, излишне закрыто и неестественно по-деловому —       интуиция заставляет его обернуться именно тогда, когда их фигуры уже почти исчезли из виду.       Богиня складывает руки треугольникам у лица, прикрывая веки и в них же выдыхая — она чуть-чуть опускает голову и плечи, и, кажется —       кажется, ладонь их командира чуть-чуть приподнимается, словно желая приобнять или хотя бы по-армейски похлопать его собеседницу по плечу, каким бы отвратительно неподходящим в глазах Левитана этот жест бы ни был —       но не решается и убирает руки за спину быстрее, чем Архонт поднимает на него взгляд.       …весьма — любопытно.       Нос закладывает от горечи и гари, и он старается медленно вдыхать разгорячённых воздух, пока они не покинут границы бойни — отравления угарным газом им ещё не хватало.       (ты очень хорошо отвлекаешься от произошедшего).       Почва, на которую они ступают, хлюпая, проваливается под ногами, и, похоже, лейтенант де Сегюр старается держатся за него покрепче, видимо, не желая рисковать уронить его лицом прямо в грязь.       (двадцать? тридцать. нет, наверное, около тридцати погибших, замеченных лично им).       Трава такая же… изумрудная, как и ранее, словно бы она и не была свидетелем резни, продолжит расти, как ни в чём ни бывало, впитав в себя наглотавшуюся крови речную воду — курорт отстроят заново, и новые гиды расскажут новым гостям о том, как хорошо здесь было, есть и будет.       А Лани обязательно выкарабкается. Потом будет хвастаться, как она, героиня, якобы полностью самостоятельно затащила бой против Вестника Бездны.

(…)

      Война не спрашивает, будешь ли ты играть по её правилам, и он повидал слишком много похоронок для того, чтобы переживать о тех, чьих имён он даже не помнит. — Скажите, вы ведь — не так уж и ранены? — слабым голосом, почти что с надеждой уточняет Марина, миновав пару самых тяжёлых метров по холму вверх, и наконец сталкивается с ним взглядом.       …все эмоции хороши, но раздражение лучше скорби.       Саднящий, почти пронизывающий укол на секунду заставляет поморщится, но лейтенант де Сегюр в полутьме, к счастью, не замечает ничего необычного.       Он поворачивает к ней голову так, что между ними остаются считанные сантиметры, и ответственно заявляет: — Да, я придуриваюсь.       Задержав на нём взгляд небесно-голубых глаз, Марина выдыхает и толкает его в плечо.       Он весьма послушно и для большей эффектности не сопротивляется, отправляясь в свободное падение и оперативно подложив ладонь под затылок.       Костяшки больно втыкаются в какие-то костлявые корни. — Я не знаю, что будет с мальчиком, — сглотнув, хриплым голосом прервала трескающуюся тишину лейтенант де Сегюр, всматриваясь во влажную почву под своей подошвой. — Когда я его передала… он уже не дышал. — Или дышал так тихо, что вы не слышали. — Вы в это верите? — Да.       Ещё одна ложь никому не повредит. Маленькая, незначительная, ложь из двух букв — её достаточно для того, чтобы девушка опустилась рядом с ним, вначале предприняв какие-то попытки в осторожность, а потом просто обессиленно опустившись и подтянув к себе колени.       В колышущихся зарослях на вершине прячутся сверчащие тли, осторожно выглядывающие наружу.       Небо хмурит брови заволакивающими его тучами, словно предвещая плодородные дожди; беглая лама, выюркнув из кустов, скрывается в них обратно.       У времени нет любви; время залечит любые шрамы, даже если им не суждено дожить до этого периода.       Он успокаивает её парой ничего не значащих слов.       Марина, шмыгая носом и кивая, наконец отрывает голову. — Ну, стоит заметить, — не вынося тяжести обстановки, подал голос Николай, откашляв последние глотки кислорода из лёгких, — свидание вышло действительно запоминающимся. Всё, как я и планировал.       Присевшая подле него оперативница нахмурилась, прикрыла глаза и со свинцовым вздохом покачала головой. — Похоже, в следующую пятницу вы будете заняты, — добавил он, ощупав языком все зубы на предмет их наличия — хвала Царице, в полном ассортименте.       Лейтенант де Сегюр, подняв на него расплывчатый взгляд, ещё раз вздохнула и на сей раз почти рефлекторно кивнула. — И в следующую субботу, что крайне печально и вообще разбивает мне сердце, — не выдержав должного оптимизма в голосе, заключил Николай, с глухим стуком опустив голову на выгоревшую землю, и уставился на звёздное небо.       Оно, то ли подмигнув, то ли сверкнув зубами, замигало сияющими ниточками созвездий — одна из них, похожая на зигзаг волны, вспыхнув, потускнела и спряталась за плечами своих собратьев.       Николай ещё раз едва-едва ощупывал вздрогнувшими пальцами рану, ощутив на них влажный отпечаток, грубо вытер их о брюки и непринуждённо улыбнулся.       Ничего серьёзного.       Они быстро доберутся до лагеря, и там его подлатают.       Всё будет хорошо.       Всё — будет — хорошо.

(…)