чуть-чуть правдивые сплетни

──── ୨୧ ────

      Новый год — это время самых чудесатых чудес!       По крайней мере, именно такого мнения придерживалась Катерина Спасская, которая отродясь проводила это время года исключительно в вихре праздничных приготовлений и пухлых носков, увесивших домашний камин целой гирляндой.       В каждом носочке обязательно был подарок: от маменьки, от папеньки, от сестрёнки, от папеньки ещё раз, и — ещё раз, от их лапочки-Фанечки, самой опытной, но не самой пожилой гувернантки, и от Линочки — её бывшей нянечки!       Лина была высокой, статной девушкой с чёрными, словно чернилами расчерченными, строгими бровями, угольными волосами с парой алых прядок, куда строже на вид, чем на самом деле — почти все приходившие к ним гости пугались Линочку так, словно бы она, как в старых-добрых традициях, и их могла ударить указкой за какое-то отступление от канона, но всё было совсем-совсем не так! Линочка была добрейшей души человеком, терпеливо выслушивала все её взвизги по поводу нелюбви к учёбе и общей усталости, по красочному описанию сравнимой разве что с сентенциями шахтового трудяги.       Но этот Новый год Катюша решила встретить в дружеской компании: в прошлый раз они собирались девочками уже после курантов, да и, честно говоря, Лизу так и не отпустили под каким-то очередным надуманным предлогом — поэтому в этот раз она твёрдо и чётко решила выторговать у папеньки разрешение на покидание отчего дома.       Торги прошли следующим образом: Катерина заявила, что уедет прям утром 31-го, потому что до пункта назначения долго добираться, а все подарки передаст заранее — папа кивнул, согласился и выдвинул свои ужасающие условия.       Ужасающие условия включали в себя семейный ужин и требование поцеловать родителей в щёку перед отбытием.       На этот зверский шантаж Катерина поддалась безо всякого труда, и так и прошёл её предновогодний вечер — за сытными, но не самими плотными яствами, чтобы «что-то ещё в тебя влезло», как со смешком добавила мама, наблюдая за тем, как дочь, почти не пережевывая, запихивает в себя кусочки маринованного лосося один за другим. — М-мгм, — промычала Катя в знак протеста, что было услужливо переведено папенькой как: «Дорогая моя матушка, благодарю за проявленное беспокойство, однако я — девушка сильная и натренированная, подобные испытания мне нипочём!».       Спокойная и ненавязчивая мелодия из радиоприемника сменялась другой, почти идентичной — зарубежная праздничная музыка почему-то часто сливалась в один лейтмотив, видимо, для того, чтобы не отвлекать гостей от бесед — сегодня без приглашённых музыкантов, это для званого вечера, и то, если папенька решит устроить — потом они примостились на диванчике и смотрели кино-подборку, заготовленную дочерью ещё за два года до важной даты — Кате очень хотелось пересмотреть что-то совсем уж старое и ностальгичное, словно бы возвращаясь в прошлые беззаботные времена.       Вороша укутанными в алые носочки с белым помпоном ногами, Катерина была погружена в великие думы: выбор ленточки для упаковки подарков и важнейший вопрос противостояния каблуков и балеток.       Решено было взять обе пары; уж как-нибудь дотащит — когда на тебе и так семь огромных пакетов с пакетами, еще одна поклажа не внесёт особой разницы — мягкие малютки-снежинки, покружившись над головой, присели ей на нос, и Катя смешно поморщилась.       Папе было легко — ему не нужно было заморачиваться над декорациями, беспроводная снегоделочная машина: захотел — наколдовал крепких сосулек на потолок, имитирующих пещерные сталактиты, захотел — расписал все окна нетающим инеем, в общем, сплошная вольница, пока они с мамой бегают и красные бантики развешивают.       В наказание папе сказали выносить мусор. Это было коллективное решение: отстранить всех работников от дел на выходные, чтобы сами успели подготовиться к празднику — а князя Спасского припахать в качестве бесплатного носильщика.       Чтоб не расслаблялся! Ему, в отличие от всех оставшихся, по раскачивающимся лестницам ползать не надо!       Лениво вывалившись из кровати уже утром важной даты, Катерина, зевая, прогулялась по особняку, оценивая обстановку — всё переливалось почти радужным блеском, мерцало и искрилось; за домом в саду из озера сделали небольшой каток, на котором она уже успела раз прокатиться копчиком по льду; на громадную ёлку, припорошенную белым, развесили самые разные игрушки, что кому по душе: она сама выбрала много фарфоровых, из разных коллекций; а вот папе куда больше приглянулись плоские фигурки на ленточках, напоминающие глазурное печенье.       Хоть и немного хаотичная, но красота. Тем более, эта ёлка стояла в гостиной, а для приглашённых был отдельный приёмный зал, где всё было чинно — с блестящей хрустальной росой гирлянды, золотисто-серебристыми игрушками под старину (или действительно старинными… она надеялась, что нет, ведь одну такую их кошечка Гердочка безжалостно раскромсала), и хвойными ветками в маленьких вазочках с рельефом морских ракушек.       По-ревизорски удостоверившись в правильности обстановки и для придания своей деятельности хоть какой-то пользы сдвинув стул на миллиметр, Катюша вернулась в спальню и, почувствовав приступ страшнейшего изнеможения, снова плюхнулась в постель.       Было бы очень-очень-очень здорово, конечно, отпраздновать прямо тут, дома: место у них предостаточно для того, чтобы вместить тридцать, нет, сорок, пятьдесят — да даже шестьдесят гостей! Правда, разместить всех по одному не получится, но эта мысль Катерину даже радует: значит, размещать можно будет, хе-хе, вдвоём, а может, даже втроём…       Папа всё равно не будет против.       Другое дело, что будет немножко неловко: потолки у них такие высоченные, что приходится нанимать обладателей Глаза Бога, чтобы их хорошенько почистить, да и все эти колонны посередине зала, признаться, немного мешаются. Сколько раз она билась о них тазовой косточкой во время бега — настоящий кошмар. Да и, к слову, даже со всеми украшениями зал у них будет немного пустоват: папа рассказывал, что раньше было модно оставлять много свободного пространства, чтобы помещение дышало… ну или чтобы натыкать в него много-много беспонтовых статуй. Ну они ж не в музее, вот честное слово.       Зато свою комнату она отделала как надо! Правда, когда отдирала последний плакат, вместе с ним лишилась и куска расписной фрески, безжалостно отковырянной вместе с липкой клеевой лентой, но Катерина быстро сориентировалась и залепила дыру очаровательно подмигивающим ей солистом очередного безымянного бойс-бенда.       Но в своей комнате всех не уместишь — а значит, нужно генерировать новые идеи, чем Катерина последние две недели активно занималась. Всё, как обычно, произошло в самые последние денечки, потому что общая загруженность отсчётными делами и делами бюрократическими похоронила Первый отряд под бумажными сугробами.       В конечном итоге её искренние, многочисленные, продуманнейшие предложения были не то, чтобы отвергнуты, но крайне элегантно замолчаны и проигнорированы. Ну что, простите, такого, чтобы съездить за двести километров от города ради того, чтобы посмотреть на уникальное ранчо! Там, судя по многообещающей рекламе, должны были быть почти что снежные иглу, как те, о которых рассказывали в учебниках, но никто никогда не видел — помнится, в детстве ей очень захотелось иметь такой домик, и папа построил его для неё прямо во дворе, и лёд отчего-то не таял от послушно тлеющего в переносной печке огонька.       У папы вообще был замечательнейший лёд, правда, за такие формулировки её бы в Академии явно бы поругали. Надо там сказать: э-э, ваш импульс крио-энергии резонирует с… э-э… Неважно!       Катя куда лучше запомнила простое объяснение, которое выбила из своего отца постоянным канюченьем ещё лет в пять-шесть: присев на корточки, чтобы хоть как-то сравняться с пылким взглядом юной исследовательницы, Александр Спасский рассказал дочери о том, что изначально у магии было много-много форм. — Представь, скажем… варежки, — как-то удручённо вздохнув, папа уткнулся взглядом в разводы мрамора на полу и поковырял их носком своих аккуратных, лакированно-белых туфель. — Или не варежки. Любую-любую одежду, которая тебе только придётся по душе. — Комбинезон, — потребовала Катя, и её отец покорно с этим согласился. — Комбинезон, да… И каждый человек может выбрать себе свой комбинезон, правда? — получив пару уверенных и размашистых кивков, Александр с мягким смешком улыбнулся и его глаза тепло сощурились. — Но мы не можем взять первый попавшийся комбинезон, верно? Что-то может приглянуться нам на первый взгляд, но оказаться дырявым, слишком большим или слишком маленьким, не доставать до щиколоток или топорщиться на чьем-то животике, — с этими словами папа осторожно, но ловко ткнул её в бок, и Катюша издала возмущённый всхлип, отдалённо напомнивший шипение кошки. — Конечно, можно начать сильно заморачиваться, отнести комбинезон к портному или самому корпеть с иголкой… Но куда проще, когда вещь изначально сидит по тебе.       Катюша похлопала ресницами в ожидании продолжения, и папа, прикрыв ненадолго глаза, дополнил: — Так уж вышло, что любой… комбинезон, который мы долго носим, начинает под нас подстраиваться. У кого-то он расширяется на талии, а у кого-то, например, растягиваются лямки. С магией, в целом, моя милая, дело обстоит ровно так же. Кто-то сравнивает её с домашним питомцем, кто-то — с диким зверем, которого нужно обуздать; для кого-то она лишь инструмент или подспорье, для кого-то — вторая кожа. Я думаю, что последнее очень близко к истине: мы не можем избавиться от собственной маны, даже если очень сильно захотим, за исключением совсем уж радикальных случаев, о которых пока рано слышать таким маленьким ушкам. — Не маленькие, — буркнула Катюша, топнув ножкой. — А какие должны быть, чтобы было уже не рано?       Папа развёл руки вокруг головы так, будто собирался надеть на себя скафандр для подводного плаванья. — У тебя тоже таких ушей нет! — Именно, — согласился папа, приподнимаясь и разглаживая нежную ткань мантии. — Мы с тобой в одной лодке, Катенька: мне тоже совсем никто совсем ничего не рассказывает.       Да! Блин! Конечно! Плохой папа, плохой. Слишком хитрый.       Наверное, с его индивидуалистичным подходом производство Глаз Порчи Алексаша бы сравнил с массовым пошивом однотипной рабочей формы: кто-то строил гипотезы о том, что и они адаптировались под хозяина, кто-то — про то, что они впитывали в себя проклятие каких-то прошлых носителей, хотя, кажется, их же никто до них и не носил?       Её же Глаз Порчи, кажется, сделали явно не по ней: тёмно-лавандовый кусочек стекла, как смола, упустившая насекомое, померк и затух, просыпался невпопад и сыпал фейерверком кусачих искорок. Сколько бы методик от самых-самых просвещённых людей она не перепробовала, толку от этого не было никакого.       Вот папина магия была настоящим загляденьем: снежным фестивалем и ярмаркой в одном лице, и ей долго не удавалось понять, какая же у неё настоящая форма! Папа мог заставить высохшее дерево покрыться корочкой тонкого-тонкого льда, которая трескалась и рассыпалась в пыль вместе со всем составляющим, и ещё он мог сделать так, чтобы поднявшаяся колкая метель летела и вверх, и вниз, и замирала, и казалось, что в этот момент мир переворачивается, а почва уходит у тебя из-под ног, и вьюга бережно подхватывала её своими руками, почти убаюкивая; и были даже красивые, призрачно-восковые свечки, похожие на холодный огонь маленьких-маленьких фонариков — когда Катя спрашивала, откуда взялся такой фокус, папа только загадочно ухмылялся и говорил, что у него был какой-то очень хороший знакомый.       Более того, он утверждал, что этот знакомый знал и её! В два года! И, изобразив пророненную скупую слезу, папа добавлял, что она — прямо вот в вот этих шароварных шортиках, которые надевают детям — и в сл — и в слюнявчике!!! — прости, Царица — выкатилась шаром прямо из кухни, вся заляпанная супом и с куском вермишели вместо заколки.       Папа утверждал, что этот эпизод навеки в его сердце, и добавлял, что этому некому незнакомому ей знакомому она очень понравилась; Катя искренне надеялась, что этот товарищ ее забыл напрочь, не заметил и вообще — они с ним никогда больше и не пересекутся.       Только один раз магия папы была не мягкой и бережной, не похожей на замысловатые, фееричные, но безвредные фокусы — тогда ей было лет восемь, а папа, закрыв дверь в гостиную, сказал с привычной улыбкой, что к ним пришли гости.       Катюша не поняла, как это должно остановить её от поедания маминого ягодного пирога: все гости папы были и её гостями, и он никогда не противился её присутствию даже на самых важных собраниях! А к нему приходила и пожилая чета Юсуповых, обожавших тяжелый байховый чай, и очень импозантный и активный мужчина, герцог Строганов, и семья Воронцовых с младшими дочерями и одним вредным мальчишкой, и дипломаты Остерманы, когда-то давно переехавшие из далёкого Мондштадта, и всякие чинные мужи во фраках, и дамы в пёстрых одеждах, и маленький-маленький человечек с длинными ушками, и один высокий-высокий мужчина, напоминавший огромного стража какого-нибудь тайного подземелья, потому что он был очень хмурый и не оценил её смешную шутку про его грустный вид, и много-много других людей и нелю…не-совсем-людей.       Катюша очень хотела разобраться с этим безобразием и потому юркнула мимо горничных, как в мультике, прижимаясь к стенам и вертя головой вправо-влево, пока её личная помощница Ангелина была занята сбором тактически разбросанных по всему полу и подоконнику мягких игрушек. Она специально поплакала, что не может найти Нюшу, милую розовую хрюшку, доставшуюся ей из какого-то тира, где играла, конечно, не она, а папа, но она тоже однажды обязательно выиграет — тьфу! В общем, Ангелина была злодейски ликвидирована — на ближайшие пять минут, учитывая феноменальную скорость её помощницы.       Эти пять минут были решающими! Решающими целые судьбы! Катя подкралась к большим разводным дверям, которые какой-то магией раскрывались сами по себе, когда на то была воля хозяина, к их медноватым ручкам, которые заканчивались ровно там, где начиналась её макушка, прислонилась к щели поближе, потому что через неё подглядывать было удобнее, чем через замочную скважину —       и под подошвой мягких ушастых тапочек прошёлся холодок. Вначале совсем беззаботный и, казалось бы, невинный, пока он не начал впиваться в кожу и студить лодыжки до полной бесчувственности.       Ей показалось, что кровь стала течь медленнее — словно в неё впрыснули железо и свинец, и та тащилась по венам, как тормозящий на покрытых мазутом рельсах поезд, медленно, нехотя, пересиливая саму себя, словно становясь вязкой и клейкой.       Словно даже само сердце замерзало и начинало отсчитывать свои шаги медленно-медленно, как будто бы не торопясь к гильотине —       и через узкую полоску между дверьми Катюша разглядела, как по сверкающему когда-то от чистоты паркету ползёт тускло поблёскивающий круг. Он весь был словно бы затуманенным, матовым, как будто сам пол выдыхал оседающий паром кислород, и всё казалось таким медленным, таким застывающим, таким сонным…       Круг был похож на распятый, распластанный на узорном паркете циферблат с одной-единственной, гигантской стрелкой, словно счищавшей снег с пола, вырисовывая им четкую границу, и интуиция подсказывала ей, что не нужно дожидаться, пока та доберётся до полуночи.       (…даже со всем присущим ей любопытством Катерина решила ничего не уточнять и не спрашивать.)       А вот у её сестры! У её сестрёнки была очень красивая магия, и она сама напоминала то ли лесную фею, то ли загадочную жрицу — спокойное, прохладное, но приятно-прохладное, как бриз в жаркий летний вечер, гидро распадалось пухлыми, округлыми капельками, зависавшими в воздухе где-то чуть выше глаз — глаз взрослых, конечно же! Тогда она ещё была совсем малышкой, и ей приходилось подпрыгивать по нескольку раз, пока сестрёнка не обращала внимание и спешно не спускала ей прямо в руки пару разбухших гидро-бутонов.       Они напоминали миниатюрные аквариумы: как акварельная краска, вода только окрашивала их почти что стеклянные, полупрозрачные краешки, и иногда внутри даже проплывали маленькие гидро-рыбки! Когда сестра колдовала, она всегда молчала: объясняла, что так надо, чтобы не заглушать звук этих маленьких колокольчиков.       Сестра называла их колокольчиками фурин — неловко убирала прядь волос за ухо, мягко и светло улыбалась и признавалась, что, видимо, вдохновилась их поездкой в Инадзуму, случившейся где-то в Катины пять лет: это было ужасной несправедливостью, потому что на полпути к храму Наруками она сдалась, захныкала и села попой на мохнатые каменные ступени. Папа спустил её обратно на руках, попросив маму с сестрой идти дальше — а Катюша продолжала неистово хныкать, ультимативно требуя, чтобы её вернули обратно.       Папа спрашивал, зачем, и говорил, что принесёт ей любой-любой сувенир, который она только захочет, но Катюша продолжала свой звучный протест, в котором невозможно было разобрать ни одного дельного слова.       Ей очень нужно было повесить деревянную табличку! На них загадывали желания, и эти желания обязательно-обязательно исполнялись — но говорить об этом было строго-настрого запрещено, чтобы не спугнуть удачу, поэтому и оставалось только, что насупиться и тихо выть куда-то отцу в подмышку.       Желание, которое она хотела загадать, возможно, сбылось и так — она плохо помнит, что же тогда так сильно тревожило детское сердце.       Возможно, уже тогда она хотела себе какую-нибудь самую удивительную магию на свете? Например, мгновенно перемещаться в любую точку континента — папа сказал, что простым Глазом Бога тут не обойдёшься, — или, например, читать чужие мысли! (при этом Катя приставляла пальцы к вискам и чуть натягивала кожу, изображая, как она пыжиться считать чужое сознание, но папа опять встрял со своей логичной логикой и сказал, что на то необязателен даже Глаз Бога, но возможны различные ритуалы) — или, на худой конец, менять собственную внешность по желанию! — тут уж её отец призадумался, чуть вздрогнул бровями и уточнил, что она имеет в виду. — Ну, — повторила Катерина так, словно бы это было всем ясным фактом. — Хоба — и ты другой человек.       Папа улыбнулся. — Некоторые, — сказал он, постучав пальцами по резной деревянной столешнице, — умеют менять свой облик, изменяя лишь поверхностную личину, иные способны на трансформацию размера, а третьи — на полные метаморфозы. Например, можно превратиться в стол или стул, уличный фонарь или животное. — Хм, — задумчиво повторила Катерина, переваривая услышанное. — Нет, в стол или в стул неинтересно. А если на тебя сядут? Тогда уже лучше, наверное, в кровать…       Лицо у папы слегка побелело, и он поспешил заверить её, что ни в стул, ни в стол, ни в кровать превращаться она никогда не будет.       Катерина ужасно расстроилась.       Ну как — ну, наверное, тебе ужасно мягко жить, если ты — кровать, правильно? Или эта магия работала как-то иначе? А если ты застрял в облике кровати, то как подать сигнал помощи? Вот говорят — дети-почемучки, а по свидетельствам её мамы, она из этого состояния так и не выросла — ну а что же делать, раз великие силы не наделили её никакими не менее великими силами?       И у кого, если не у папеньки, обо всём спрашивать?       Ведь дело было в том, что из всех прирождённых магов, которых она повстречала в своей жизни, папа был самым-самым крутым и сильным!       А прирождённых магов она видела целых двух!       Или, кажется… трёх? Катерина обязательно почесала бы макушку, силясь откопать в своих воспоминаниях что-то более детальное, но, увы, она была занята: а конкретно — занята лежанием спиной на постели и втыканием в потолок.       Втыкание в потолок было делом ужасно продуктивным: мысленно она перебирала все возможные вариации праздничного стола, подарков, украшений — и обязательно конкурсов! Конкурсы должны быть такими, как на свадьбах в отдалённых от столицы городах, о которых она читала только мельком, но уже успела вдохновиться!       С этим предложением буквально позавчера она и подскочила к Алексею, заставив того чуть оторопело застыть с сгустившимся на дне чашки кофе.       Катерина в очередной раз напомнила о безусловной вредности злоупотребления этим напитком, получив слабо промелькнувшую улыбку и сдержанный кивок в ответ.       Ну, вообще-то! Возможно, она бы и предприняла попытку в радикальную ликвидацию этого зловредного напитка путём резкого выдёргивания кружки из рук своего командира, но в прошлый раз это закончилось тем, что она его просто-напросто облила. Хорошо ещё, что кофе был холодный…       Неважно! Важнее другое: со всем возможным энтузиазмом Катерина изложила свой грандиозный план действий, постаравшись изобразить его во всей красе. — Во-первых! — объявила Катерина, немного повозившись с молнией маленькой сумочки и наконец выудив из неё небольшой блокнотик. Блокнотик был и вовсе чудесный: кто-то из товарищей отца оставил его у них дома, так и не вернувшись за пропажей в течение полугода: бумага была желтоватой и очень тонкой, напоминающей какие-то бухгалтерские бланки, и под каждым листиком была калька, помогающая пропечать буквы на следующей стороне — кажется, что-то такое использовалось для расписок или договоров, которые нуждались в моментальном снятии копии, но Кате просто пришёлся по душе минимализм и уникальный вид, которым можно было козырять перед… кем-то. Ни Лиза, ни Наташа почему-то восхищения не выразили, а последняя и вовсе сомнительно приподняла брови и попыталась скрыть от неё короткий смешок.       Но — неважно. Катерина выдала своё «во-первых» и под внимательным, но, кажется, немного настороженным взглядом добавила: — Вот есть, например, очень интересная игра: мы делимся на команды и придумываем себе названия. Или ведущие придумывают нам названия. Или ведущий. И ведущий начинает рассказывать какую-нибудь историю — а, да, забыла, перед этим мы все расставляем стулья в круг, и вот когда слово — то есть название нашей команды — прозвучит, то мы все должны сесть на стулья, а стульев, естественно, меньше, чем нас, и вот так происходит по кругу, пока мы не закончимся. То есть пока стулья не закончатся.       Никакого энтузиазма Короленко, как и обычно, на её гениальные идеи не выдал. Катя, впрочем, в этом нисколько не сомневалась и для надёжности ещё немного попилила командира взвода вдохновлённым взглядом.       Вдохновения во взгляде хватило разве что на лаконичный вдох Алексея, который оперативно ею же был прерван. — Поняла. Вам не нравится. — Нет, не то, чтобы — — У меня ещё множество идей: целых пятнадцать. Начнем с самого простого. Например, танцы, — на этих словах Спасская уточняюще приподняла брови, словно бы уточняя, наличествуют ли какие-либо возражения, но возражений Алексей не имел и покорно кивнул, приглашая её продолжить. — Не секрет, что многие стесняются танцевать. Значит, что нам нужно сделать? — Не танцевать, — заключил Алексей, потянувшись к кофейнику.       Побить бы его по рукам за это. Никакой толковой мотивации в этом доме. — Неверно! — в такие моменты папа обычно мягко тыкал её в нос, и Катерина было протянула руку, но, немного стушевавшись, растерянно замерла с приподнятой ладонью и быстро спрятала её за спину.       Наверное, тыкать командира взвода в нос было как-то… неправильно. Нарушение субординации, как сказала бы Лиза. — Значит, нужно всех раскрепостить, — подвела итог Спасская, назидательно помахав головой. — И для этого нужно создать располагающую атмосферу. Людям всегда легче вести себя раскованно, когда они думают, что они — это не они, ну, то есть…       Поймав на себе скошенный взгляд Короленко, электро-магесса скованно закашлялась. — Ничего преступного. Например, нам нужно задать ситуацию: мы все — выпускники лучшего танцевального училища в Свят-Софийске, но! Но все двоечники, поэтому… Ладно, забудьте. Есть ещё вот что: каждый втайне записывает на листочке один факт о себе, ведущий озвучивает, а мы должны угадать, о ком идёт речь. Только вот факты эти должны быть очень-очень необычными. У вас такие есть?       Немного помедлив, Алексей медленно опустил кофейник на конфорку, развернулся спиной к столешнице и выдал ей тихое «нет».       Ну да-да, конечно! Нет! Да ещё как есть: это первое правило всех романов — если у вас есть какой-нибудь совершенно обычный, спокойный, добрый персонаж, значит, в копилке у него скелетов больше, чем у всех остальных, вместе взятых! Или не в копилке. Или в шкафу. Или в подвале. Любая жизнь разворачивается по правилу романа, потому что любой роман разворачивается по правилам жизни, и никто бы не смог её в этом переубедить. — Вот у меня, например, такой, — чуть наклонившись, Катерина понизила голос и прикрыла лицо ладонью, чтобы никто-никто не смог прочитать её слова по губам. — Я… я часто просыпаю работу из-за того, что хочу дочитать до конца какую-нибудь историю. Чаще всего… любовную.       Уголки губ у Короленко быстро поднялись вверх и точно так же быстро спрятались на место. — Если услышите — то точно будете знать, чей это секрет. Считайте, что я вам подсуживаю!       Посчитав свои усилия достаточными, Катерина помчалась в общую комнату, чтобы и дальше заражать всех своим абсолютно подходящим к новогодней атмосфере энтузиазмом.       В ответ на перечисление громадного списка, который Спасская услужливо подготовила, Наташа, угрюмо тыкавшаяся носом в бумажки, где требовалась её подпись, подняла заспанные глаза и пробурчала: — Катя, знаешь самую главную праздничную традицию Снежной? — Обширный банкет? — предположила Катерина, повертев меж пальцев карандаш. — Или нет, нет, стой: песни-пляски? — Набухаться и подраться, — мрачно ответила Милюкова и снова вернулась к своей канцелярии.       …нет, такого в списке у неё не было, не надо ей тут. — Нам нужны печенья с предсказаниями, как в Ли Юэ, — оповестила она Настёну, и та, нервно поморгав и подняв взгляд так, что зрачки едва ли не уехали за веки, сказала: — Какие печенья с предсказаниями, Катюшка? У нас на всех предсказание одно: работа не волк, в лес не убежит, поэтому её, окаянную, весь год делать надо будет.       Не на печенья и не на вареники, но хотя бы на традиционный гадательный пирог Морозову уговорить удалось, и Катерина, воодушевлённая успехом, пошла дальше сеять радость и праздничное настроение.       Как и плодородная почва, офицеры Первого отряда не выбирали, чем засыплют их светлые и не очень головы, но зато один из них был на все сто процентов уверен:       этот Новый год станет для них особенным.       (увы, чуть менее особенным и запоминающимся, чем следующий).

──── ୨୧ ────

      Новый год — это вот то самое время, когда все твои несвободные друзья наконец становятся свободными.       Просто восхитительно! Наконец никто не кидается в него многочисленными отмазками в духе «у меня учеба, у меня работа, у меня жена и семья, сыновья» и прочей белибердой, которую — вообще-то! — можно сдвинуть.       Сам Василий Чехов придерживался простой парадигмы: даже если тебя позвали куда-то прямо-таки сегодня, и ты можешь втиснуть мероприятие в свой день, опоздав всего лишь на час, то это — не неприятный сюрприз, а славная и всем в жизни необходимая спонтанность.       Сколько раз за декабрь он уговаривал всех пойти на каток? М-м? Пять? Десять? Пятьдесят, как минимум, раз, потому что с каждым человеком, превышавшим в списке цифру «два», вероятность того, что компания развалится, росла просто семимильными шагами геометрической прогрессии, и он никак не поспевал за ней для того, чтобы этот деинтеграционный процесс остановить.       Сходили ли они в итоге на каток? Ага, щас, куда там. В первый раз, деликатно извинившись, отвалилась Марина, потому что у её какой-то там третьеюродной тетушки случились то ли крестины, то ли именины — потом Алексею влепили очередное собрание, и он виновато пожал плечами, ну а когда на третий раз Коля слился под предлогом «болею» — Вася, возненавидев этот полукапителистический мир и всю его несправедливость, завалился на кровать и агрессивно побил её ногами.       После этого он три часа с тоски молча читал комиксы.       Три часа. Молча. Вы хоть понимаете, какую психологическую травму, какого невообразимого масштаба ему нанесли?       В итоге каток был запланирован на трёх человек на тридцать первое декабря, и Чехова не волновали чужие протесты. Протестов брата он клинически не слышал, а протесты Коли прошли где-то мимо ушей, свалившись прямо за шиворот горсткой снега, которую Пиро Агент сразу же не преминул насыпать ему при встрече. — По моим расчётам, — огласил Левитан, глядя на несуществующий кружок часов на запястье, — у нас ровно час на катание. После этого мы бежим в магазин, за тем списком, что мне всучила — то есть, кхм, вручила — Настёна, — после этого мы бежим на площадь, быстро сфоткаться — и снова бежим. Бежим до поезда, иначе придется бежать за ним. — План идеален и надёжен, — заключил Вася без толики сомнения в голосе и, приобняв обеими руками двух своих жертв, потащил их в сторону городского катка.       Городской каток был в парке Горького: огромном-огромном плато, встречавшем посетителей монументальными вратами и проволочной аркой, обтянутой искрящейся гирляндой с самых ножек до сердцевины, где маленькие светящиеся оленята катили свои маленькие санки — боги, люди, надо ж ещё будет на санках покататься, а особенно круто будет, если примотать санки к повозке и прям за ней, на веревочке — ладно, короче, распрекрасные светящиеся оленята и иже с ними.       Они его интересовали, но не так сильно, как важное открытие: подошва у него, оказывается, имела плохое сцепление, и потому Вася не ходил, а катался по облепленной снегом городской плитке ещё до того, как успел влезть в коньки.       Он был в восторге.       Прохожие, судя по всему, не очень.       Они отстояли длиннющую очередь, нестерпимо огромную и неторопливую, и когда вперёд них перетащили ещё одного пятилетнего ребёнка, Вася едва сдержался от стона чистой боли. — Если присядешь на корточки, авось, и тебя прокатим за дитя, — сообщил ему Левитан, окинув его оценивающим взглядом. — В принципе, по поведению один в один. — Иди в жопу, — торопливо посоветовал ему Вася, поспешив начать перегибаться через ограждения от скуки.       Он был в восторге.       Ограждения, судя по всему, не очень.       Наконец — нет, наконец-то эта свистопляска с проверкой билетов закончилась — ну словно у них в столице прямо-таки десятки проходимцев, норовящих проникнуть тайно на каток в предновогоднюю ночь — да кому, кроме него и — да нет, да кому, кроме него, это и вовсе сдалось-то, а? Шизанутые люди.       Ну, он, впрочем, сам такой же.       Потолкавшись боками с гостями этого зимнего курорта, вся братия как-никак, но втиснулась в коньки, примостившись на узкой лавочке, и в процессе этого Коля ещё и посягал на то, чтобы сесть прямиком ему на колени и там уже завязывать свои шнурки — Вася угрожающе лязгнул лезвием конька, проехавшись по ковровому покрытию в паре сантиметров от ноги Левитана, и Пиро Агент, кажется, прекратил свои зверства.       Зверства — да, а вот выпендриваться — нет: почти церемониально выкатившись на лёд, тот чуть ли не тулупы с глубокими скольжениями им выписывать, чрезвычайно и непростительно красуясь — потом Левитан сказал «сейчас научу вас красиво тормозить» и въебался лицом в стенку.       Так ему и надо. — Я просто на роликах в детстве катался, — растирая ушибленную переносицу, признался раскрасневшийся Коля, резво выдыхая, — на роликах — умею, а на велике — нет. Поразительная непредусмотрительность со стороны моих родителей. — Иди в жопу, — снова повторил Вася, надувшись на то, что Коля, как какую-то девушку, попытался покатать его за ручки — и был быстро сослан нахер резкими встряхиваниями кистей.       Костя, который, по его наблюдениям, первый же круг ютился у бортика, на второй уже начал немного шатко, но уверенно разъезжать по главному кругу, не рискуя пока отдаляться от них в расходящиеся остриями звёздочек участки — каток был построен по какому-то замысловатому принципу, и в первый раз тут легко было заблудиться.       Сам Вася расстроенно скосил взгляд на вечно сходящиеся треугольником и заваливающиеся на бок коньки, расстроился, погоревал с минуту и пошёл обучаться профессиональному фигурному катанию с нуля путём проб и ошибок.       Путём пяти проб (считай, пройденных кругов) и двух ошибок (падением на руки и на жопу), он научился. Научился ровно стоять на коньках, до профессионального чего-то там ему было, пожалуй, ещё далеко.       Он замер, прислонившись стеной к пёстрой барьерной панели, призывавшей всех справить праздник как следует, но без вреда для здоровья — и понаблюдал за тем, как ловко малышка в заячье-ушастой шапке и огромном пуховике, раздувавшем её раза в три так, перешагивает по льду, совсем не испытывая ни малейшего страха упасть — и постарался вдохнуть её настрой себе прямо в мозг и в лёгкие.       Главное — ничего не бояться, а остальное — приложится —       лбом об ограждение он приложится.       Ну, всего лишь один раз!       Это даже не считается!       …выдыхая клубящийся пар, Чехов поймал в толпе Левитана, картинно подрезающего какого-то зазевавшегося беднягу, подумал, что того наделили слишком многими достоинствами, исключая тотальное неумение обращаться с утюгом — один раз Коля умудрился сжечь им не только рубашки, но и саму гладильную доску насквозь.       Но все равно — недостатков было недостаточно. Противный.       Хотя, если приплести сюда его постоянные подколки, не менее постоянное вранье, опоздания, безалаберность и халатность — то, в целом, наберется приличный список.       Ладно. Прощаем.       Приосанившись и поковыряв осевший на лёд снег лезвием коньков, Вася высмотрел и Костю, усиленно прячущего руки в карманы и вновь их вытаскивающего — во имя сохранения равновесия, очевидно.       Брат взгляд поймал и косолапо покатил в его сторону.       Почуяв неладное, Вася поспешил смыться, чуть не сбил с ног какую-то незнакомку с ароматным пуншем в пушистых варежках — о-о, им тоже нужен такой — и наконец был зверски пойман за капюшон. — А если бы я кого-то сбил! — начал активно возмущаться он, размахивая руками и чуть не заехав Косте по лицу.       Уворачивающийся от внезапной атаки брат ограничился оборвавшимся писком в стиле «да ты и так кого-то сбил, я всё видел!» и обтёр начавшее шелушится лицо.       У Кости вообще аллергическая реакция, кажется, была на всё, на что только можно — вот и на холоде он начал облезать так, что бродячие, блохастые и вшивые псы в его сравнении меркли. — Ты чего стоишь? — полюбопытствовал брат, подтягивая его за рукав чуть ближе к бортику, чтобы не мешать проезжающим мимо. — Да просто, — откликнулся Вася, пожав плечами, а потом пожав ими ещё раз для надёжности. — Захотелось.       Костя, прищурившись, крайне подозрительно на него покосился и выпалил: — Ты очень быстро учишься. Правда.       Пфф. Да он в курсе, так-то. — Ну, — согласился Вася, чуть выдвинув подбородок вперёд и приподняв брови. — Спасибо и на этом. — Да нет, — запротестовал Костя, шмыгнув носом и растерев его до ещё большей красноты шершавой варежкой — ой, блин, он же сам забыл надеть варежки… — Ты сравни с тем, что было в начале.       Вася бы сравнил, но он как-то отвлёкся и уже толком не помнил. Э-эм, вроде, он просто неуверенно пошастал где-то по узкому квадратику туда-сюда, приноравливаясь? — Ты уже на поворотах не тормозишь, — разъяснил ситуацию Костя, и его кирпичная куртка с кучей карманов и заклёпок приподнялась и резко сдулась в районе груди от тяжелого вздоха. — Ты, короче —       Брат махнул на него рукой в буквальном смысле и заторопился куда подальше, но Вася провернул тот же самый трюк, схватил его за капюшон и ещё долго и противно для брата (хе-хе) нашёптывал ему «ну так что же я? что же я, а? молодец, да? хе-хе-хе», пока Костя наконец не сдался, не буркнул ему «ты? ты молодец и дебил, вот ты кто».       С этого момента он позволил ему выйти — выкатиться — на свободу.       Почти сразу же после этого Коля сказал ему, что час истёк — Вася попросил ещё кружочек и отмотал ещё три — оказалось, что Левитан время брал с запасом и на то и рассчитывал — Вася на него поворчал — Коля поворчал на него — Костя успел сдать все их вещи, и они, втиснувшись в показавшиеся чуть более свободными ботинки, потопали в сторону местных достопримечательностей.       Это уже была очередная мутная затея брата, у которого среди многочисленных коллекций не хватало рубрики «вторник, вечер, провожаем уходящий XX-год».       Они, пережив мясорубку из туристов и приезжих, протиснулись сквозь какой-то очень популярный, но непроходимый физически переулок; поразглядывали разукрашенные в снежинки витрины; поскрипели подошвами и пораздвигали локти, пока шумная улица не выплюнула их прямо в какой-то знаменитый памятник каким-то двум знаменитым челам.       Костя попросил их попозировать, и они по-уродски встали оловянными солдатиками.       Брат издал свистящий звук и всё-таки щёлкнул затвором.       Вася был уверен на 99%, что в том свисте угадывалось украдкой прошептанное «чмошники».       Да-да. Они самые. — Надо как-нибудь ещё сфотографироваться красиво, — предложил Костя, повертев головой в поисках очередной чересчур заезженной достопримечательности, фотки с которой, наверное, были у каждого нулевого приезжего. — Напротив этого здания, блин, забыл, как называется… — Красная площадь? — оперативно предположил Вася, незаметно поковырявшись в носу. — Мавзолей? Ну, этот, Ульянова?       Сопровождавший их Коля внезапно чем-то подавился, прерывисто задышал через нос, резко наклонившись вперед и наконец прыснул. — Здания? Точно, как его там, Красная площадь… — задрожавшим от смеха голосом повторил Левитан, не сдерживая улыбки. — Может, Кремль, всё-таки?       Пока Костя с неловкой улыбкой тихо ругался, то ли на него, то ли на самого себя, Вася прокомментировал культурные заметки старшего товарища лаконичным «да я ебу, что ли» и стушевано отвернулся. — Слово «кремль» произошло от слова «край», — внезапно вкинул Коля успокоившимся, почти лекторским тоном. — Точнее, от слова «кром», которое значило «край», а оттуда же проистекали такие слова, как «кроме, укромный». Существуют и иные версии, гласящие о том, на самом деле название проистекает от слова «кремлевник», означавшего хвойный лес на моховом берегу болота, или же от энканомийского «кремнос», что в переводе — «глубина».       Вася воззрился на товарища взглядом, сложившимся в одно сплошное «э?».       Коля зябко повёл плечами, и на губах у него мелькнула и исчезла быстрая улыбка. — Мы как-то с Витей ездили в Старый Плесков, — пояснил Левитан, поглубже зарывшись носом в вязанный белоснежный шарф. — Электричка шла три часа. Знаете, чего я за три часа наслушался после одной неосторожной фразы? Стоило только сказать, что столичный Кремль — единственный и неповторимый…       Левитан почти жалобно всхлипнул, сетуя на свою судьбу. — Вот, теперь вас терроризировать буду, — за этим предупреждением последовал почти неощутимый подзатыльник, и Коля побрёл вперёд, кивком предлагая им двигаться следом.       Вася был ужасно недоволен. Он хмуро засеменил за братом, выслушивая Костины «блин, да как я мог так перепутать», и оторвал взгляд от земли только тогда, когда первые бойницы крепости проступили сквозь белёсый от метели небосвод.       Папа в шутку говорил, когда они были тут еще давно-давно, в далеком детстве, когда он сам непоседничал и пытался взобраться на медную лошадку, с которой на него взирал суровый медный всадник — «он следит за тобой» — и кивал в сторону кирпично-ржавой крепости, расписанной, как пряничный домик.       Фигово, видимо, следил, раз уж в тот день он содрал себе кожу с ладошек.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — это тот самый день (или скорее ночь, но вообще день, но неважно) — когда всё пойдёт не по плану.       Нельзя сказать, что Константин Чехов вообще как-то умело эти планы составлял: когда к тебе кровью прицеплена термоядерная бомба, вряд ли ты сможешь что-то ей противопоставить.       Так и он, увы, ничего не успел возразить на возникшие в голове у Васи навязчивые мысли, следуя которым, они должны были не тихо-мирно поваляться на диване за прочтением любимых историй или просмотром заезженных до дыр кассет, а выпрыгнуть из постели, потом — из штанов и мигом понестись в центр города.       Косте нестись в центр города вопиющим образом не хотелось, ему хотелось сычевать дома под пледом, и тайно он даже мечтал пропустить всеобщую тусовку.       Не потому что, блин, ему там кто-то был неприятен — нет, совсем нет, просто, получается, они оставляли маму одну, и как бы она не уверяла его в том, что пойдёт и будет рада пойти к своим подругам, ему всё равно было как-то неловко.       Они постоянно пытались сделать этот день каким-то другим — непохожим на тот самый, словно от этого листик календаря перевернётся и нелюбимая сердцем дата превратится, как по волшебству, в совсем другие цифры.       Не «31», а, скажем, «29». «28» было бы даже лучше — тогда они в последний раз сходили вместе на праздничную ярмарку, и чек, случайно завалявшийся в кармане, Костя сохранил просто — просто почему-то.       На нём даже ничего важного не было — ни имени, ни фамилии, так, время и место, без подписей и картинок.       …       В итоге всё равно пришлось вставать относительно рано — ещё раньше, чем виновник этого торжества, которого Костя ногами выпинывал из постели, не слушая многочисленные «пять минуточек»; попёрлись они на этот каток, зевая на пару с Левитаном, пока Вася громил и ронял всё вокруг себя, живое и неживое и самого себя включительно; покатались.       В какой-то момент ему даже показалось, что брат начал грустить, как он всегда делал, когда у него что-то не получалось: Вася никогда не говорил об этом вслух, но по его скорчившейся отстранённой мине всё сразу становилось ясно.       Косте стало как-то неловко и стыдно за то, что он бросил брата в одиночестве, поэтому он было даже организовал спасительную операцию, подозвав Колю и попросив его привезти чего-то вкусного или согревающего с островков-ларьков, очерченных маленькими деревянными заборчиками, где отдыхающие могли бы поживиться чем-то после интенсивной нагрузки — а сам покатил к Васе, беспокоиться о состоянии его ментального и психологического здоровья.       На кой хер вообще беспокоился — неясно, там давно всё было в жопе. Ни на грамм не расстроившийся братец принялся таскать его за шиворот, создавая травмоопасные ситуации, и Костя успел триста раз пожалеть о внезапно пробудившемся сострадании.       Тьфу на него.       Всей компанией они перекочевали потом на главную площадь, миновав переулок, где Костя сам чуть не сдох от количества людей в буквальном плане — от переплетения жирных запахов и потных ароматов ему хотелось присесть на корточки, спрятать голову и не высовываться, пока не наступит Новый год или ему на ноги не наступят — но усилиями Коли оказался протащен через этот огонь, воду и медные трубы.       Они вышли к площади, и ему и оставалось только, что разочарованно вздохнуть.       Из-за собравшейся толпы кадр сделать было принципиально невозможно: Костя даже не стал сопротивляться тем гримасам, что корчили его товарищи, потому что ни о какой эстетике в таком скоплении народа и речи идти не могло. Ему, быть может, и хотелось провернуть что-то эдакое, нестандартное, с красивым ракурсом под необычным фильтром, для которого он сам же и собрал — ! — новую линзу, но снующие прямо перед объективом люди решительно и категорически воспрепятствовали его творческой инициативе.       От их «простите-извините» кадр, увы, лучше не становился.       Ну, и то сойдёт, подумал Костя, сопоставляя в голове гипотетическую плёнку и реальность — получится достаточно живо, и на том спасибо.       Пока Вася с Колей пытались поспорить относительно того, где право, а где лево и в какой стороне нужный им универмаг, Пиро-застрельщик воспользовался моментом и пощёлкал исполосованное гирляндами небо, словно бы рассечённое мириадами искусственных звёзд; поймал в объективе смеющегося мальчишку, которого отец усаживал на плечи, укутанные в прянично-коричневую дублёнку; поозирался и подышал ледяным, приятным на вкус, свободным воздухом.       И ещё раз щёлкнул уже не корчащихся от инсульта друзей. Вот до этого они прям так ему в камеру и корёжились — хоть в медицинскую энциклопедию вклеивай.       В итоге между «право» и «лево» было выбрано прямо, куда они и потопали — в какой-то момент внутренний компас начал Косте подсказывать, что вот это вот пришибленное здание, с подоконников которого Вася содрал пару сосулек — кстати, оказавшихся мигом воткнутым, как перо под ребро, собственному же брату — они видели не первый, не второй и даже не третий раз. — Ты водишь нас кругами, — пожаловался Пиро-застрельщик, поёжившись и сунув нос в уже взмокший от пара и соплей шарф, на что получил деликатное: — Я показываю вам местные достопримечательности, это совсем другое!       Он сомневался, что «Неглинная, дом 15, корпус Г» был какой-то всемирно известной достопримечательностью.       …в итоге путь до гастронома занял вместо обещанных пяти — двадцать пять минут, и завалились они в него, пройдя очередную контртеррористическую проверку, грязные, потные и не самые довольные жизнью.       По крайней мере, Костя говорил за себя.       Как доблестные пираты по велению сердца и компаса, они разбрелись в разные отделы, разделив между собой по категориям: алкоголь (пусть Коля тащит), соки, лимонады, воду (пусть Коля тащит), что-то сладкое и что-то солёное (за всем неопределённым — к Васе) и, наконец, докторская и не совсем докторская колбаса.       За этим национальным сокровищем выстроилась целая шеренга из двадцати, навскидку, человек, в мохнатых меховых шапках и без, опустивших громоздкие пакеты на заляпанный грязными разводами кафель и придерживающие подарки на руках, как ребёнка — обречённо вздохнув, Пиро-застрельщик занял своё законное место в самом конце процессии рядом с коляской и огромной, кажется, ёлочной коробкой.       Очередь тянулась по капле в минуту и ложке в час, то есть невыносимо медленно, и от нечего делать Костя стал разглядывать стоящих впереди него людей, разделивших с ним столь печальное несчастье.       Высокая дама, укутанная в меховое манто, с таким видом, будто бы ей непристойно даже само нахождение в столь низшем обществе; румяный приземистый мужичок с множеством смешных пакетиков с алыми, светло-фиолетовыми и змеино-зелёными ленточками; парочка карапузов, не оставлявших в покое свою понурую матушку, которая силилась выдавить из себя улыбку; девушка на каблуках и с блёстками на платье, ресницах, полу и соседях; и прямо перед ним — невысокая шатенка, издававшая странный, сухой и глухой звук при продвижении вперёд.       Один из её скромных полупрозрачных пакетов, в котором виднелись признаки минимального праздничного суп-набора, вот-вот был готов порваться, и перед тем, как незнакомка всё-таки успела приподнять его за хлипкие ручки, Костя изловчился и вовремя подставил под прогибающийся низ собственную ногу.       Вышло, мягко говоря, со стороны — не очень. Словно бы он решил бессовестно попинать чужие пожитки.       Шатенка, укутанная в плотный, бежевый с кисточками шарф по самое горло, воззрилась на него недовольным взглядом голубоватых глаз — один, правый, по радужке был словно бы с трещинкой, оставляя место для выделенного, чётко-зелёного треугольника. — Вы зачем мои вещи пихаете? — полюбопытствовала незнакомка почти без раздражения в голосе. — Я — я хотел вам помочь, — нашёлся Костя, быстро поставивший ногу на место, и шатенка с явным недоверием изящно изогнула одну бровь. — У вас пакет рвётся.       Девушка наклонилась вниз, проверяя его суждения на истинность и смачно выругалась.       …ого. — …учий случай, — завершила свою тираду она, вызвав парочку неодобрительный взглядов со стороны. — Вы не представляете, как я заколебалась с этим праздником. — Ага, — лаконично согласился с ней Костя.       Он тоже. — Целый день носишься, носишься, а всё ради чего? Ради пары часов за столом? Знаете, я бы с куда большим удовольствием полежала на диване с любимой книжкой, включив себе на фон какой-нибудь сериал, — продолжила свою гневную тираду незнакомка, пнув невинный пакет и от удара же ойкнув. — Ну просто невозможно. Суета. Су-е-та. — Ага, — вновь согласился с ней Чехов, не найдя ничего лучше, кроме этого ёмкого высказывания.       Он тоже бы с большим удовольствием провёл бы всё время до полуночи на диване, отлучившись лишь на полчаса для того, чтобы заслушать ежегодное выступление Царицы. Иногда вместо неё и вовсе выходил Пульчинелла, да и нельзя сказать, что их Архонт отмечала Новый год вместе со всей страной — обширность территорий и разность часовых поясов оставляли место разве что для скромной записи, на которой и силуэт-то Царицы различить было сложно. А вот генерал-губернатор Свят-Софийска не стеснялся: у него на фоне всегда мелькали все те роскошества, на которые спустили ежегодный бюджет парочки регионов помельче, и низкорослый мужчина с радостью объявлял, как им жилось не очень хорошо, но будет житься обязательно ещё хуже. — Устала, — пожаловалась ему же девушка, обречённо свернув плечи и склонив голову так, что её миловидного лица стало почти не видно. — Устала безмерно. — Ага, — да хватит уже "агакать", ну честное слово, — сейчас бы поспать.       На удивление, со случайным человеком, встреченным в очереди, Костя постепенно даже разговорился: обсудили поднявшиеся цены, последний вышедший новогодний фильм (вроде как «Ёлки-13» или даже «14», он перестал смотреть после первых трёх выпусков), поболтали ни о чём и обо всём, даже не представляясь, и на прощание девушка, получив свою заслуженную порцию колбасы, светло ему улыбнулась и помахала рукой. — С наступающим вас! — засияв по-настоящему искренней улыбкой, бросила шатенка напоследок, и он ответил ей тем же.       Вот как иногда бывает: и тот, с кем ты встретишься, наверное, единожды в жизни в этой огромной, жадной столице, может приподнять тебе настроение на весь оставшийся день.       Даже усталость ощущаться на плечах стала как-то полегче, словно бы стекла с них куда-то ближе к пояснице и уже не так давила на грудь. — Мне полкило докторской, пожалуйста, — попросил Костя, обернувшись к прилавку и встретившись взглядом с продавщицей, донельзя изнеможденной наплывом страждущих. — Докторская закончилась, — мрачно оповестила его женщина, поглубже натянув перчатки, словно бы она работала не в мясном отделе, а в проктологическом. — Девушка до вас последние полкило и унесла.       Вот как иногда бывает: и тот, с кем ты встретишься, наверное, единожды в жизни в этой огромной, жадной столице, может испортить тебе настроение на весь оставшийся день. — Спасибо. А можно тогда… ну, какую-нибудь — альтернативу? — Можно, — угрюмо согласилась продавщица, принявшись кромсать чрезвычайно солидную палку колбасно-сосисочного изделия.       С этой добычей и потерей двух тысяч моры Костю и застали врасплох, подскочив со спины — брат уже набрал всяких снеков, за которые Любава точно отвесит ему парочку недовольных вздохов, но Васю возможные печальные последствия своего необдуманного выбора, судя по всему, нисколько не беспокоили.       Он начал навешивать ему на уши свои эпосы про героическую драку за последнюю банку солёного арахиса, и Костя в полусонно-полураздражённом состоянии продолжал их выслушивать, пока они не оказались на кассе. — О, кстати, фисташки я так и не нашёл, — признался Вася, свалив на Левитана все обязанности по выкладке продуктов на прилавок, — там девушка одна так жалобно попросила, что мне аж грустно стало. Не смог, понимаете, взять такой грех на душу… — Да-да, — прокомментировал Коля, возясь с кое-как накиданными в тележку пакетиками солёно-копчёной рыбы, — так мы тебе и поверили. Вась, ты ж опять забыл, да? — Я двигался строго по списку и точно в указанном направлении! Не надо мне тут, пожалуйста, — почти гневно фыркнул брат, мешая скромно пищавшей ему под локоть бабуле протиснуться к свободной кассе. — Подходит ко мне, смотрит жалобно-жалобно своими голубыми глазами, малютка ещё такая, мне даже ниже плеч, простите-извините, а вы — вы точно это берёте — всё так и было, отвечаю.       Кого-то визуальное описание Косте весьма напоминало, но вряд ли бы ругающаяся, как заправский матрос, девица, стала бы жеманничать ради одного пакетика фисташек.       Хотя кто знает. Может, она их очень любила.       Но вряд ли бы, конечно, его незнакомая знакомая смогла бы оказаться в двух местах одновременно — до войны за пакет солёных орехов она всё-таки была ветераном баталий за докторскую колбасу.       Ну и Бездна с ним, вот честно — печально рассматривая всё более и более тянущееся к пятизначному число в чеке, Костя готов был уже выпотрошить свой и так пострадавший за это время кошелёк, но Коля оперативно сплавил их на упаковку и, как оказалось позднее, расплатился самостоятельно. — У нас двадцать минут до отправления электрички и пятнадцать минут бегом до вокзала, — радостно огласил Левитан, стоило им покинуть двери столь шикарного заведения, едва не получив от них пинок под зад.       Вася прокомментировал новость тоже очень радостно, но немного нецензурно.       Костя опустил взгляд на тяжеленные пакеты, расправил плечи, нагруженные не менее весомым рюкзаком и присоединился к первоначально высказанному мнению. — Да ладно вам, — подмигнул им Коля, явно вставая в боевую позицию и готовясь к своему фирменному марш-броску. — Поезд, так уж и быть, я перед вами минуток на пять задержку. Либо заболтаю машиниста, либо лягу на рельсы. Шагом — бегом — марш!       И испарился.       Вообще-то, на гражданке так делать нельзя было, но кто ж его накажет. — Сукин сын, — ласково наградил его Вася, и впервые за долгое время Костя был с ним на все сто процентов согласен.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — это огромная дыра в её кошельке.       Сколько бы раз Наталья Милюкова не пыталась в эту вашу «финансовую грамотность», выходило из рук вон плохо: сама она не нуждалась ни в чём особенном, но поскупиться на подарки близким не могла физически.       Хотелось, чтобы они развернули красочную глянцевую упаковку, всплеснув руками, ахнув и начав радостно вертеть презент в руках, добавляя что-то в духе «мне так давно этого хотелось», «как ты угадала, Наташ», «спасибо большое» — словно бы получив авансом чужую благодарность, получится замолить дальнейшие грехи.       Что-то индульгенческое, как признавалась самой себе Наташа, в её поведении всё-таки было — если не получается додать искренней поддержкой и сочувствием, так хоть деньгами, которых у неё долго-долго не было в свободном распоряжении — оттого и тратить их толком у неё не получалось. Сценария было ровно два: месяц она живёт ежедневно практически на одну и ту же сумму, питаясь одними и теми же продуктами и выкладывая за коммунальные услуги в муниципальной квартире почти что одинковую цифру, не особо тратясь на какую-то, как любила поговаривать Катерина, «заботу о себе» — и в какое-нибудь случайное воскресенье, во время похода на ярмарку или визита в универмаг — выкидывает на ветер почти половину своей зарплаты.       Каждый раз, когда крио-магесса видела что-то, что, по её мнению, могло бы прийтись по вкусу её товарищам, она безропотно и без лишних возмущений выкладывала нужную сумму на стол — торговаться среди их квартета никто не умел: Лизавета по причине «низости» сея действа, Катерина — из-за безалаберного отношения к денежным средствам, она — из-за нелюбви к долгой коммуникации с незнакомцами.       Легче заплатить полную цену, чем вовлекаться во всю эту ненужную болтовню.       Последний и ещё неназванный человек из их своеобразной тусовки торговаться не умел потому, что ему это не надо было, и Наташе порой искренне хотелось ну хотя бы чуть-чуть поплевать ему в спину для сохранения мирового баланса справедливости.       Поплевать не получалось — слишком уж быстро Разумовский оборачивался, проверяя, не потерял ли он её где-то у витрин торгового центра во всеобщей толкучке.       Увы, не потерял.       Как самые ответственные офицеры, они до последнего тянули с закупкой необходимых презентов — точнее, она тянула, а Владимир заказал заранее, но теперь по пути долго и нудно жаловался ей на то, что нынешние службы доставки никуда не годятся.       Наташа молча соглашалась и проверяла его часы за неимением собственных: на марш-бросок по магазинам им оставалось около трёх часов, потому что прибыть на указанное место они должны были если не раньше всех, то хотя бы не последними — ещё нужно будет собрать и украсить эту несчастную ёлку — вообще-то это должно было быть проделано заранее, но ту, что притащил Елисей, обозвали низенькой, лысой и ободранной, в связи с чем экспресс-курьеры тащили им в предновогоднюю ночь более пышную альтернативу, наверняка обсыпавшую весь порог своими колкими иголочками. Считай, минное поле для боевого крещения — все, поймавшие занозу в ногу, отправляются праздновать домой. — Может быть, что-то такое? — почти безнадёжно спросил её совета Владимир, остановившись у одной из элегантно задрапированных в красный витрин — Наташа поелозила по неё взглядом в попытке отыскать что-то более или менее достойное, но все выставленные ёлочные игрушки удостоилось в её мировоззрении только одной оценки: — Уродски. — Для тебя всё такое, Наташ. Мы уже семь магазинов прошли. — Да, и везде было уродски.       Владимир побеждённо прикрыл глаза и пробурчал что-то нехорошее в сторону её вкусовых впечатлений; совершенно заслуженно Наташа предприняла доблестную попытку наступить ему на ногу — сориентировался, сволочь, и убрал быстро — и под её гневным взором всё-таки сам подставил ботинок под карающий каблук правосудия. — Мы уже два — два — часа таскаемся, — пожаловался её сопровождающий так, будто бы не он сам завис на добрую половину этого времени в книжном, интересуясь, больше по душе Андрею придутся «Особенности национальной рыбалки» или всё-таки «…охоты». — Давай просто завернём Любе тот сервиз напополам, и дело с концом.       …щас. Этот сервиз, что они пять минут разглядывали через заградительное стекло, стоил никак не меньше почки, и никакого «напополам» у них не выйдет, разве что напополам придётся делить саму Наташу, чтобы достать изнутри всё самое важное и ещё пригодное для перепродажи. — Смотри, — остановившись у магазина детских игрушек, тыкнула пальцем Наташа. — Может, тут и тебе подарок найдём? — Тогда уж и тебе захватим, — буркнул Разумовский, слегка подтолкнув её плечом. — Где-то в ясельной секции. Ползунки подойдут? — Рожать пока не планирую. — Мир лишился ещё одного несчастного ребёнка. — Ему и тебя хватило.       Перегавкавшись, они удовлетворённо последовали вперёд, на секунду заглянув в цветочный: всем коллективом было решено вознаградить Настёну за труды, и всем коллективом было решено взвалить обязанность за это подношение на них двоих — колоться шипами Разумовский наотрез отказаться, и ей пришлось тащить на себе эту садоводческую конструкцию, бессовестно заграждавшую обзор.       Кое-как отплёвываясь от лезущих в рот листьев, Наташа подобрала подарки для оставшихся товарищей: бинокль для Валеры, который, как оказалось недавно, увлекается ещё и такой странной вещью, как наблюдение за птицами — ей никогда не понять, аккуратные гвоздики-серёжки для Марины и пакет конфет для её подруги, наполненный сомнительными обёртками в стиле «Слёзы мужчин» и «Поцелуй женщины» (втайне она швырнула туда ещё парочку «Колхозниц Надь», вызвав скошенный взгляд Володи); ладно, на сдачу она таки докинула Наде очень шумный, тяжёлый золотой брелок.       Только один человек вызывал у неё сомнения. — Ты что даришь Литвиненко? — вскользь поинтересовалась она, просунув нос в разглядываемый Разумовским каталог каких-то чересчур пафосных запонок, который он быстро захлопнул.       На мгновение Володя замер, а потом болезненно зажмурился и на выдохе прошептал многозначительное: «сука, я забыл про Литвиненко…». — Давай просто какие-нибудь стрёмные новогодние носки, — предложила Наташа, махнув рукой в сторону островка, доверху забитого этой продукцией.       Прищурившись, Разумовский разглядел стойку, оценивая, и предложение её не оценил.       Пришлось на минут десять разойтись в поисках чего-то подходящего: почему-то ничего, кроме какого-нибудь банального ежедневника в голову не лезло, пока на глаза ей не попалась забавная безделица.       Вроде как елочное украшение, но без ленточки: детская игрушка, бессмысленная, по сути, забава — полностью белоснежная птичка, что несчастный свадебный голубь, которую можно поставить за клюв на палец, и она будет мерно раскачиваться, никогда не падая вниз.       Бестолковая вещица. — С вас семьсот моры, — улыбнувшись, объявила обильно накрашенная продавщица в ободке под оленьи рожки. — И это, — объявила Наташа, просовывая на стойку запаянный в плёнку ежедневник.       Обойдётся и этим.       Встретиться они договорились в одном из примечательных отделов, где развесёлые манекены в мишуре и свитерах имитировали чуть ли не новогодний оркестр: туда же подоспел и Володя, устало кивнувший ей и приподнявший руку, нагруженную пакетами всех форм, цветов и размеров, сигнализируя об успешном завершении миссии. — Пошли отсюда, — так же вымотано скомандовала Наташа, и они двинулись вперёд, маневрируя между щебечущими подругами, зачем-то над ними загадочно похихикавшими и затихшими после её первого злобного взора.       Минуя шеренги вешалок, мелькавшие пайетками, звёздным блеском, перемежавшимся с ночным чёрным и пятнами алого бархата, и искусственным, почти перьевым мехом розоватых шубок, Наташа на секунду остановила шаг и приставила ногу обратно.       Невзрачный наряд, составленный из двух частей — почти полосатой ночнушки, почти из шерсти, но, может, из вискозы — она несильно в этом разбиралась — со своеобразной накидкой сверху, напоминавшей обрезанную полукругом снизу кофту: она подёргала ткань на себя, сложив картинку окончательно: составное платье-комбинация с отделёнными от него длинными рукавами и мостиком между ними, прикрывавшем всё на уровне ключиц.       Платье было… наверное, красивым. Она носила их нечасто: несмотря на какое-то соответствие надуманным стандартам женственности, плечи у неё были слишком широкими, а руки — достаточно накачанными для того, чтобы не демонстрировать их открыто — Наташа по старой привычке вообще предпочитала не давать противникам любоваться оголённой кожей — не слишком-таки и безопасное занятие. Чем больше карманов, тем лучше, чем удобнее и свободнее одежда — тем комфортнее, а многочисленные юбки-карандаши, в которых приходилось не шагать, а по-цыплячьи семенить — это вообще изобретение Бездны. — Примерь, — почти вопросительно-неуверенно донеслось из-за спины, и Наташа, вздрогнув и рефлекторно резко обернувшись, нахмурилась с явным сомнениям. — Я подожду.       Она бросила недоверчивый взгляд на Разумовского, потом — на платье, закусила покалывающую от сухости, треснувшую нижнюю губу и нерешительно потянулась к вешалке.       Как назло, наряд оставался только в одном размере — как назло, именно в том, который ей подходил.       Доковыляв с кучей волочащихся пакетов до раздевалок, которые оказались заняты напрочь, они вдвоём коллективно вздохнули, потащились в обратную сторону и наконец-таки приметили свободную кабинку, зайдя в которую, Наташа с облегчением зашвырнула все пакеты на пол, куда полетела и водолазка, в которой уже стало ужасно душно.       Из громадного, в пол зеркала на неё глядела подтянутая, немного бледная девушка, по коже которой проходило множество трещин, придававших ей небольшое сходство с зеброй: шрамов Наташа никогда не стыдилась, но порою ловила на себе обеспокоенно-заинтересованные взгляды случайных прохожих.       Несколько длинных белёсых полосок на внешней стороны предплечий — так, доказательства успешного блока; старая, оставшаяся розоватым рубцом рана на плече, ещё с самого детства — она не стеснялась своего внешнего вида, но не очень любила якобы сочувственные расспросы, да и в большинстве случаев и не могла на них толком ответить: шрамы она замечала уже после того, как они образовались.       Только один — в виде идеально равнобедренного треугольника, что красовался на лодыжке, запомнился: когда-то лет в двенадцать-тринадцать она уронила на себя раскалённый утюг, и папа, вначале чересчур, чуть ли не до обморожения приморозил ей ногу, заковав чуть ли не до колена в ледяной гипс, а после запрещал ей даже подниматься с постели целый день.       Этим шрамом она гордилась.       …такое уж для неё вечное свидетельство любви.       Втиснув голову в платье и застряв в нём с поднятыми вверх руками, не в силах протащить натянутую ткань где-то в районе груди, Наташа мычаще запротестовала и пару раз выругалась.       Владимир, которого она оставила втиснутым между чьей-то щебечущей бабушкой и чьим-то задолбанным мужем, никакого содействия ей не предложил, и Наташа даже успела заподозрить, что её оставили в такой роковой опасности, как вдруг по стенке, разделявшей кабинки для переодевания, постучали. — Ты что, застряла? — поинтересовалась крайне любопытная шторка.       Наташа подтвердила эту гипотезу гневным пыхтением и треском ткани.       …не дай Царица порвать эту вещицу. Кажется, ценник на ней был пятизначный… — Есть меньше надо, — посоветовала ей теперь ещё и крайне любезная шторка посмеивающимся голосом. — Кто мне полхолодильника выжрал? — Придушу и съем оставшуюся половину, — шикнула Наташа, выдохнув из себя весь кислород и наконец проскользнув в несчастное платье.       Село оно, как влитое: как бы выразилась Лизавета, изящно подчеркнуло всё, что необходимо было подчеркнуть и скрыло все недостатки. К тому же, оказалось вполне себе закрытым, за исключением своеобразного декольте: и Наташа даже чуточку покружилась перед зеркалом, пока по перегородке снова не постучали, заставив её мигом стушеваться и вернуть лицу привычное нейтрально-недовольное выражение. — Как тебе? — сдерживая смешок, поинтересовался Разумовский, вслепую просовывая сквозь шторку вызывающе-винное платье с тяжелой на первый взгляд юбкой: это чудовище к тому же было перешито распускающимися громадными розами из органзы, размером чуть ли не с её голову. — Сам надень, оценю, — парировала Наташа, со вздохом принявшись стягивать с себя чёрное платье.       Вновь обвязав запястья ручками подарочных пакетов, она вышла из примерочной и резко задёрнула за собой занавеску. — Не подошло? — и Милюкова, сомкнув губы в улыбку, покачала головой.       …нет, наверное, подошло.       Просто такое не для неё. В брюках и рубашке ей будет куда привычней, даже если и скажут, что наряд не особо праздничный — можно будет повязать на себя, как на подарок, алую ленточку и отвертеться от всех претензий.       Задержавшись на ней взглядом, Разумовский пожал плечами и попросил её подождать у входа: подобрал какой-то кокошникообразный ободок для Катерины и с плохо скрываемым стеснением объявил, что ему нужно расплатиться.       Милюкова протестовать не стала: заодно можно будет хоть немного продышаться от многочисленных взоров консультантов.       …через минут десять Володя вернулся — почему-то с двумя пакетами, смутно пробурчав что-то про презент для матери, и она не стала возражать. Им оставалось разве что заглянуть за открытками, но и это решение стояло под вопросом.       Никто из них двоих ничего лучше «с Новым годом!» выдумать не мог. Какое-то время они ещё протестировали весь потенциал совместного творчества, продвинувшись ровно до «желаю исполнения всех желаний», и махнули рукой на это сомнительное предприятие, устало потопав в сторону выхода.       Ещё раз сверив время по чужим часам, Наташа убедилась в их относительном успевании и решила чуть замедлиться, чтобы перебрать в голове все дела из списка: подарки для Лизы и Кати — на месте, какой-то мутный, но нашептанный на ушко Колей сборник комиксов для близнецов — тоже, набор расшитых вручную полотенец для Настёны, набор каких-то странных инструментов для подкрутки струн для самого Левитана — тоже, чисто конверт с морой для Короленко, потому что она не найдет подарка полезнее — вроде бы всё в порядке, только вот —       Милюкова замерла на месте и ощутила, как сильно натирают запястье переплетённые ручки-бечёвочки подарочных пакетов.       Володя, не обратив внимания, прошёл пару метров вперёд, остановился, понимающе кивнул и подождал, пока она соберётся с силами — даже как-то приглашающе протянул руку, чтобы она перевесила на него добрую половину своих пожитков, но Наташа решительно завертела головой.       Она и сама всё дотащит. — Пошли присядем, — и, не дожидаясь согласия, Милюкова заковыляла в сторону одной из чудом свободных лавочек, свободных, видимо, потому, что место у неё было прямиком подле параши — ну ей, собственно говоря, плевать, а он — потерпит.       Вместо того, чтобы по-человечески присесть, этот атлант вздумал и дальше пялить на неё со своей вершины птичьего полёта, за что и получил лёгкий тычок носком ботинок по голени. — Ты знаешь что-то о домашнем насилии? — полюбопытствовал Разумовский, с явным неудовольствием обтирая оставленный пыльный, пупырчатый след от краешка подошвы с брюк.       Наташа кивнула. — Да. Это мой способ выражения симпатии. — Сколько раз тебя в детстве головой роняли? — На два раза меньше, чем тебя.       Владимир с пониманием покачал головой и всё-таки преступно пододвинул самый тяжёлый пакет поближе к себе, видимо, вознамерившись его спереть.       Наташа успела-таки хлопнуть его по руке, получила возмущённое «сука» в ответ, потом — оправдания по поводу того, что это просто междометие, но никак не почётный титул, и мягко улыбнулась. — Попробуй, я не знаю там, — с усталым недовольством в голосе предложил ей Владимир, откинувшись спиной на лавку и как-то съехав ногами чуть подальше, почти что преграждая потенциальным посетителям проход, — не бить людей, если они тебе нравятся? Ты в курсе, что это дерьмовая тактика? — У тебя-то прям больно лучше, я погляжу, — парировала Наташа, раздирая упаковку печенья к столу и протягивая ему половинку обломанного песочного сердечка.       Подношение богиня Разумовская не оценила, презрительно фыркнула и всё-таки выцепила его из рук. — Оно само, прости, — с неохотой выдавила из себя Наташа, смяв пластиковую упаковку, быстро вернувшуюся в исходное положение. — Я — короче, прости, да.       На этом все пояснения закончились: сама Наташа проделывала все эти, возможно, болезненные (?) действия инстинктивно и несознательно, только позднее раскаиваясь в своём поступке — с девочками так поступать было нельзя, Катя-то может и поймёт, а Лиза точно не оценит — синяки, все дела — вот и оставалось распускать руки только там, где ей это позволительно.       Крепкий, не сломается же?..       …она опустила взгляд на собственные ладони и с какой-то скрытой неприязнью их поразглядывала — может, у неё насилие в крови, вся она насквозь поломанная и неправильная, и сколько ни гляди на энциклопедические примеры, по-другому выражать близость не получится.       Да, было что-то в духе объятий — но даже с подругами она втягивалась в них неохотно, чувствуя, как все мышцы рефлекторно напрягаются, и она застывает, как оловянный солдатик — было неясно, куда сунуть руки, как сильно их сжать, куда деть голову — тем людям, что её приютили, не хотелось надоедать ненужной тактильностью; тот, кто учил её семейному теплу, и сам, кажется, не умел обниматься — а в Доме такие излишние любезности категорически не приветствовались.       Наташа бросила взгляд на Разумовского и попыталась представить, как его можно обнять, но картинка вышла несуразной и заканчивалась на том, что она попросту широко разводит руки и остаётся в Т-образной позе, как дорожный регулировщик.       Володя посмотрел на неё в ответ, скептически задрав одну бровь и, видимо, ожидая ещё одного нападения.       Когда его не случилось, её друг расслабленно опустил плечи, свалил все пакеты в одну кучу в ногах и тихо сообщил ей: — Нет, можешь не извиняться. Если бы меня напрягало — я бы сказал.       Пфф. Да-да. Расскажите ей тут.       Видимо, всем своим скорчившимся таблом она именно это и выразила, потому что Разумовский недовольно засопел, картинно приложил руку к сердцу и пообещал ей, что скажет, если это как-то начнёт напрягать. — Я как-то привык, — наконец выдавил он, отвернувшись и тоже почти зеркально уткнувшись в собственные ладони. — Не то, чтобы я привык к тому, чтобы меня пиздили — прости уж, Наташ, у тебя тут вольготность по дискриминационному половому признаку. — Зверство, — лениво бросила Милюкова, устало запрокинув голову назад и прикрыв глаза. — Чудовищная несправедливость. — То, что тебе можно, а меня сразу посадят? Да, согласен. — Ой, да иди ты. Всем плевать будет, у нас на такие обращения несильно смотрят. Да и если бы со мной было — я бы закладывать не стала.       Усмехнувшись брошенному сочувственно-непонимающему взгляду и предвосхитив моралистские нескладные монологи по поводу того, что в таком случае нужно сразу обращаться в полицию, Наташа добавила: — Просто сама первая добила бы. — Ясно.       Они выдержали скорбную минуту молчания. — Если всё хорошо — то хорошо, — с паузой проговорила Милюкова, сцепив ладони в замок на коленях. — Я — я просто не представляю, как иначе. Типа мне что, тебя за ручку брать? — Упаси Царица. — Ну и я о том же. А по-другому фиг знает, как выразить — не знаю, благодарность там, что ли.       Владимир посмотрел на неё очень внимательно и с улыбкой сказал: — Наташ — да я и сам нихера в таком не разбираюсь. Словами, что ли, скажи. — Не, обойдёшься.       Она мягко ткнула его пальцем в бок, и вместе они почти одновременно рассмеялись.       Нашли друг друга себе же на голову.       Коротко выдохнув и решившись, она наклонилась, чтобы покопаться в бесчисленных складках светоотражающей фольги, упаковочной бумаге и переплетённых между собой атласных ленточек, чтобы выудить из недр подарков криво и нелепо замотанную липкой лентой коробку, выглядевшую так, будто её слепил на подарок маме пятилетний ребёнок.       Без лишний объяснений она её Владимиру всучила. — Подержать? — Нет, блин. Распаковать, — фыркнула Наташа, и уголок рта дёрнулся вправо. — С наступающим тебя.       Мельком нахмурившись, Володя пожал плечами и принялся как-то брезгливо — или аккуратно? — пытаться снять с зеленоватой, в ёлочку, бумаги клейкий слой, норовивший отодраться прямо с рисунком. Наблюдая за его стараниями (страданиями), Наташа решила человека всё-таки помиловать и сама посоветовала это барахло не жалеть — всего-навсего упаковка, зачем она ему сдалась в первозданном виде?       Разумовский, отнекиваясь, покачал головой и тыльной стороной ладони отогнал её поползновения на вражескую территорию — пришлось подождать, когда он наконец расправится с её бесплодными попытками в украшательство, и наружу вылезет какой-то аляповатый широкий альбом в цветочек.       Тоже позорная тема. Другого она, увы, впопыхах не нашла. — Спасибо?.. — немного растерянно пробормотал Володя, и Наташа цокнула языком, потянувшись к плотно-картонной обложке, чтобы приоткрыть первую страницу.       Там немного коряво, но под вычерченную карандашом линеечку, позже ей заботливо же стёртую, красовалась не самая эстетичная надпись — свои попытки в каллиграфию Наташа, к вселенскому счастью, уничтожила, поэтому её товарищу осталось довольствоваться лишь скромным:       «С праздником!       Признаться честно, я без понятия, что нужно писать на заглавной странице: наверное, что-то красивое и небанальное, но ничего, кроме «с наступающим тебя Новым годом, желаю счастья-здоровья, вот тебе мой презент» я из себя не выдавила.       Показалось слишком банальным, знаешь.       Я не знала, что подарить: возможно, потому что у меня не хватило воображения; возможно, потому что у тебя не хватило времени на то, чтобы выкатить пристойный список, а ответ «не знаю, у меня всё есть» меня не устроил — получай, в общем, по заслугам, Владимир Разумовский.       Пусть все твои мечты обязательно исполнятся. Наверное, я знаю о них недостаточно много, но для меня они выглядят прекрасными, и если тебе нужна будет какая-то моя скромная посильная помощь — я всегда буду рядом.       Я рада, что мы встретились с тобой.       С уважением и прочей чепухой, то есть любовью,       Наташа М.       31. 12. XXXX».       С кривой улыбкой на лице Наташа попыталась отвести взгляд и сосредоточиться на ковыляющих мимо гостях универмага: все они, нагруженные донельзя, то мчались вперёд, лавируя между волнами посетителей, то медленно брели, вздыхая при каждом шаге и печально опуская уже порядком побитые покупки на грязноватый, весь в разводах кафель — она знала, что Катерина оценит самые новые романы, заслужившие улыбчивый взгляд продавца в её сторону, знала, что туда же можно будет положить много-много разных мелочей, по типу коробочек-сюрпризов со всякими котятами, собачками и прочими существами, которые люди считают милыми; знала, что забьёт пакет доверху разными канцелярскими мелочами, и Спасская будет рада — знала, что подарит Лизавете то самое жемчужно-шипастое колье, к которому она долго присматривалась, но так и не взяла — знала, что положит в ту же самую коробку мозаичную картинку, которую нужно будет собирать из множества мелких кусочков — сама Лизавета говорила, что это пустая трата времени, потому что не развивает никакого таланта — но такие штуки, как испытала на собственном опыте Наташа, хорошо помогают отвлечься.       А что вот этому дураку вручить — она, дура, была без понятия, вот и слепила из того, что было: расписала вокруг памятных вещиц небольшие истории, стырила у Катерины какую-то красивую бумагу, что-то вроде папирусной, чтобы вклеить на страницы и выглядело чуть более пристойно — выглядело все равно непристойно и кое-как.       Дарить при всех было стыдно, вот и вручила она это недоразумение сейчас.       Отсмеётся, и совесть её будет спокойна.       Разумовский, неторопливо перелистывающий альбом, смеяться почему-то не торопился: остановился на одном из разворотов, где своим не самым разборчивым почерком она описывала один из походов в театр, и, кажется, добавила, что была благодарна за то, что за неимением программки у неё под рукой оказался такой знающий эксперт — всё в куда более скомканном и, возможно, не таком уж и благодарственном ключе, да и вовсе эти билетики немного под дождём размылись, зачем только вклеивала — тьфу, там на соседних ещё и обрывки из их совместного доклада, где на полях стоят Катины смешные разметки в стиле «это что ещё такое, я не понимаю, помогите» —       в общем, ужасная белиберда.       Вот это всё рукоделие — явно не её стезя, и первичным желанием было сказать: извините-с, пошутила, гоните обратно, место этому в мусорке. Перепутала. Ну что-то хоть такое —       Владимир поднял на неё взгляд, почти незаметно и как-то вздрогнув, улыбнулся, убрал стоящие между ними пакеты на пол и —       очень неуверенно и неловко, но её       обнял.       Вначале совсем несильно, а потом крепче, и Наташа, растерянно разглядывающая мерцающую серебром витрину впереди, немного поморгала и боязливо сомкнула руки в кольцо, а потом, помедлив, сложила голову на плечо своему другу.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      В Новый год — забот полон рот.       Уж для кого для кого, а для Настюшки Морозовой уж точно.       На её мощные плечи не ложится — она сама этот долг берёт и его на себя взваливает, потому что кому-то не за подарками бегать надо, а в мыле, у печки, на кухне, всем ужин подготавливать да за чистотой следить.       Не одна она трудится: кто дом украшает, кто дверью хлопает, носится туда-сюда, как обычно, одно нашёл, второе потерял, третье забыл, а четвёртое в трамвае украли; сидит рядом с ней птичка-певичка, в ухо сладкие песни поёт и скуку отгоняет. — Ты что-то слишком сильно уж хлопочешь, — предупредила её медсестричка, заглядывая за плечо. — Им многого не надо, а то все вначале будут под столом валяться, а потом под «диетным столом» ходить. Неужели у тебя ни разу не было такого, чтобы зря наготовила? — Было дело, было дело, — соглашается кухарка, со всей силы молотя тесто. — Пришли ко мне как-то: молодуха совсем да хахаль её, погреть бочка, видимо. Ну я туды-сюды, по сусекам поскребла, чегось-то нашкребла, пошла, значится, кашеварить, чтоб не сидели у меня рты голодные, а они все мнутся, жмутся, стесняются, видно — решили куда-то по-тихому смыться, а я им: «куда-куда вы гости удалились, пошли посрать и испарились». Видно, нельзя было так говорить, пошто испугались они пуще прежнего и пироги вишнёвые так и не опробовали. В окно выглядываю — а там только пятки сверкающие мне фары слепят. — Ты помягче бы с ними, — авторитетно заявляет ей Любаша своим тихим, вкрадчивым голосом, словно советы из книжки зачитывает. — Люди они, знаешь, существа хрупкие. — Ага. Раз надавишь — и глаз выпал. — Скорее коленный сустав, — деликатно поправляет её эта зануда. — Ой-ой-ой, — отмахивается Настя, накрывая миску полотенцем, чтобы тесто раздобрело, подошло, как надо — а сама отходит к рукомойке, чтоб за новое приняться. — Хоть коленный, хоть локтевой. Эт уже по твоей части.       У неё с самого утра кипит работа: пивные дрожжи из тряпочки вышвырнуть в чашу, тёплым молочком развести, к печке этой нищей, малютке сиротливой, приставить, полотнищем накрыв — это с ночи сделано, а потом, как пузырится начало, так и маслице туда сливочное, и яйца, и соли не пожалела, пока тесто не запело под ладонями и не стало на доску от кожи валиться; потом дичь неместную, что Валерка к ним экспрессом доставил, впереди самого себя ж, натереть чесночном ароматным и перца потолчить, в квасе подержать, пока маринуется, и томить в чугунке, пока весь сок не потечёт, что вино красное; порося молочного хотела прям рыльцем кверху, но Алексей не разрешил, сказал, нечего народ пугать, а что ж народ у них такой нервный-то? Медведя-то ладно, медведя можно испугаться, хотя у неё вон соседка однажды отбилась, чутка только освежеванная, а порося-то почто? Ну и хер с ним, с поросём, кашу надо, парадную, гречку аль манку сладкую на десерт, но как запахло второй, так к ней чей-то нос хитрый высунулся, походил кругами и под руку лезть стал. — Это — зачем? — почти пошагово у неё Наташка поинтересовалась, с недоверием оглядывая вазочки с цукатами, креманочку с вареньицем, что в ряд с медком выстроилась — в общем, целую канонаду и боевую артиллерию. — К десерту, — пояснила Настёна, проюркнув мимо неё к хладильной камере. — Дорогущее удовольствие, ты не представляешь, даром нам командир золотишка на это отсыпал — хоть сам, надеюсь, придёт, отведает. Как её там, гурьевская, что ли? — Манная, — поправила её Наташуля, как-то кособоко нахмурившись. — А сейчас зачем, если к десерту? — Да я раскладываюсь, милая, раскладываюсь, — проворковала кухарка, звонко зацокав ножом по доске. — Подсчитываю, бухгалтерию веду, считай — сколько того, а сколько сего, сахар уходит так, будто от меня его каретами увозят! А мне на целую ораву, на гвардию, дивизию, твою ж, причём. — Поняла. Удачи тебе, — отрапортовала Милюкова и без лишних комментариев удалилась.       А там дальше и селёдочку и под шубой, и с лучком; стерлядь отварную у неё отобрали, бесчестно обворовали — это уж вообще позорище, что на столе чей-то деликатес, кроме ейнего, будет, но там — у-у, всё под грифом-печатью, в коробочке с алой ленточкой, с крио-элементами по бокам, что только снаружи берегут, а внутри температуру какая-то другая магия поддерживает — в общем, опять от отца-батюшки, не её, правда, передачка.       Хотя сам он заказывал или это сынишка подсобил — Настя, честно говоря, до лампочки. Что тот Разумовский, что этот, ей разбираться не с руки. Мало того, что один её фуршету под- подмогу невиданную оказал, так и второй уловчился: но там, право слово, кулинария высокая, высоченная, аж до середины комнаты.       Притащили к ней двое из ларца, разных с лица, короб — коробище! Громадный, хоть в нём и живи, а внутри — ледяной дворец, что их Заполярный, весь каким-то мармеладом где-то украшен, а там вот дверки раскрываются, а внутри сюрприз лежит, весь съедобной позолотой усыпанный, и всё так нежно, так возвышенно, что хоть железную дорогу туда слепи, она все равно поверила бы — и записульку приложили, скромную, без конверта даже и без печати.       Говорит ей записулька следующее: так-то так-то, уважаемая барышня-кудесница, наслышан я о ваших подвигах, но и о загруженности вашей мне не умолчали. Помощь мою посильную в организации банкета примите — а если душе вашей неохотно то будет, то оставьте на ступеньках, посыльные в детский дом отнесут, куда мы ещё отнести не успели.       Ну, отец-батюшка Александр Спасский в других выражениях, конечно, ей сказочку рассказал, но намёк был ясен: всю эту красотищу несусветную водрузили в середину стола, а оказалось, что за ней и не разглядишь соседа, и перекрикиваться придётся, поэтому оттарабанили ледовый дворец куда-то на комод, чтобы каждый проходящий там перекус себе нашёл — кроме сладостей, там и хлебцы какие-то заморские были, и палочки хрустящие, и сыра кусочек, что любая ворона полакомится, даже гурманная — в общем, услужил, услужил. Не пришлось ей лишний раз ножом махать да по тарелочкам всякую мелочь раскидывать.       Из погреба домашнего своего сама солений навезла, покупные эти пироги с яблоком, братьями скромно в углу притулённые, собакам, то есть им же, на закусь и отдала, нечего такой мерзости на столе праздничном делать, расшитую льняную скатерть сказала подоспевшей Марише постелить, так та уж постаралась, всё до складочки расправила и ещё какие-то свои прищепочки особые достала, чтоб всё аккуратно было — и у неё разрешения спросила украшенья расставить самые крупные, чтоб потом не мешались блюдца с еловыми ветками: разрешение было выдано, и их дива фонтейнская кремовые свечи в бронзовые подставочки как завернула, как аккуратно под каждую какую-то резную салфеточку уложила, как можжевельника с шишечками то там, то сям в вазочки разбросала, всё по приличиям, всё по традициям — чисто, спокойно, но тепло и живо.       И было там и для порося место, что ж Алексей на неё гнал-то без поводу…       Пока отвернулась, чтоб салат нарубить, видит — уже кто-то косичку хлебную с пирога-то и отгрыз.       На месте красоты — проплешина.       Вот тогда от гнева в разные стороны искорки полетели, и тогда Настёна как взяла в руки сковороду, как гаркнула на всех присутствующих, что сидящий на диване Витя аж подскочил и в тень свою скрылся на рефлексах — результата ноль. Нет рыжей башки поблизости, спряталась в зелёных веточках новогодним шариком.       Дыру она кое-как залепила, пошла дальше гадательный пирог делать, как тятенька учил.       Пирог этот особый, много где есть, по всяким странам-государствам, и порядок у каждой свой: главное, что большой и круглый, а внутрь — что хошь, то и клади. Кто яблоки, кто капусту, кто в лес, кто по дрова, а Настя просто сдобу любит с тонкой-тонкой грушевой начинкой — ну, так уж и быть, для кислинки и яблочек молодильных покрошить можно. Тесто для пирога месить долго нужно было, муторно, чтобы судьба была ладная да складная, но самый интересный ритуал — в конце.       Тятенька говорил, что забав много у людей, а одна любимая — гадать вечно, что ж тебя там дальше в будущем ждёт. — Ты, Настёна, смотри, — поговаривал он, раскрывая перед ней до этого пустую ладошку, в которой, как по волшебству, появлялась монетка серебристая, — вот это — к деньгам, люди их любят. Зёрнышко крупы немолотое — к сытости и спокойствию, год голодным не будет, а богат будет на всякие приятности. Колечко положи, только деревянное, чтоб зубки не обломали, из мягенького дерева-то, тоненькое, но чтоб не кололось — это молодым к венцу. Лавровый листик положи — то значит, что пригодится человек, где он сейчас, оценят его, как надобно. Вишенку и ниточку белую, но только чтоб не проглотили, всех предупреждай — малыми кусочками.       И плыл рассказ тятеньки по молочным берегам, и расплывалось у неё перед глазами, и хотелось свернуться рядом с печкой, чтоб тебя огонь искорками щекотал, прикрыть глаза и почивать так. «Мы раньше вареники делали, а кто ж сейчас их к столу подаст, а, Настёна?» — дополнял тятинкин голос, когда закончил все дары свои перечислять, улыбался сквозь белые усы свои седые, щурился и по спине её поглаживал.       Никто до тятеньки так не делал — сторонились её в округе, но она их не винит. Было, за что, было.       Но не в этом дело, а в пироге: украшать его внутри надо было тайно, чтобы никто не знал, какой кусочек себе прикарманить, иначе волшебство не сработает — а у неё-то волшебство ого-го! Лишних глаз не терпит. Украдкой Настёна начиняла пирог всяким, прежде чем в печку отправить, а тут вдруг чувствует — ходит-то, рядом, просто не видно.       А ходит всегда в обмундировании, хоть и частичном, но всё же — снимай ты, Коленька, свой Глаз Порчи, не держи так близко, чай, вещица всё-таки проклятая, тебя туда же отведет, где она делалася. — А-ать, — резво бросила Настёна, выставив руку вбок — что-то в миллиметре от неё замерло, выдохнуло и улыбнулось хитро-виновато. — Пахло так с кухни, что я не выдержал, Настёна, — как всегда, медовым голосом начал Коленька, и уголки у него морщинок у рта мягко сложились, и глаза подобрели — в общем, всё как всегда, свежо питание, да серится с трудом. — Твои слова да Архонтам б в уши, — бойко отклинулась кухарка, заменив первоначальную мысль чуть более литературной. — Да и у них бы лапша свисала. Чего крутишься тут? — Уже во всём признался, — капнув в интонацию притворной обидой, истолковал ей Левитан. — А если правду: хотел узнать, чем тебе помочь? Сижу без дела, а я так, как ты знаешь, не могу — ноги отваливаются, спина побаливает, воспоминания прошлого терзать начинают… — Тьфу на тебя, сбрысни, — по-доброму прижучила его кухарка, накинув на сырой пирог шахматное, красно-белое полотенчико. — Коли хочешь услужить — иди вон, проверь, всё ли в спальнях разложено, дети ль по койкам разложены.       Тем самым Настёна выдавала любопытному Пиро Агенту весьма чёткую инструкцию: зафиксировать наличие всех необходимых постельных принадлежностей в отдельных комнатах и рассчитать количество человек на квадратный спальный метр. — Так точно, младший лейтенант Морозова, — и весь захорохорился, выпрямился, аж честь отдал, хоть ему по званию-то и не положено: исчез, поминай, как звали.       Настёна повертела головой неодобрительно, прищурилась и глазами по тесту поводила: да нет, не видел, а что видел, то забудет. С магией трепетно нужно, осторожно, а то мало ли, беду какую накликать можно за неосторожным, как грится, обращением…       Пока, моргая, глядела в печку, подсохшими губами пересчитывая время, всё снова перебрала: ковры выбиты до них были, полы тоже помыты, даже воском кто-то всю мебель обтёр: им бы в штабе, по-старому, да только там сидеть всем, как морковкам в грядке, одни волосы торчать будут, и то — только у самых высоких. Мрачно там как-то, окна только с одной стороны и вдалеке, на внутренний дворик, а для праздника же воздух, свобода нужна недюжинная — вот и порешили на пути из столицы в Свят-Софийск домик какой-нибудь снять.       Ну, как порешили: казначей их негласный, точнее, за-всё-ответственный Короленко мрачно на идею смотрел, весь нахохрился, говорил, что «я понимаю и принимаю все ваши предпочтения, однако хочу заметить, что выделенный нам бюджет следует растрачивать с умом», как будто бы не он сам от этого бюджета добрую четверть до декабря сберёг. Что-то у Лёшеньки было против праздника этого несчастного: сколько раз бы они ни предлагали в театр какой сходить аль на вечер званный, как-то у некоторых отрядов принято — он ни в какую. Говорит, семейный праздник, узкого круга, ну а кто ж с ним спорить в том возьмётся.       В итоге к чему пришли: дворец Спасских был отвергнут по причине «уж слишком роскошество», штаб — «сплошная темнотища», в Белоярск — «все не доедем, где-то под Алтыном Чеховы из поезда выкатятся или Андрей покурить выйдет, так, на полчаса», против местных развлекух Короленко выступает, да и у Наташки желания особого нет; спорили так битый час, пока в итоге не оказалось, что у кого-то из них, чисто так, случайно, домишко завалялся. — Скромный, — вежливо пояснил Володя, снова воткнувшись взглядом в книженцию и игнорируя чужие взоры.       А взоры были разные. Лизонька бровь приподняла так, будто хотела изречь, что в скромных домах её чудного личика и не покажется, но Катюша её быстро осадила молебными глазками и дёрганьем за рукав; Наташка уголком рта улыбнулась, одним, как-то светло даже, Вася с Костей и ухом не повели, потому что своим были заняты, и праздник, видимо, отмечать готовы были где угодно, разве что не на…       Да уж. Зато как Коленька зажмурился, как крепко-накрепко свёл челюсть, аж губы внутрь завернул, чтоб не прокомментировать — по правую руку от него у Витеньки на лице все слова мира за секунду промелькнули, и в конце он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал только Алёша, у кого даже мускул на лице не дрогнул. — Всем подходит?       Всем подошло, а ей-то что? Всякому своё — кому и королевская опочивальня — халупа, а кому и под картонкой тепло. Не вина в том людей, а жизни вина — несправедливая она, чай, хозяюшка, кому злата отвесит, а кому леща.       Да только из одного рукава у неё счастье сыпется, а из другого — невзгоды, а чашу она обеими руками держит. «Скромность такая, что бордели переплюнет», мысленно отметила Настёна, впервые заявившись в это логово: крепкий, основательный домишко, прям к земле приросший, двухэтажный, на высоких каменных ногах, серо-голубой, как небо зимнее, со светлыми наличниками, двойные рамы оконные, ватой перебитые, застеклённая веранда, зелень даж какая-то живая притулилась, вишнёвый сад в снегу стоит, бело-бесцветный, обнищавший; даже дорожки пострижены, а следов на них нет.       Лестница широкая, каменная, каждая плиточка — к плиточке, под естественность, но всё равно ручками мастера укладывалось: коврища тяжеленные, расписные, что привезённые, что наши, и дом пахнет воском и бумагами, а человеком и не пахнет. Печка в каждой комнате, где-то ловко спрятанная, весь дым выводят по-умному, а зябко тут до дрожи.       Сам хозяин запаздывал, поэтому они девичьей стайкой разгрузились, кто во что горазд — вроде убраться, может, надо, ан нет, всё готово: выплывает из проёма к ней коса-краса тёмно-русая, под медь, временами покрытую — подтянутая бабуля, образцовая, в фартуке своём не кухарском, а горничном — бровки приподняла, ухмыльнулася. — А ты, значит, девица, рыжулька, Настей будешь, — сказала ей коса-краса да голову чуть учтиво склонила — несильно, а уважительно. — Как тятенька назвал, так и буду, — согласилась она, тоже головой качнув. — А вы, значится? — Марфа, душенька, — прожурчала горничная, чуть выпятив грудь. — Я вас решила одних против этой погибели не оставлять: тут пыли столько, что из неё можно было пустыню эту слепить, сумерскую — в подол собери да кого-то с ног до головы завали. — А что ж вы нам не оставили, — нашлась Морозова. — Мы бы её задействовали — у нас, знаете, есть веники реактивные, их живость всю девать надо куда-то. А так пыли рассыпал, сказал убираться — ну они там и шебуршатся дальше…       Прощебетали они с бабушкой минут пятнадцать, потом та пошла дом Катерине показывать, всё разъяснять да улыбаться, говорит, глаза у тебя маменькины, волосы — тоже, а в глазах папаша твой сидит. — Вы знаете папу? — радостно воскликнула Катерина, удаляясь вслед за горничной, и та улыбнулась с хитринкой. — А как твоего папеньку да не знать? Он как придёт, так мне потом с окон лёд отковыривай. Пожалел бы старую, ан нет, негодник…       Пока Марфа хохотала, Катерина глаза удивлённо расширила — погладила мягко старушка Катюшу по предплечью, подмигнула и дальше заворковала.       В хороших руках Катька-то оказалась, значит, можно с часик подышать спокойно.       Так и было, и даже дольше: девочки ушли переодеваться, кто-то банты на ёлку развешивал, кто-то — иллюминацию эту хитрую создавал, искринками крио туда-сюда, потом на диван Наташка брякнулась, а за ней и Катюша, прильнув головой к плечу.       Перед ними дефилировала богиня — её как-то в пантеон Архонтов позабыли закинуть, вот она и осталась тут, бедняжка. Бедная Лиза Милорадович, хрустальные туфельки, некрасные башмачки, поверх платья свитер нацепили алый, и она в него ютится, как в монашью рясу. — Не прибедняйся, милочка, — гоготнула Настёна, разглядывая то, как взволнованно их зеркалица переступает с ножки на ножку, всё красуется перед подружками, когда надо-то — перед любимым! — Я на тебя смотрю-смотрю, и так, и сяк, и сбоку, и справа, глаз не оторвать, даж по одиночке — талия, что осиночка, носик аккуратный, лисички лесные обзавидуются, волосы — что шёлк, ну а попа! Попа-то! Попа, как мой тятя говорил, что орех, так и просится на- — Не говорил он так, ты сама эту заразу подцепила, — перебивает её Любаша, легонько хлопнув по руке. — Ты иди-иди, Лизавета, не оглядывайся на себя так уж частенько. Всё у тебя в порядке, волноваться не о чем.       Лизонька к совету старшей прислушалась, но как-то то ли неохотно, то ли застенчиво — глазки — втык в пол, каблучками цок-цок-цок, блестящую пыль вокруг себя от платьишка накрошила и была такова.       Только тихое «спасибо» от неё и слышно было. — И шо девка загоняется-то, а? — буркнула Настёна, возвращаясь к песочным корзиночкам — каждая-то по бортику должна быть выровнена, каждая другой — кровная сестра, даже если чуть косоглазая, нестрашно: она как начиночку туда настрогает, как шапочку сырно-сливочную поплавит, так и никто и не заметит.       Октябрина их глубоко вздохнула, словно лекцию какую вела, а её прервать посмели: ножку с ножки переложила, царевишна, гриву свою малахитовую махнула на плечи и заворковала: — Ты, Настюша, многого не видишь. Не суди людей по себе. — Ага, — бойко отозвалась кухарка. — Как там оно, ты ж тоже говорила: не судите да и судимостей не будет, так ведь? — Так ведь, — как-то опечаленно подтвердила Люба. — Почти слово в слово.       Ну вот! А говорит она ей всё: необразованная ты, Настён, тебе бы книжек почитать, на курсы какие сходить, а ей-то это на кой надобно? Нет таких курсов, на которых бы научили лучше супы да щи варить, чем она сама делает, дом подметать вмиг так, чтоб паркет блестел, да и огонёк разжигать очага так, чтоб никогда не погас. А в книжках что: в книжках так, что одну прочитал, считай, уже двести знаешь. Всё там правильно, только вот про одно и то же: про любовь всепобеждающую, про дружбу всесильную, про матерей всепрощающих да воинов всевластных. Всё про одно пишут, все про одно пишут, а слова-то, слова — они ж конечны! Тоже ей загонял этот, умник их, как у него только кровь до мозга-то вообще дотекла: дескать, вероятность того, о чём ты, Настён, мне говоришь, ещё меньше вероятности того, что… Там что-то было про машинки печатные и животинок каких-то.       Всё, что она запомнила: так это то, что кто-то, обезьянка, что ли, может что-то по клавишам стучать, а в итоге что-то дельное получится. Что-то конкретно дельное, а что — она так и не запомнила. Пьеса аль поэма какая иноземная. — Так вся твоя теория, — гордо воскликнула она тогда после выслушивания инструктажа, — развалится! — Развалится? — с явным удивлением переспросил у неё тогда Володенька, даже как-то голову к ней свернув с неподдельным любопытством. — Теория, к слову, не моя, но ладно — могу у тебя спросить, Настёна, так, по дружески — с хера ли? — С… — хотела было продолжить кухарка, но вовремя окстилась: нет, куда уж, за оскорбление воспримет, а она уж оскорблять-то и не хотела, поэтому красное словцо лучше при себе придержать. У них разговор простой, без этого пьетета — и ей от таких выражений ничуть не досадно, чай, барышня не сахарная, привыкшая. — А как, скажи на милость, твои животные печатать-то будут? Животные-то печатать не умеют!       Володенька явно пригорюнился, тяжело вздохнул и уставился на неё с каменным лицом, хоть скульптурный портрет снимай. — Да это гипотетическая ситуация, Настён, — принялся вновь объяснять он, попутно по привычке к ней ладошки разворачивая, — я говорю: вероятность того, что мы все вовремя соберёмся, ещё ниже той, что задаётся — — А я вопросом всё задаюсь: ты с чего, милок, мне это разъяснять решил? — беззлобно оскалилась кухарка, подёрнув плечами и ручки масляные обтерев о фартук. — Ты пойми, я девка простая, может, где-то глуповатая — мне ссы в глаза, всё — божья роса, понимаешь? — Не понимаю, — искренне и как-то даже огорчённо признался Володя, чуть потупившись. — Что в лоб, что по лбу, — разъяснила Настёна, подперев грудь предплечьями. — Ну толку с меня тут не возьмёшь, сколько ни бейся, я и математику вашу понимаю через раз, и текста все эти замудрённые. Ну вышло так, ну что уж тут поделать.       Разумовский как-то побегал глазами и, видимо, рот раскрыл, чтоб перед ней извиниться, и она бегло хлопнула его полотенцем по рукам. — Ишь что удумал, — шикнула она, поморщив нос. — Не надо мне тут этого. Я тебе о чём говорю: мне, может, и интересна вся эта вещица, но так, слегонца, а понимаю я её больно плоховато, да и понимать мне, знаешь, не очень надо. У каждого из нас, Володенька, своё счастье, и чужого нам не нужно.       И ещё на всяк случай по рукам его шлёпнула.       Ей, может, и не подвластны всякие теоремы их и анализы, но страданий от того немного, горя от ума побольше будет. Вот, ходят все, умные такие, а в двух соснах заблудятся и ещё лиственницей обзовут.       Ведь маленькое счастье — это тоже счастье.       Вон, у кого-то, замечает она зубастой улыбкой, и у погоды нет плохой погоды. — Снег, — с величайшим удивлением декламирует один из рыженьких, вскарабкавшись на широкий подоконник уличным котом, разве что ж хвост под себя не подгибая, — снег пошёл.       Вася к нему подкрадывается со спины, тыкает в бока с обеих сторон, и, как братец вздрогнет, кладёт подбородок ему на макушку и жмурится, словно мысли какие-то отгоняя. — И действительно удивительно, листья падают охренительно, — прошамкала себе под нос Настёна, бочком продвигаясь к столешнице.       Васька коротко хихикнул — ну вот и славно.       А так что — снег и снег. Снег, как и зиму, она любила серединка на половинку: то там жопу подморозит, то здесь нос отвалится, то грязь, то слякоть, то ветер, то ещё напасть какая. Ей бы в тепло, к родному —       и, замечая неровный танец огонька в печи, Настёна ему подмигивает.       Огонёк горит ярче. Улыбается.       Ну вот и хорошо, ну вот и так — потихоньку-помаленьку, до свадьбы доживем.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — это единственный праздник, что объединяет всех людей в их громадной стране.       Кто-то встречает его первым, кто-то — последним, через несколько долгих часов подготовки, разделивших восток и запад страны ленточками тянущегося времени, но готовиться все, без исключения, начинают заранее.       В 20:00 прибыл Николай Левитан, гордо возложивший все дары под заготовленную ёлку и отрапортовавшийся о выполнении всех боевых задач.       Его немедленно запрягли зажигать камин по причине: ничего не делает, людей раздражает, Пиро Глаз Порчи имеет.       С картинно тяжёлым вздохом Коля принялся возиться у камина, делая вид, что прилагает множество усилий: если так попыхтеть минут пятнадцать, Настёна начнёт раздражаться и выгонит его обратно на диван, позволив и дальше слушать музыку да комментировать работу окружающих — а, как говорится, возможно бесконечно долго наблюдать за тем, как горит огонь, течёт вода и трудятся всё, кроме тебя.       Безупречную тактику помешал воспроизвести Андрей, почти что незаметно (Коля почуял приближение замкомвзвода, стоило тому лишь подняться со стула) подкравшийся к нему со спины. — Трутовик тут надобно подложить, чтоб подольше горело, — посоветовал ему под руку Андрей, наконец завершив своё великое хождение от дивана к камину. — Так ещё деды мои делали. — Как? — прыснул Коля, продолжая ворошиться веточкой и тыкаться ею между щепок. — Тёрли Глаз Порчи о Глаз Порчи, пока искра не появится? — Ну тебя, немощь, — по-доброму пробурчал Бельской, понукающе подтолкнув его в плечо. — А ну-ка. Дорогу, как грится, молодым.       Левитан покорно отошёл на пару шагов, глядя на то, как несуразно ловко для своих габаритов Андрей вертит берёзовый трут меж рук, золу мягко трогает — не отдёргивает руку, значит, ещё, может, тёплая, после того как местная гувернантка чистоту наводила — роскошная женщина, всем бы под семьдесят такую, пока — рано. Бельской дрова проверяет, постукивая одним о другое — щербатая пятнистая берёза отзывается глухим, но лёгким звуком, и замкомвзвода удовлетворённо хмыкает — кусочками старых газет всё пиршество посыпает, и перед глазами сминаются и великие деятели, и политические споры, и открытия, и закрытия — и, о, вон очередное объявление от Банка Северного Королевства, прям в рамочке, аж на стенку вешай.       Трут Андрей распушил, выковырял там гнёздышко, все пальцы уже чёрные — раз, два, три огнивом, и вот уже Бельской мерно дышит, как печка, над краснеющим фитилем.       В гнёздышко из бересты Андрей всё бережно переложил, дым загустился, почувствовался терпко-горький, сухой запах, и очень быстро, но одновременно спокойно Бельской огонь пихнул в растопку, прикрыл лучиной, посыпал щепками и только потом уж докинул полено и довольно хмыкнул.       Настёна с кухни аж обернулась и радостно зааплодировала, отчего Андрей даже как-то засмущался и поспешил откатиться куда-то в незаметную сторону. — Чтоб вы знали! — громогласно объявила кухарка. — В камине тяга такая вверх, жуть! Барбатосу не снилось! С первого раза — это ого-го мужик! — Ну даёшь тоже, Настёна, — пробурчал Бельской, растирая облизанные золой пальцы. — Мы ж как — спички-то беречь надо, их не напасёшься, вот и наловчился. Таланта для этого не надо, только труд. — Трут, — добавил Вася, и Левитан судорожно попытался задержать смех мышцами пресса.       Рассыпавшись в благодарностях, Коля поспешил незаметно ретироваться: с миссией справился, походил-побродил-поизучал обстановку, на полпути разминувшись с хозяином, промычавшим что-то неопределённое в ответ на комплимент — обнаружил на втором этаже за закрытой дверью бильярдный стол, ужаснулся, выдумал несколько шуток про кий и ужаснулся снова, уже собственной беспринципности; пошлялся туда-сюда, всячески избегая прокурорского взгляда Любавы, выслеживающей его где-то из-за угла — в общем, занимался общественно полезным делом и творил общественное полезное благо аж до одиннадцати часов вечера.       В одиннадцать нужно было садиться за стол: постепенно к нему стягивались все ныне в особняке живущие, кто сразу занимая место поближе к сырной нарезке, кто — не привередничая и усаживаясь в самый угол — Наташу, присевшую было на углу стола, Настёна быстро оттуда спровадила, угрожая тем, что Милюкова никогда не выйдет замуж — повременив, Наташа обернулась и с мрачной ухмылкой плюхнулась на то же самое место.       Чеховых от него тактически отсадили на противоположную сторону, однако, просчитавшись: Вася решил использовать виноград в качестве снаряда и пуляться им то ли в него самого, то ли пытаясь попасть в шипящий бокал шампанского, пока его не осадил Алексей, праздничную гирлянду которому уж чересчур символично обмотали вокруг шеи. — Передай, пожалуйста, бокал, — кивнул ему Короленко, тактически разбивая чеховскую коалицию — с командиром взвода по правую руку особенно не побеснуешься.       Коля бокал передал — правда, свой собственный, получив в награду усталый вздох — Алексею пришлось самостоятельно перетягиваться через угрожающе высящиеся горки оливье и мимозы, и его галстук не замедлил окунуться в майонезную массу.       Заметив это недоразумение, Короленко откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и свой аксессуар вначале безнадёжно обтёр салфеткой, а потом и вовсе снял — в одной рубашке он выглядел отчего-то чуть более празднично — наверное, по причине «менее официально». — А как же свитер с оленями? — полюбопытствовал у него Левитан, и в ответ Короленко только мрачно на него зыркнул, выложил на край тарелки ложку селёдки под шубой и коротко вздохнул. — Твоей фотографии не нашлось, — добавил Вася, потянувшийся за бутербродами с икрой, которые Левитан быстро подхватил и переставил на самый далёкий край стола.       Вася надулся.       Вот они, цветы жизни. Кактусы, если быть точным.       Место слева от него пустовало: оно было зарезервировано для Литвиненко кожаными перчатками, которые Витя там же и оставил, скрывшись для того, чтобы справиться о чём-то у своей матери — кажется, у них прям под Новый год выбило пробки, и всё семейство осталось без праздничной иллюминации.       В связи с этим Николай неистово страдал от тоски, печали и невозможности донимать соседа.       Ситуация быстро исправилась, стоило стулу по правому руку с тихими извинениями отодвинуться: место заняла лейтенант де Сегюр, крайне почтенно кивнувшая ему, как какому-нибудь важному гостю.       Всё так же хлопочущая Настёна принялась нарезать каждому по кусочку какой-то хвалёной выпечки, которая, по её заверениям, таила в себе какие-то сюрпризы — ну, судя по предупреждению о том, что не стоит глотать всё, «как с голодного краю» и совету беречь зубы.       Очередь дошла и до них: Марина с благодарностью приняла фарфоровую тарелку, словно кружевом, гжелью по кругу украшенную — оглядела украдкой срез пирога, и брови у неё чуть-чуть подъехали к переносице. — Он почти без начинки, потому что в нём есть секрет, — шёпотом подсказал он растерявшейся оперативнице, и та чуть заторможенно кивнула. — А-а можно узнать, какой? — полюбопытствовала Марина, и он крайне собранно и серьёзно покачал головой. — Я сам готовил.       Лейтенант де Сегюр поморгала, словно бы перебирая в мысленной картотеке события сегодняшнего дня, но он оставался непреклонен и с усердием тащил уголки рта вниз. — Не вы?.. — почти что спрашивая, наконец подтвердила Марина, и глаза у неё чуть-чуть сузились. — Не я, — согласился Левитан со скорбной миной. — Но секрет в нём действительно есть: Настёна нам советовала брать кусочки поменьше не потому, что жадная — иначе только нам, скромным Пиро Агентам, такой совет бы достался, — а потому, что в каждой порции есть маленький сюрприз, а знает о нём только Настя. Мне вон, может, и иголку бы подложила, если бы знала, что кому конкретно даёт.       Марина ощутимо ужаснулась, и он всё-таки решил как-то разбавить ситуацию: всё-таки лейтенант де Сегюр с ними пробыла чуть меньше остальных и о привычных порядках могла быть не осведомлена: а одним из важнейших привычных порядков было деление всех его слов на два, а потом на ноль, при случае. — Попробуйте, — воодушевляюще кивнув, Коля отломил кусочек собственного пирога, обнаружив там чистейшее ничего, что никоим образом не отразилось на его всё ещё расслабленном выражении лица.       Марина так, будто бы подбиралась к бродячей кошке, надломила хрустящий краешек сдобы, заглядывая внутрь, как чересчур обнадёжившийся золотоискатель, словно о чём-то вспомнив, с каким-то жалостливым выражением лица пронзила огрызок вилкой и тихо проглотила, видимо, не понимая, достался ли ей вовсе некий сюрприз — и зубчики наткнулись на что-то солидное. — Флеш-рояль, — прокомментировал Левитан, получив в ответ кратко приподнявшиеся уголки губ, и на тарелочку выкатилось маленькое деревянное колечко.       Марина приподняла его даже не двумя пальцами, а ноготками, и опасливо покрутила.       …вот же.       Не сказать, что у него был там какой-то хитроумный план, но всё-таки пытался он — ну так, слегка, чуть-чуть, чуточку — немного изловчиться и подтасовать результаты, чтобы колечко выпало другому члену их незабываемой команды — но, судя по всему, в соревновании внимательности и бытовой хитрости Настёна его переиграла. Возможно, путём агрессивного смешивания содержания теста. — Это к свадьбе, — внёс немного ясности Левитан, и лейтенант де Сегюр в очередной раз благодарно-молча покивала, сглотнув, видимо, остатки сухой крошки, и отложила вилку в сторону.       Её некоторая растерянность заставляла улыбку расползаться на губах против его воли. — Вам помочь надеть?       Марина наконец оживилась, встрепенулась, бросила на него взгляд, полный неопределённого возмущения и праведного гнева и стянула губы в ровную линию. — Я справлюсь, — выдохнула она, покрутив колечко в пальцах и примериваясь. — Я- Просто вы- вы сказали про сюрприз, а у нас — у нас есть такая, не то, чтобы традиция, я бы сказала, культурный феномен, или, быть может, просто стереотип —       лейтенант де Сегюр не просто оживилась, а оживилась чрезвычайно, внезапно самостоятельно инициировав с ним какой-то продолжительный диалог, и брови мимолётно приподнялись, присев обратно на место — её подружка-соседка была увлечена раскопками куска пирога в поисках клада, и Марине, видимо, не оставалось ничего другого, кроме как найти более благодарного слушателя. — …и-и так случается, что иногда, на особых мероприятиях, у нас… — У вас человек определённой профессии из торта выпрыгивает, — решил по-рыцарски прекратить мучения оперативницы Левитан, ничуть не смутившись. — Тоже своего рода сюрприз. — Мгм, — подтвердила Марина, вновь уткнувшись в тарелку и немного покраснев. — Глупо, да, вспомнила — не то, чтобы я когда-то видела, просто в кино показывали, а я — — А вы себе на день рождения организовывали.       Всем своим «я» изобразив сплошной возмущенный восклицательный знак, лейтенант де Сегюр задохнулась, не подобрав нужных слов, и он вовремя всунул своё «так я и думал, милая леди, тут нечего смеяться, все свои». — Никогда, — очень решительно и очень твёрдо заявила оперативница тоном, почти что угрожающим ему лёгкой и очень вежливой претензией — страшно, очень страшно, — и Коля, сориентировавшись, добавил: — Вы не волнуйтесь об упущенных возможностях. Колечко — значит свадьба, а свадьба — значит девичник, так что найдётся там место и пирогу, и торту, и с сюрпризом, и без.       Марина недовольно зафырчала, очень тихо и сдержанно, как чуть-чуть поломавшаяся стиральная машина, а потом принялась причитать себе под нос, объясняясь то ли перед самой собой, то ли перед ним: — Нет, вы поймите: у нас есть тоже пирог — с сюрпризом, да, но он совсем не так называется, он — он galette des rois, то есть пирог короля, понимаете разницу — и он ещё короной часто украшается, а про то, что я сказала, вообще забудьте — у нас просто открылся недавно «Мулен Руж», и про него очень много ходило слухов, а оттуда пошла вот эта — эта традиция, и стали в фильмах показывать, как — как девушки…       Николай послушно закивал, мягко посмеявшись — буркнув что-то не совсем обиженное, но чуточку недовольное, Марина сделала ещё один глоток шампанского, на сей раз — до дна, и попросила у захватившего бутылку во временное рабство Андрея добавки.       Он опустил взгляд на собственную порцию, лениво ковырнул её ниткой, наткнувшейся на что-то мягкое и податливое — на зубцах остался не самый аппетитный кусочек белого гриба.       Лучше бы колечко, его хотя бы куда-то деть можно — а то он, можно сказать, не особый любитель этих гастрономических изысков. — Настён, — ласково позвал Левитан кухарку, сидевшую по диагонали от него, и поднял вверх вилку с нанизанной на неё жертвой. — А это к чему? Надеюсь, к богатству и славе? — Неа, — разочаровала его Морозова, поиграв бровями. — К тому, что грибов много есть будешь.       Отвратительно.       Кивнув ей в знак благодарности, Левитан ножом соскоблил этот сомнительный дар, и вялый кусочек вязкой субстанции уныло соскользнул на дно тарелки.       Бельской тем временем что-то усиленно в его сторону сигнализировал, хмыкая, и Коля приветливо улыбнулся. — Гриб — это к здоровью, Коленька, — сообщил Андрей, ухмыльнувшись и воткнув зубцы прям в середину собственного куска. — К долгой и счастливой жизни.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — в первую очередь, семейный праздник.       По крайней мере, Виктор Литвиненко привык отмечать его исключительно в узком кругу из пяти человек, даже когда университетские друзья звали его на какие-то совместные попойки: никак иначе такие мероприятия он назвать не мог, потому что сборище полузнакомых друг с другом людей, связанных лишь общей в календаре датой и пятью бутылками виски именно таким в его глазах и являлось.       Лучшим, наверное, в этом празднике был даже не сам момент полуночи, когда все поднимали бокалы и рассыпались в поздравлениях, а потом занимали очередь к телефонной трубке, чтобы поздравить то коллег, то товарищей: Кристинка, крыса, висела на проводе по добрых десять минут, щебеча то с одним своим «чуть больше, чем другом», то с другим "чуть меньше, чем возлюбленным", заставляя маму кидать в её сторону взволнованные взгляды — лучшим был момент подготовки к торжеству.       Бабушка неизменно приносила на стол вызывающего виду трясущуюся субстанцию, которую обзывала «холодцом-молодцом», и он в свой адрес такой эпитет слышал пореже, чем в сторону этого катарсиса кулинарного мастерства. Холодец ему в детстве подложили прям на тарелку, и зачерпнул он его вместе с горохово-картофельно-колбасной массой, которая преобразилась вкусовыми рецепторами в такой комбинации в отвратительное желе.       Мама зажигала ароматические свечи, которые тянулись своими всполохнувшими огоньками вверх и пахли скорее дымом и плавящимся воском, чем обещанными персиками, но маме, кажется, нравилось.       В этому году впервые он отмечал этот праздник не с ними.       Большое желание именно такой, семейной компании было вызвано не только предсказуемостью и комфортом, но и опасением за судьбу бабушки — всё-таки достопочтенная дама, несмотря на своё бойкое обращение с веником, была в годах и кто знает, какой из них мог стать последним — почему-то постоянно таскавшийся по самым разнообразным тусовкам Левитан, что пытался затащить его туда же, с первых неохотных слов всё понял и больше никогда эту тему не поднимал.       Сам Виктор смерть воспринимал очень отдалённым и почти несуществующим фактом: да, она была и никуда не девалась, но представлялась с трудом и нереалистично — типа, они соберутся все у гроба, под дождём, как в фильмах, с кружевными платочками?..       Ему остро не хотелось давать своему воображению развивать эту тему, поэтому и останавливалось оно на максимально комичном воспроизведении — даст Царица, не выдастся ему в ближайшие годы побывать на чьих-либо похоронах.       Вышвырнув эти мысли из головы, он вручил подарки всей семье: для мамы — новое пальто вместо того, что она уже заносила до дыр, подобранное совместно с сёстрами; для Вали — автограф какой-то горячо любимой ею певицы и пару дисков с плаксивыми песнями, которые та распаковала почти что со слезами на глазах, крепко-крепко зажав его шею в объятьях; для бабушки — ортопедическая подушка, за которую его чуть ли не отпинали со словами «куда мне, такой молодухе, это вам себя надо беречь» — и пендель для Крис.       И дулю с маслом.       После кривых усмешек и косых взглядов родственников он всё-таки явил из закромов тщательно запакованную коробку, замаскированную под наушники, которые Крис давно хотела — когда та надломилась посередине, сестра вначале ойкнула, а потом, разобравшись, принялась несильно его колотить. — Билеты! — взвизгнула она, подпрыгнув на месте. — На «Тату»! — На что-что? — встрепенулась бабушка, едва ли не подскочив с кресла-качалки и не отправив селёдку под шубой украшать белый ковёр. — Никаких наколок до тридцати! — Это группа такая, ба, — отмахнулась Крис, чуть ли не облизывая билеты. — Наколку я в тридцать, так уж и быть, сделаю. Прям весь рукав забью — а то вот эта бабочка на попе, как у тебя, скромно очень.       Матушка-Царица, подумал Виктор, таких подробностей я знать совсем не хотел.       И поспешно распрощался.       Его затискали только так, и Литвиненко, скрывая улыбку, зарылся в колкую мишуру, которую девочки нацепили заместо украшений — мамин свитер пах пряным кофе и молоком, от бабушки за версту несло лавандой, и все они были очень-очень теплыми.       Бабуля даже расчувствовалась, едва ли не прослезившись, словно отправляла его не на празднование, а в армию, причитая «здравствуй, небо в облаках, здравствуй, юность в сапогах» — и Виктор, подцепив кое-какие пакеты с пакетами, ретировался.       Родной дом застучал ему напоследок перезвоном колокольчиков.       …на вокзале людей была тьма, и он под хитрым предлогом «о нет, достопочтенные граждане, жена рожает, а я опаздываю» протиснулся в первые ряды и даже получил одобрительное похлопывание по плечу от одного из охранников.       Разместившись в электричке, Литвиненко простроил в голове маршрут до неизвестного ему имения где-то за городом и удостоверился в том, что успеет долететь дотуда ровно за полчаса до полуночи — в целом, большего времени ему и не нужно было.       Напротив примостилась семейная пара с дочкой, изображавшей из себя какую-то неизвестную ему принцессу: с ободком-короной, в пышном батистовом платье тошнотворно-розового цвета и с красным от холода носом.       Отец усадил дочку к себе на колени, и та принялась расчерчивать пальцем на стекле какие-то узоры — наблюдая за кривоватыми снежинками и пухлыми снеговиками, Витя слабо улыбнулся и прикрыл глаза.       Мужик позади уже активно горланил «трёх белых коней», отчего сидевшая по диагонали тетушка пододвигала свои пожитки к себе поближе и морщилась; вкатившаяся компания подростков звякнула матовыми пакетами и заняла полтамбура, от разорвавшейся хлопушки чуть не поднялась тревога — огоньки за стеклом замелькали, и на запотевшем стекле приоткрывший один лишь только глаз Литвиненко прочитал:       я хочу, чтобы все были счастливы       Маленькая принцесса, подуставшая от творческих процессов, засопела у отца на коленях, улыбаясь во сне.       Мужик позади снова завёл свою песнь, отчего семейство впереди синхронно поморщилось — что-то дёрнуло его обернуться, постучать назойливого соседа по плечу и бодро выкрикнуть ему: — Ваша остановочка, гражданин! Вы же просили вас разбудить!       Похлопавший глазами мужик проблеял что-то неразборчивое, помычал и двинулся к выходу.       Женщина впереди глянула на него с беспокойством; отец семейства кивнул и мельком усмехнулся.       Лимит в одно доброе дело за год выполнен.       Сойдя на конечной, Литвиненко обнаружил, что и сам перепутал и должен был выйти раньше: поворчав на несуществующую карму и всё сущее, Виктор потопал сквозь сугробы, утопив брюки по колено в снегу, пару раз едва не споткнулся и со скуки принялся срывать с редких гаражей, выросших то тут, то там на горизонте так же быстро, как и чужие дети, сосульки и кидать их вниз, слушая приятный треск.       Дом он узнал не только по описанию: рядом со своими заброшенными, скромными и покошенными соседями он стоял так же строго, как и особняк, в котором он однажды мимоходом побывал.       Помнится, выручил Катерину в одном нехитром деле: одна из её подруг, чьё имя он постарался деликатно забыть, но твёрдо запомнил, попала в достаточно деликатную ситуацию, и он им немного подсобил, взяв в качестве платы визитную карточку в особняк одного из состоятельнейших людей Снежной.       Тогда особняк смотрел на него точно так же: холодно, сверху вниз и всячески намекая убираться куда подальше.       Весь в хозяина.       Для того, чтобы что-то накопать на Германа Разумовского, требовалось, прямо как в музее, куда больше, чем одно посещение — вдобавок, совершил эту вылазку Литвиненко чисто из искреннего любопытства. Интересно было поглядеть, как живут богатые люди и есть ли у них какие секретики — скажем, кроме тех, за которые ему оторвут голову.       Кто ж знал, что он потом сможет напрямую в гости напроситься при случае.       Как бы то ни было, загородный дом Разумовских выглядел чуточку поприветливее основного — или не основного, кто знает, сколько их там — он знает, два в столице, один в Свят-Софийске и парочка на севере, за исключением тех, что записаны на супругу, — особняк светился немного хаотичными гирляндами, мерцал, как одинокий фонарь посреди пустоши и даже приоткрыл ему двери.       Встретила его Катерина Спасская, в разных тапках, один на два размера больше другого, даже приобняла как-то активно, крепко, заставив чуточку растерянно похлопать себя по спине — мигом его затащили с ворчанием мыть руки, раздеваться, переодеваться, нацепили новогодний колпак, который он с неудовольствием стянул — стоило ему бросить перчатки на стул возле Коли и туда же присобачить горку пакетов, которые он не успел вручить, как из-за угла показался Владимир и сухо сообщил ему: — Тебя к телефону.       С удивлением приподняв брови, Витя поспешил в кабинет, где в полумраке трубка сообщила ему расстроенным сестринским голосом: — У нас выбило пробки. Или отключили свет. Я без понятия.       Под его растерянные вопросы плыла и фонограмма бабушкиного ворчания, взволнованных материнских интонаций и перебивающего серьёзного тона Вали — прикрикнув на Кристину в трубку и получив в ответ парочку ругательств, он принялся выдавать им инструкции, мельком отслеживая тиканье настольных часов.       Видимо, встречать ему Новый год всё-таки с семьей, пусть и по телефону. — Ты скоро? — обеспокоенно проворковала заглянувшая к нему Настёна, и он нервно кивнул, продолжая диктовать инструкции. — Получилось! — облегчённо воскликнула Крис, и Виктор выдохнул.       Вместе со спокойствием пришла и внезапная эйфория, по-настоящему праздничная радость, заставившая его за последние семь минут сменить водолазку на красный в белую полоску свитер со снежинками, нацепить на себя эту идиотскую шапочку и ворваться в общий зал, поспешно плюхнувшись на стул рядом с Колей, пытаясь отдышаться.       На сей раз не Царица, а градоначальник Свят-Софийска уже начал вещать про очередной «тяжелый год для нас», и присутствующие ласково улыбнулись знакомым словам, уже почти достигшим научной степени афоризма.       Нарезанные прямоугольниками бумажки таились подле фарфоровых тарелок; к каждому был приложен коробок спичек, и Катя уже тянулась хитрыми пальчиками к карандашу, одёргиваемая Лизаветой; Любава с мягкой улыбкой вертела в руке ножку бокала-флейты, разглядывая гейзеры пузырьков внутри; Валера выправился, почти как на параде, и братья Чеховы втихую над этим подшучивали, пока не были одёрнуты строгим взглядом Короленко; Антону, выряженный похлеще некоторых девушек, не хватало разве что выпускной атласной ленты; Настёна, стерев со лба пот, не успела ликвидировать отпечаток муки, о котором ей пытался как-то намекнуть Бельской; Надя лукаво тащила ещё один половник оливье под шумок, пока её соседка благочинно вслушивалась в предновогоднюю речь; под заверения о том, что все обязательно будут сильны, крепки и горды своей державой в новом году Елисей торжественно зевал, уже, видимо, приготовившись отходить ко сну; Коля необыкновенно для себя внимательно всматривался в экран, вертя в пальцах карандаш; Володя, раздумывая о чём-то своем, вперил взгляд в запечённую курицу так, словно бы она устроила вселенских масштабов геноцид; и, подняв голову, Литвиненко встретился с изучающим, холодным взглядом Милюковой.       …вроде бы он не успел ей как-то особо подгадить, хотя по её выражению лица читалось то, что на её бумажке с пожеланиями будет обязательно указана его голова.       Витя ей рефлекторно улыбнулся, и почему-то железная леди Наташа проделала то же самое в ответ, немного неловко, но всё равно с какой-то… теплотой? — А сколько вы уже успели выпить? — шёпотом уточнил он у Коли, и тот под столом свёл большой и указательный пальцы до минимального проблеска.       …допустим.       Почему-то, каким ни было настроение до этого, в святые минуты до курантов все преисполнялись духом волшебства и праздника — возможно, в этом скрывалась разгадка?       Гирлянды, закреплённые прищепками на шторах, игриво подмигнули и устроили ад для эпилептика; метель за окнами, словно почуяв всеобщий дух торжества, засвистела и завыла; хлопнули вдалеке первые фейерверки — — Уважаемые граждане Снежной, — продекларировали динамики, и все напряглись и приготовились, словно ожидая свистка к стометровке, — поздравляю вас с наступившим…       Куранты пробили первый раз.       Катя, подкинув карандаш, потеряла его где-то под столом, подняв суету; второй раз; Наташа пихала ей собственный, пока Спасская, охая, чуть ли не полезла под скатерть; третий раз; Лизавета, застыв на секунду, повертела головой и с нервным вздохом принялась шкребсти грифелем по бумаге; четвертый раз; Вася сжёг собственную бумажку до того, как успел дописать пожелание и объявил, что и так сойдёт; пятый раз —       пока Короленко разглядывал собственный клочок пергамента так, будто бы видел его впервые в жизни, Литвиненко, сгорбившись, быстро-быстро зачёркал внезапно пришедшую в голову фразу.       Шестой раз.       Седьмой раз.       Ещё только одно слово — восьмой раз, нет времени чиркать спичкой, зажжём о свечу, да твою ж мать, пальцы, девятый раз — затонувшим кораблём окурок пергамента колыхается на поверхности, неважно, десятый раз — Литвиненко поднимает бокал и пьёт до дна.       Куранты бьют в двенадцатый раз. — Что ты пожелал? — с какой-то хитрой улыбкой интересуется Левитан, прищурившись. — Мир во всём мире и миллион моры, — отнекивается Виктор, тихо улыбнувшись. — А ты? — Того же самого, только в два раза больше.       Друг друга стоят.       Они проводят ещё час за неспешными разговорами и тостами, от бытовых и искренних до целых притч про орлов и горы, и на шестой по счёту притче Литвиненко, почувствовав насыщенность собственного желудка, выползает из-за стола и выходит подышать на улицу.       Ночь ему улыбается, и он улыбается ей в ответ.       Плетённые кресла у приземистого стеклянного столика накрыты пледами, и он выдыхает пар в собственные ладони, наблюдая за пляской огонька в маленьком фонарике — ночь дышит легко, свободно и весело, словно тоже после пары стаканов, и уголки рта сами растягиваются —       пока его по затылке не стукает что-то, осыпающееся холодом и тающей, ледяной водой за воротник.       Он наделяет Колю титулом, которого он достоин, заканчивающимся на гордое «рас», и тот бессовестно ржёт и прячется за сосной, готовясь к очередному обстрелу.       К ним присоединяется Вася и присоединяют Костю, который грустно сидит в снегу, прикрывая голову руками — прячась за лапистыми, засыпанными пушистой, вьюжной вуалью ёлками, они хрустят подошвами, высматривают соперника и угорают друг над другом, когда снежок пролетает мимо цели.       Высмотрев меховой воротник, мельтешащий из-за иголистой ветки, Витя прицелился и изо всех сил пульнул самый крепкий снаряд прямо в яблочко.       …яблочком оказалось совсем не лицо Левитана.       Это было лицо Наташи.       …ля-я-ять.       Сглотнув и разом позабыв все молитвы, Литвиненко рефлекторно дал газу, улепетывая от счищающей со своего лица ошмётки снега Милюковой, и, заслышав за своей спиной агрессивные шаги, ускорился пуще прежнего.       Времени думать над заглавием надгробия не было, потому что так агрессивно дышать Коля явно не умел, и Литвиненко чувствовал вызывающий дрожь холод не только снаружи, но и внутри — если б он так попал по лицу Крис, а он так делал — его метелили и в хвост, и в гриву, и ещё приговаривали что-то про испорченный макияж.       Матушка-Царица, матушка-Царица, пожалуйста, пожалуйста, умирать в первый же день наступившего года — красивая дата, но можно как-нибудь по-       в плечо больно ударился и тут же распался на сверкающие пушинки снег.       Литвиненко юркнул за ствол ближайшей сосны и на всякий случай закрыл руками затылок. — Выходи, — угрожающе потянула Наташа, и краем глаза и краешком уха Виктор попытался зафиксировать разделяющую их дистанцию.       Дистанция, какой бы она ни была, судя по скрипу снега, значительно и резко сокращалась. — Выйду обязательно, — откашлявшись, ответил Пиро Агент, дернувшись, — ты только отойди, Наташ. Матерью клянусь, не хотел, не целился, меня Коля попутал.       Такие мольбы Милюкову, видимо, не убедили, и Витя, вдохнув, собрался с мыслями и прикрыл глаза.       Если он скроется при помощи чудодейственной агентской техники, крио-магесса вряд ли успеет так быстро его вычислить, а в доме можно будет уже и, на худой конец, в туалете забаррикадироваться.       Приняв жизненно важное решение, Литвиненко под гневный оклик нырнул в тень и резко развернулся, изо всех сил перебирая ногами и от нежелания видеть рассерженную Наташу даже прикрыв глаза — и, столкнувшись с чем-то крупным, поскользнулся и ощутил, как земля уходит из-под ног.       …глаза закрывать явно не стоило, смиренно отметил Виктор, больно стукнувшись затылком и поморщившись.       Вдобавок к падению он почувствовал ещё и нехваток кислорода — видимо, его что-то придавило, и то был совсем не груз ответственности за произошедшее.       Боги, это была Наташа.       Потирающая переносицу, которой она тоже стукнулась, хмурясь и опираясь обеими руками вдоль его груди — Наташа.       …захотелось пискнуть и по привычке позвать маму. — И-извини, — нервно хихикнув, пробормотал Витя, пытаясь как-то вытащить себя из-под активно моргающей Милюковой, которая, видимо, не до конца успела осознать, как можно споткнуться о пустоту. — Я чисто на рефлексах.       Всё ещё сканирующая его взглядом крио-магесса встряхнула головой и промолчала.       Очень угрожающе и страшно промолчала. — Я пойду? — с надеждой уточнил Литвиненко, и Наташа рассеяно кивнула, постепенно отодвигаясь и перенося вес на ноги — дышать стало чуточку легче, куда спокойнее и немного…       пусто?       …он, наверное, и не вспомнит, лежал ли у него кто-то на груди за последние два года — слишком уж какое-то жеманно-нежное действие, но — оказалось — не такое уж и неприятное?..       Милюкова поднялась, распрямилась и даже в знак перемирия протянула ему покрасневшую ладонь. — Ты что, без перчаток в меня снежками швырялась? — удивлённо подняв брови, уточнил Виктор, даже поозиравшись вокруг в поисках потерянных варежек. — Я на рефлексах, — передразнила его Наташа и криво улыбнулась, тут же недовольно всхлипнув и прикрыв губы ладонью.       …так, вообще-то, нельзя.       Стянув с себя перчатки, Литвиненко протянул их крио-магессе, и та с запоздавшим кивком приняла их, бегло натягивая на заледеневшие пальцы — по открывшемуся виду оказалось, что нижняя губа у неё треснула, и оттого на фоне бледной кожи выделялась особенно алым.       Отцепив от неё взгляд после небольшой паузы, Витя что-то там пробормотал про лечебный бальзам и задумчиво воткнул глаза в снег, на котором отпечаталась большая дыра, обнажившая зернисто-чёрную, пропитанную влагой землю.       Наташа тихо донесла до него своё рассеянное «спасибо», и он повёл её обратно к дому, ощутив, но не осознав смутный, ностальгический порыв взять её за руку — и, отвернувшись, спрятал ладони в карманы.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — это дата, после которой следуют десять дней выходных, а до — месяц геморроя.       Старший лейтенант Алексей Короленко, возможно, высказался бы чуть помягче, если бы у него и вовсе остались какие-либо силы высказываться: на среду поставили общекомандирское совещание, потом ещё одно совещание, но уже отрядное, потом ещё одно, но уже очной ставкой; на четверг был запланировал благотворительный вечер, где выборочный офицерский состав был вынужден заборчиком постоять у стенки, дожидаясь торжественного выступления, где им всем пришлось хором исполнять одну из патриотических песен; в пятницу ему нужно было на один конец города, чтобы довезти все обновлённые медкнижки в военкомат, открывавшийся ровно на маленькое окошечко между 13:00 и 13:30, а до и после уходивший на завтрак, обед, полдник, ужин и тайную вечерю; и сразу после, впопыхах — на другой конец города, забирать офисную елку, которую Катерина Спасская вздумала украсить какой-то там неведомой ему «росой», и он понятия не имел, что она имела в виду, и никаких намерений в этом разбираться — тоже.       Оказалось, что семь раз перепроверять собственное расписание — недостаточно для того, чтобы учесть всю предпраздничную суету, и практически любое поручение оканчивалось для него: задержкой поезда в депо; случайной потерей служебной карточки, хотя та висела на брелке на шее, как на цепном ошейнике; толкучкой с суровой на вид женщиной, взвизгнувшей от того, что он наступил ей на ногу, и устроившей целый переполох на всю улицу, обвиняя его чуть ли не в домогательствах; случайной неразберихой в финансовом отделе, предъявившем ему за перепутанные справки и лицензии, которые на деле не были перепутаны; когда в пятницу вечером, покачиваясь на ремешке-держателе в трамвае, уж больно напоминавшем ему петлю на шею, в вагон зашла грузного вида старушка, он сразу же почувствовал неладное — но предвосхищение беды ничего не смогло с этой бедой сделать.       Жабоподобная женщина пенсионного возраста грозно осмотрелась по сторонам, и он попытался слиться с исцарапанно-пожеванным окрасом корпуса, но усилия его, увы, были тщетны. — Ы-ы-ы! — громогласна завыла женщина, топнув ногой. — Бесстыдная молодёжь у нас пошла! Заставляют бедную, пожилую женщину стоять на своих двоих!       Говорила она так оглушительно, что у него заложило уши; пошевелив челюстью, Алексей Короленко сглотнул, сжал стоящие между ног подарочные пакеты ещё крепче и попытался пропилить в дне вагона дырку, в которую можно было бы провалиться прямо на полном ходу.       Дырка не пропиливалась; поэтому единственным его предновогодним желанием стало лишь услышать название следующей остановки поскорее.       Он бы уступил ей место, если бы мог: но он и так стоял. Впереди расположились, справа налево: вклеившаяся в спинку кресла первоклассница, приподнявшая потрясывающиеся ноги и придерживающая собственные коленки; то ли беременная, то ли просто несколько пышная женщина, пристально буравящая взглядом книгу; дедуля с покрасневшим носом и расстёгнутой клетчатой рубашкой с подозрительного вида матовым пакетом меж бедер и готического вида пацан с рассечённой бровью и закованной в гипс рукой, крепко въевшийся в перекладину свободной ладонью. — Бесстыжие! Ну и поколение пошло! Тьфу! — бабуля сплюнула на пол, и пузырящаяся клякса расползлась где-то возле его ботинок.       …как его всё это всё-таки задолбало. — Ты-ы! — звучно призвала его попутчица грудным голосом, уставившись прямо на него стеклянными глазами. — Ты чего стоишь?       …       … — Здесь нет сидячих мест, — растерявшись между «госпожой» и «гражданкой», Алексей в итоге не выбрал ничего и вернулся к важнейшей процедуры сверления пола глазами. — Ты чего мне не поможешь? — возопила женщина, ударив его своими хабарями чуть ниже колена. — Представитель, погляди, власти! На дармовых деньгах сидят, а даже не могут такой простой вещи, как обыкновенная вежливость, предоставить!       Короленко сдержал нервный, прерывистый вдох, дрожью прокатившийся в лёгких.       …все-таки бабушка. Всё-таки — уважение к старшим. Всё-таки —       его всё более и более ниспадавшие в молчаливую пассивную агрессию оправдания были прерваны поскрипыванием резиновых колёс по отклеивающейся плёнке на полу.       Лохматый черноволосый подросток с бледной-бледной кожей, из-под которой змейками проступали вены, ткнул бабку в бедро и уточнил: — Мест свободных нет, но вот это я могу вам уступить, — и ткнул пальцем ещё раз, но уже по подлокотнику собственного инвалидного кресла.       Женщина как открыла рот, так и осталась стоять с ним в таком же приветственном положении, а незнакомый ему пацан, скорчив вопросительную мину, сказал «не надо — так не надо, вот и не вопите» и откатился назад.       Алексей пробормотал ему рассеянное, запоздавшее «спасибо» — на что благодетель только махнул рукой и поколесил дальше покорять следующие вагоны.       …в связи с этими, а также со многими иными, деликатно оставленными в тайне событиями, старший лейтенант Алексей Короленко был вовсе не в настроении для праздника, но это совсем не означало, что то самое настроение нужно было кому-то портить.       После очередного не самого приятного для психики визита в одно злополучное место, а также краткого звонка сестре, троекратного, чтобы убедиться, что её таинственная компания, которая была знакома ему уже лет пять так, действительно заслуживает уважения, командир взвода собрал все взваленные на него пожитки и отправился на перрон, откуда поезда доходили до самого Белоярска.       Он встретил его мокрыми ботинками после первого же попавшегося под ноги сугроба; заледеневшими, скользкими тропками, по которым еле-еле волочили чемоданы спешащие путешественники; огромной очередью на досмотр; тяжеленными, имперскими дверями, угрожавшими прибить каждого опешившего по лбу — в Снежной, знаете ли, рядом с дверьми расслабляться не стоило. Две беды: либо из них кто-то появится, либо они же тебя и пришибут пинком по пояснице, если не что похуже.       На прощание колючий столичный вечер поцеловал его в шею, обдав вихрем снежинок, и он поднялся со всеми сумками на второй этаж скоростного — капля в час — поезда и прикрыл глаза.       Успокаивающий, равномерный стук рельс, клонящий ко сну; покачивающиеся кружевно-белесые занавесочки; дежурные вопросы — вам когда сходить? а вам когда? а вы откуда? —       он закидывает себя на верхнюю полку купе, справа, и пухлое одеяло мнётся под коленями.       Кто-то заходит, кто-то выходит, шепчутся две товарки, попавшие на разные этажи, не желая расставаться; «ваше время в пути составит один час, тридцать пять — пять — минут», сообщает проводница, прокатываясь громом грохочущей тележки, достаньте паспорта, предъявите, пожалуйста, документы, и железная дорогая напевает свою ударную, убаюкивающую песнь —       вам когда сходить? — слышит он через пелену накинувшегося на него сна, — а вы откуда? куда едете? отдыхать будете — с семьей, с друзьями? где сходите? а где отмечать будете? а где —       а где ты                         был тогда, Бездна тебя побери,                   Алексей?       где ты был, когда мы —       Он просыпается, сталкиваясь лицом к лицу со строгим взглядом проводницы. — Это ваша остановка, — чеканит она, и Короленко мягко спрыгивает вниз.       На заснеженной вьюгой станции, утопающей в сверкающих сугробах, скрывшей собственное названия под мягкой белой шапкой, никого больше нет.       Под взволнованные завывания метели Короленко медленно вытаскивает ногу из сугроба и снова вдавливает её в снег, то и дело меняя хват и стараясь не утопить пакеты: сквозь буран тропинка к посёлку дачного типа различается еле-еле, то ли мираж, то ли видение, и на него накатывает ощущение того, что либо он дойдёт до пункта назначения через ближайшие пять минут, либо свалится от усталости и будет лежать лицом в снег, пытаясь хоть немного освежиться.       Ноги его почти что не слушаются, и нет сил даже на то, чтобы поднять голову и попытаться высмотреть в пурге хоть какие-то очертания: когда Алексей наконец краем уха улавливает глухие нотки праздничной музыки, манящей его, как оазис — путника в пустыне, он заставляет самого себя идти чуть быстрее.       На пороге его встречает Любава: снимает шарф, пока Короленко обессиленно опускает голову и ждёт долгожданного разрешения на присесть, предпринимает даже попытку снять с него куртку, но с этим Алексей разбирается самостоятельно: вручает пакеты подоспевшему Елисею, пропускает мимо ушей водопад слов и волочит себя на кухню.       Ему наливают тёплый чай, он пробует его и понимает, что туда добавили сахар — не очень приятно, но терпимо, он помолчит — глянец яблочного сидра в стекле манит его чуточку больше положенного, и, сдавшись, Короленко делает первый глоток в надежде, что хотя бы при помощи алкоголя он перестанет портить добрым людям праздничное настроение.              К нему подсаживается Андрей, нацепивший на себя искусственную, чересчур белую бороду из синтетических волокон: за этой наигранной сединой щёки у замкомвзвода кажутся ещё чуточку румяней. — Знаешь, почему люди много пьют, Алексей? — Андрей свои нравоучительные слова сопровождает освежающим щелчком открывашкой. — И почему не напиваются? — Ну, — коротко подтвердил свою заинтересованность Короленко, вначале наклонив к себе бутылку горлышком, потом передумав и вновь вернув в вертикальное положение, и наконец решительно сделав глоток. — …и почему же, я имею в виду? — Они пытаются утопить в вине свои печали, — многозначительно поиграл бровями Бельской, прежде чем самому отхлебнуть чего-то куда покрепче, чем безвинная медовуха. — А печалей, ишь, слишком много-то — не топятся, живучие. А они всё пытаются, бедные, пыжатся… — Вот так и зародился на земле снежнайской алкоголизм, — мрачно комментирует Любава у них из-за спины.       Пока Бельской рефлекторно почёсывает фальшивую бороду в попытках отыскать собственный подбородок, Алексей делает ещё один маленький глоток.       И ещё один.       Оставшийся на донышке яблочный сидр грустно по нему перекатывается, мелькая через грязно-янтарное стекло серебристыми всплесками гирлянд.       (Это не последняя за сегодня бутылка).       Как-то в тумане и немного отвлекаясь, он помогает накрыть на стол, поправляет заевшую гирлянду, отыскивает для Марины бенгальские огоньки, которые та очень хотела зажечь после курантов; передвигает диван поближе и обратно, потому что в итоге тот стал блокировать проход — в общем, занимается бытовыми подготовленческими делами, периодически откликаясь то на просьбы притащить ещё пару баночек пива, то достать из морозильной камеры льда — все на празднике жизни, а Короленко на нём официант.       За стол он садится с желанием его покинуть.       Идиотское чувство какой-то потерянности, от которого никогда не отделаться: ему хочется, чтобы всё было правильным и идеальным, чтобы всё было ровным, — поэтому он в последний-распоследний раз пушит елочные ветки, — чтобы всё было, как надо, — поэтому он сравнивает наполненность всех бокалов и подливает Надьен ещё немного, — чтобы всё было под контролем.       А праздник, наверное, про что-то совсем другое.       Когда все поднимают бокалы, улыбаются и щебечут по-настоящему тёплые тосты, Алексей улыбается, но изнутри ему кажется, что на лице просто пластилином наклеили ухмылку, и у всех она создаёт только эффект зловещей долины — ему бы хотелось, чтобы это день был когда угодно, но только не сегодня, и свербящее чувство вины скисает в сердце, и он снова делает глоток и снова через силу улыбается.       Застолье — проходит. Проходит, без дальнейших комментариев.       Всё-таки важный день, и всё-таки не хочется его портить, поэтому он одобрительно козыряет толкающимся Чеховым, застрявшим в дверном проёме за право надеть хотя бы одни ботинки из тех, что не успели раскидать по всей прихожей или и вовсе вышвырнуть на улицу, кивает задумчивой Милюковой, отошедшей куда-то в угол и потирающей виски; проходится по одному из пустых коридоров, глядя на призрачные, более светлые, чем общий фон, отпечатки на стенах от снятых картин, напоминающие ему силуэты, остающиеся на земле после вспышки одного из реакторов, что разрабатывает госпожа Седьмая из Одиннадцати —       и поднимается на второй этаж, на полпути оседая на ступеньках.       Тихо. Спокойно. Никто не —       его резко хлопают по спине с криками «теперь он — во́да!», и Левитан, сверкая пятками, чуть ли не кубарем — скорее, ловким кувырком спрыгивает на пролёт, и в него летит чья-то шапка. — Срочно верни мой ремень, — раздаются у ушей требования Литвиненко, и Коля, прыснув, даёт деру.       Второй Пиро Агент спускается за ним следом, пропуская ступеньки и мельком скользнув по нему взглядом.       Алексей неловко улыбается.       …да уж. Тихо. Спокойно.       Сложив руки в замок, он чуть горбится и разглядывает собственные пальцы, стараясь поймать и прогнать неуловимое, тревожно-безнадёжное ощущение того, что ещё один тяжелый год придёт на смену предыдущему.       Конечно, ничто не сравнится с тем самым — но вместо того, чтобы ожидать чудес и добра, Алексей Короленко способен только на то, чтобы ожидать бесконечную подставу.       Ему как-то дали совет: в отличие от своих обыденных пространных рассуждений и множества вопросов, заставлявших Алексея почувствовать себя искривлённым механизмом, из которого повыпадали шестерёнки, Валера изрёк следующую мудрую мысль:       «конечно, злоупотреблять-то подобным я не посоветую, но иногда, всё же, полезно сказать только одну вещь: да и хер с ним, Лёша. Да и хер с ним».       «Бог с нами, и хер с ними», — поправила его тогда Настёна, хихикнув и быстро исправившись на более правильное наименование Архонта.       Наверное, именно таким девизом Короленко и руководствовался, когда решительно поднялся, не забыв отряхнуться, перекинулся парой дружественно-поздравленческих фраз с кухаркой и прошмыгнул на улицу мимо озадаченной Марины, которая про себя, кажется, проигрывала варианты так и не произнесённых вовремя фраз.       Он на мгновение замедлился, чтобы оказать посильную душевную помощь, но лейтенант де Сегюр поспешно замахала руками, сигнализируя ему, что справится и самостоятельно.       После этого она ещё и как-то поспешно засеменила в сторону общего зала.       …видимо, он невовремя, заключил Алексей, приценившись к ещё одной бутылке сидра, на которой после трёх бокалов кислого шампанского и ещё нескольких порций своих же собратьев стояла строгая этикетка «это будет уже лишним».       Этикетку он не послушал, выскользнув за порог со своей добычей, не забыв до этого натянуть перчатки.       (У тебя не получится ни о чём забыть. Можешь даже не пытаться).       Откуда-то с заднего двора доносится оживлённый, бойкий шум, почти что перебранка, но, похоже, без сильного накала страстей; улегшийся на землю снег осел узорным покровом, предательски обнажая цепочки следов, те ямки, откуда его загребали, чтобы пульнуть товарищу в спину — потрескивающий пиро-элемент в фонарике приветственно завивается вверх, встречая его появление, и тут же успокаивается.       У него заложен нос, но только справа, и недавно подхваченная во время очередной пробежки по заледеневшим тротуарам простуда даёт о себе знать, царапая горло раскалёнными коготками.       Алексей Короленко решает обогнуть всё строение кругом, и через каждые десять-пятнадцать ленивых шагов бутылка в руке становится всё легче и легче, и по ровной кладке, защищённой от невзгод погоды плоской крышей, даже ступать можно, не боясь поскользнуться —       поднимаемая порывом ветра ветка грузного клёна с заднего двора стучит по окнам, словно напрашиваясь в гости, и Алексей тихо улыбается.       «Никакого ветра, вообще-то, нет», рассеянно отмечает Короленко и, нахмурившись и собравшись, задирает голову наверх.       Оттуда, сжав ладонь в кулак, с вершины второго этажа на него сосредоточенно глядит Катя Спасская, расплывшаяся в расслабленной улыбке при встрече с ним глазами.       Она радостно машет ему руками, и до ушей доносится, как раздвигаются тяжелые ставни. — Лёша!!! — зовёт его Катерина, словно бы с необитаемого острова, а не всего-навсего со второго этажа, и Короленко, слабо улыбнувшись, приветственно поднимает ладонь.       Катерина, отдышавшись, высовывает голову, встряхнув чёлкой и, растянув губы в широкой, но плоской улыбке как-то стеснённо сообщает: — Алексей, простите, но я тут немного… застряла.       Она буквально только — только что пролезла в раму, и вряд ли успела бы за это время что-то натворить — но вообще, напоминает себе Короленко, Катерина так-то способна на многое, поэтому детали стоит уточнить. — В окне? — задрав голову, спокойно интересуется он. — Никак нет! — гордо отвечает Катерина, чуть-чуть повысив голос и оперевшись руками на оконную раму. — В комнате!       Замечательно.       Что ж, в таком случае стоит подозвать Владимира — уж кто-то, а он точно наилучшим образом из всех них разбирается в устройстве дома, поэтому Алексей разворачивается на каблуках и намеревается отправиться на поиски немедленно. — Скоро к вам придёт помощь, — заверяет он Спасскую, тоже чуть-чуть повысив тон, и та начинает агрессивно размахивать головой. — Ни — в коем — случае! — отрывисто доносится до ушей, и Алексей недоумевающе сводит брови к переносице.       Катерина перегибается через раму настолько сильно, что у него проклевываются первые нотки беспокойства за её безопасность, и, приложив ладони своеобразным рупором, сообщает ему следующее: — Пожалуйста, не надо! Мне будет ужасно-ужасно стыдно, а перед вами мне совсем не стыдно!       …замечательно. Стоит ли это трактовать как хороший знак или плохой — он понятия не имеет. — Точнее нет, стыдно! — виновато улыбнувшись, — впрочем, насколько он может разглядеть, — тараторит Катерина, придерживая рукой норовящее захлопнуться окно. — Очень-очень стыдно, но перед другими будет ещё стыднее. — Здорово, — себе под нос сообщает Короленко и испуганно втягивает голову в плечи, добавляя уже более громким голосом: — Тогда как бы я мог вам помочь, Катерина? — Поймать, — беззастенчиво отвечает Спасская, похлопав ресницами.       Замечательно.       Нет, стоп —       поймать?!       Заметно округлившимися глазами он доводит до сведения Катюши счастливейшую весть: ей наконец удалось даже его немного ошарашить. — Поймать, — почти шёпотом повторяет Катерина, отчего ему приходится даже приподняться на носочки, чтобы уловить звук, — да, поймать! Я просто быстренько спрыгну, а вы меня словите!       …и откуда взялась такая безграничная вера в его силы.       Навскидку Алексей прикидывает высоту: слава Архонтам, дом всё-таки достаточно основательный и приземистый, чтобы насчитывать не семь-восемь метров, стандартных для новой застройки, но и имеющихся четырёх вполне достаточно для травматичных последствий.       …впрочем, если переломать руки — это значит больничный, а значит, отпуск — — Вам лучше этого не делать, Катерина, — предупреждает он её, безнадёжно вздыхая. — Всегда хотела! — протестует Спасская, наклонившись ещё ниже. — Тут твёрдый барьер, бордюр, как его там — — Подоконник. Наружный. — Именно! Одной ногой сюда, другой — туда, вот и всё!       …да. Почти что.       Смирившись с заочным поражением, Короленко задерживает дыхание, чувствуя, как просыпается Глаз Порчи, растекающийся золотом по венам.       Удобный элемент. Если направить в предплечья и плечи — и ещё спину, на всякий случай — кости останутся целы. — Ох, — спохватывается Катерина, уже наполовину выставив ногу в окно, — а вы не пострадаете? А то я тут со своими глупыми затеями… — Не пострадаю, — скупая улыбка на секунду мелькнула на губах и растворилась в полутьме. — Только будьте осторожнее, пожалуйста.       Учитывая физическую подготовку в Фатуи, подобный пируэт вполне может обойтись без острых последствий, и, возможно, будь в нём чуть больше внутренних сил, он бы и пустился в дискуссии — но сейчас потерпеть боль в спине кажется вариантом куда более приятным, чем долгие обсуждения.       Что-то, наверное, в духе танцевальной поддержки, мрачно отмечает Короленко, имеющий ровно ноль лет опыта в этой стезе.       Когда Катерина ступает на подоконник, дыхание немного замедляется, и мысленно он просит всех известных ему богов смилостивиться над ним и над ней и над всеми хотя бы в этот святой день.       К несоизмеримому его счастью, молитвы впервые в жизни срабатывают. — Можно? — с совершенно неподходящей для ситуации радостью спрашивает Катерина, и, прикинув расстояние и подойдя чуть ближе, он показывает вверх большой палец.       Гео-энергия бронёй поблескивает в темноте ночи.       Удар заставляет почти что всхлипнуть от неожиданности, но Короленко крепко сводит челюсти и, сдержав внутренний закашлявшийся вздох, скрывая усилия, выпрямляется, неловко улыбнувшись.       Поймал он, в целом, относительно неплохо — мышцы ныть будут точно, но терпимо, допустимые потери — никаких намёков на переломы, к тому же, Катерина выглядит довольной.       Чрезвычайно довольной.       Она восхищённо вдыхает, и в этот момент Алексей замечает, что, наверное, он неожиданности Спасская обхватила руками его шею, а он сам поддерживает её за плечи и под коленями. — Вы — вы просто чудо! — восхищённо нарекает его Спасская, зажмурившись от счастья, и даже дергает свободными голенями вверх-вниз, едва ли не заставив его пошатнуться.       Чудо — наверное, очень сильно сказано.       Растерянно кивнув, Алексей опускает электро-магессу на землю, и отчего-то ощупывает грудную клетку — в ответ на расспросы о том, не повредил ли он чего-то, Короленко мотает головой.       Вызывает ли удар по предплечьям и спине легкие перебои в работе сердца?       …увы, в глубине души он полностью отдаёт себе отсчёт о том, что подобная гипотеза весьма и весьма сомнительна. — Я, признаться, — продышавшись от переполняющего её восторга, выпаливает Катерина, пригладив бархатный корсет платья — аккуратный прямоугольный вырез, изумрудные бантики-завязочки в тон всему облику на плечах вместо обычных лямок, — тебе не стоит подмечать эти детали, — всегда мечтала такое попробовать! Вообще, Наташа предупреждала меня, что так можно и руки сломать, не свои, а чужие, имею в виду — но вы только не подумайте, что я это специально так сделала, я просто хотела устроить сюр-       На этих словах Катерина с внезапно округлившимися глазами прикрывает рот ладонью и, хихикнув, сползает прямо в сугроб, не забыв подложить под себя юбку. — Вы ничего не слышали, — почти заговаривает она его, но Алексей с намёком приподнимает брови. — Ла-адно. В общем, я просто — ну вы, кхм, не — не подумайте чего, я просто хотела приятно сделать и смешно, вроде как… Вроде как розыгрыш, вот!       …       …кажется, ему стоит подготовиться к ещё одной спасательной операции.       Короленко, сдержав вздох, присаживается рядом, выдерживая дистанцию, не прямо в снег, а на выступающий бордюрчик — платье у Катерины выглядит достаточно плотным, но это не отменяет того, что ей стоит немного сменить дислокацию — под его инструкции электро-магесса всё-таки перебирается на корточки и довольно улыбается. — В общем, я хотела кое-кого оставить наедине, но вышло, что я немного напортачила с замком и осталась наедине с самой собой, — с гордостью выдаёт Спасская, чуть покраснев то ли от сказанного, то ли от мороза.       Сдерживая прикипевшее к нему намертво «замечательно», Алексей задаёт уточняющий вопрос, но Катюша — кремень и могила, прикладывает указательный палец к губам и загадочно улыбается. — И вообще, лучше бы сконцентрировались на другом! — внезапно отсчитывает его она, негромко рассмеявшись. — Вы тут мечту мне исполнили, вообще-то!       В солнечном сплетении раскатывается бережное тепло, почти сразу стягивающее горло.       Ему хочется что-то добавить, как-то сгладить ситуацию, представив её под правильным соусом «да ничего особенного, ничего такого», но внутри перекрутили какой-то вентиль, и даже вдохнуть кажется почти непосильной задачей. — Ничего такого, — наконец выдавливает Короленко, и отчего-то ему невыносимо хочется спрятать лицо.       Плохой-плохой-плохой синдром.       Под звонкое щебетание Спасской отвечает он редко и невпопад, стараясь привести себя в должное состояние — в какой-то момент Катерина, видимо, замечает его растерянность и ненадолго замолкает.       Внутри неровно тикает сердечный механизм.       (ты не заслужил). — Вы что, кстати, загадали? — повременив совсем недолго, разрывает тишину Катя, присев на носочки и положив изящные руки к себе на колени — вдоль указательного пальца на правой ползёт игольчатая царапинка, втекающая кровью в клетчатые узоры кожи. — Нет, тьфу, совсем забылась: рассказывать нельзя, иначе не сбудется! — Ничего не загадал, — ни к месту улыбнувшись, признаётся Алексей, повернув голову в её сторону.       Он, наверное, просто не смог ничего придумать. (…его одноклассники хвастаются тем, что принесёт им Дед Мороз под новогоднюю, лапистую ёлку. Они у них дома, наверное, большие-большие, до потолка, с сияющей звёздочкой наверху, на которую можно глядеть каждый день, словно бы приближая наступление праздника. …он в курсе, что рассказы про Деда Мороза — миф и сказка, которую выдумывают добрые родители для того, чтобы их ребёнок на чуть-чуть подольше оставался в прекрасном и далёком для них детстве. Написанная корявым, неровным почерком, разноцветными карандашами бумажка прыгает в расшитый золотыми нитками, неестественно огромный носок, занимающий лакомое местечко у камина или комода, по ситуации — достаётся ласковыми материнско-отцовскими руками и «чудом» исполняется. Бумажки у них дома — на тонкой, почти папирусной бумаге, разлинованные черными клеточками и алыми, заглавными, ровными и строгими, предупреждающими буквами — в них нет пожеланий, только угрозы отключения воды и света, «Что ты загадал», спрашивают у него мимолётом, видимо, лишь из-за того, что он попросту оказался рядом, и, улыбаясь, Алексей отвечает: конструктор. Я пожелал себе конструктор. …из его складных кубиков, наверное, в миниатюре можно собрать много-много вещей: высокие стены, лестницу, что не будет проваливаться и скрипеть под ногами, пугая ночами, мягкую постель и много-много места, а ещё я соберу себе из них счастливое прошлое, настоящее и будущее. …под ёлкой у них дома конструктора, разумеется, нет. У них дома и ёлки нет, собственно. …даже сам дом, учитывая многочисленные долги, наверное, под вопросом).       …Катерина смотрит на него, растерянно опустив глаза и брови, словно расстроившись, и в ответ он снова неловко и неуместно улыбается. — Я просто и правда не успел обдумать этот вопрос, — вжав голову в плечи, почти извиняется Алексей, до скрипа сжав в ладони пальцы левой руки. — Не волнуйтесь, Катерина — всё, что хотел, я уже загадал на собственный день рождения.       Похоже, её такой вариант не очень-то и обнадёживает: вместо привычной сияющей улыбки её губы печально клонятся уголками вниз, и Катерина расковыривает ноготками поползшую по тонким шерстяным колготкам стрелку.       В солнечном сплетении пульсирует виноватая тяжесть, и Алексей ищет много слов для того, чтобы сгладить ситуацию, но в распоряжении у него только самый нищий и ободранный словарь из ненатуральных отговорок и пустых извинений, и —       Катерина хлопает себя по коленям, и он с облегчением замечает вновь разгоревшуюся на её лице улыбку. — Я знаю, знаю! — объявляет она, и железная рёберная клетка расправляется, позволяя вдохнуть обжигающе-ледяной воздух, и лёгкие расправляются, глотая свежий кислород. — Я загадаю желание за вас — правда, лучше всего будет, если на мой следующий день рождения — или на падающую звезду! Хотя, знаете, на падающие звёзды лучше не надо — давайте всё-таки на день рождения! Правда, ждать придётся почти что полгода… ещё и с хвостиком…       Катерина огорчённо дует щёки и вытягивает поджатые губы в трубочку, подпирая полную тяжелых дум голову — видимо, размышляя над тем, как бы передвинуть собственный день рождения поближе к началу года. — Ладно! — решительно кивает Спасская, зачем-то карабкаясь чуточку ближе. — Вы мне скажете желание — на ушко, это не считается! — и я обязательно подумаю о нём, когда буду задувать свечки.       Она убирает волосы за ухо и его же ему подставляет, и вместо того, чтобы тотчас же отказаться, он задерживается взглядом на расчерченном лунным светом профиле с изящно вздёрнутым маленьким носом. — Не стои —       Катерина не даёт ему договорить, протестующе выставив вперёд руку и для важности ещё раз призывно кивнув, зачем-то прикрыв глаза.       Не справившись и не подавив смешок, Алексей наклоняется к ней чуть ближе, чтобы поправить почти сползшую на землю шапку, и по привычке мягко вздыхает.       Катерина резко задирает руки, прикрывая ладонями уши с обеих сторон и обиженно бросает ему: — Щекотно же!       щекотно?.. — Я к вам — вот так, а вы тоже меня решили напугать! Я уж и не думала, что вы из таких! — Погоди, пожалуйста, Катерина, я всего лишь — — С кем поведёшься — от того и наберёшься! — важно подводит итог она, быстро распрямляясь и окидывая его осуждающим взглядом сверху вниз. — Я буду жаловаться на Колю, что он вам плохие идеи подкидывает… ужасные идеи!       Тянет выронить робкое «не надо», но Катюша явно не намерена слушать возражения: надув щёки, она неодобрительно качает головой и приоткрывает губы, видимо, чтобы высказать дальнейшие претензии, но её прерывает резкий хлопок.       Его пробивает лёгкая дрожь. — Фейерверки! — ахает Спасская, почти прыжком разворачиваясь. — Фейерверки!!!       Губы неровно имитируют улыбку.       Когда Катя оборачивается, восхищённое сияние у неё в глазах чуть-чуть меркнет, и она чуть-чуть обеспокоенно спрашивает у него, всё ли в порядке. — Всё в порядке, — ещё шире раздвинув уголки рта, подтверждает Короленко, стараясь унять ускорившееся сердцебиение. — Всё в полном порядке.       …       По Катерине видно, что её раздирают напополам и порыв помочь ему, и желание поближе поглядеть на пылающие цветы салюта, распускающиеся всё с большей и большей силой огромными бенгальскими огоньками, и нет ничего лучше, чем разрешить её дилемму.       Другим людям негоже в такой день тратить на него своё сочувствие. — Пойдёмте, — предлагает Короленко, выступая чуть вперёд, и с чуть дёрнувшейся улыбкой Катерина переспрашивает, точно ли всё в порядке, может, стоит пойти в дом, ничего страшного вообще, она ещё посмотрит на салюты, не в первый и не в последний раз — — Конечно, — подтверждает он, мягко кивнув и постаравшись сохранить умиротворённо-довольное выражение лица. — Вперёд?       Окинув его напоследок взволнованным взглядом, Катерина, на его облегчение, всё-таки идёт на звук, постепенно перестав оборачиваться на него и задрав голову вверх —       губчатый снег хрустит под ногами, и Алексей отслеживает цепочки её следов, отчего-то стараясь наступать прямо на них, словно чтобы не портить и так идеальную картинку —       когда на её губы вновь возвращается безмятежная улыбка, ему становится легче.       …на небе расцветают десятки и сотни маленьких-маленьких искр. Устроившие это представление ребята пятятся назад, закинув голову, и он различает, как спотыкается Коля, шире усмехнувшись самому себе. — Посмотрите, — на выдохе, тихо, почти шёпотом зовёт его Катерина, неощутимо ухватив пальцами рукав его пальто. — Как красиво…       …она, наверное, не раз и не два видела в своей жизни всплески фейерверков, с хлопком рассыпающихся в воздухе; наверное, они были самых разных форм, цветов и размеров, и снопы искр ещё долго кружились в воздухе, пропитанном приятным дымком, и всполохи алого, золотого, сине-голубого и белого наверняка распадались мириадами звёздочек прямо на заднем дворе их имения, но отчего-то Катерина сохранила в себе чистое, светло-человеческое желание радоваться каждому счастливому мгновению вне зависимости от того, сколько раз она его в жизни испытывала.       Красиво?       Он переводит взгляд с сверкающей огненной хризантемы, распадающейся пылающими лепестками в ночном небе, на Катерину, и непроизвольно улыбается её искреннему, неподдельному восторгу.       Да, крас- — Полная чепуха, — лениво заключает расслабленный голос Литвиненко за его спиной. — Как по мне, у нас дома лучше запускали. Коля у нас просто местная криворучка.       …да не завали — кхм, нет, нет, он немного забылся.       Уступив дорогу, он даёт Литвиненко пройти и с удивлением замечает, что они где-то прогуливались с Наташей — достаточно необычно, учитывая их немного натянутые взаимоотношения — хотя кто он такой, чтобы судить, с другой стороны —       Катерина ловит подругу под руку и ладонью показывает ей на рассыпающийся искорками шампанского салют, и Милюкова, переведя взгляд с подруги на небо, светло улыбается.       Золотое конфетти, взорвавшееся многим выше далёких крыш, капает вниз, сменяясь серебряной кометой, и хлопки ещё долго не утихают, обещая изрисовать ночное полотно новыми узорами.       Ему, пожалуй, пора.       Не глядя, Катерина вовремя ловит его за рукав, оборачивается и, чуть-чуть прищурившись, улыбается.       …или можно остаться совсем       ненадолго?

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год почему-то расценивают тем самым «временем подведения итогов».       Ты сделал то-то, а то-то не успел, се ля ви, незакрытый гештальт, незакрытый кредитный счёт, долги перед другими и перед самим собой — на следующий же год те же самые обещания кочуют из списка в список, не получая заветной галочки напротив.       Её если итоги волнуют, то только итоги собственного финансового года: всё хорошо, вышла в плюс, жизнь хороша, на балансе в остатке пять цифр, и первая из них больше нуля — ни дать ни взять сказка.       Дельцу, как говорится, сколько ни плати, а ему всё мало будет, и её банковский счёт к концу декабря растаял, как растает этот мерзлый снег, которому все так беспричинно рады.       Поэтому, а ещё и по причине полного нежелания участвовать в конкурсе рождественских песен, инициативу в котором проявляет разве что ведущий, Надя выходит покурить.       Кажется, в седьмой или восьмой раз за несколько часов: уж слишком тяжела и липнет к лицу маска весёлости, если носить её беспрерывно, и она порядком заколебалась выслушивать чужие беззаботные пожелания, словно вокруг неё — сад-цветник архифейри, наколдовавших ей всласть и здоровья, и счастья, и любви, и радости — вот этих всех не самых нужных жизненных мелочей — глядишь, и прицепятся, как лишай к бездомной собаке — не отклеишь.       Обычно она не праздновала Новый год.       Ну, как: люди порассеянней да порасслабленей, глядишь, и не заметят, как что-то из кармана выпало, а в праздничной суете и суматохе не разберёшь, где и что потерял; в ярмарочных ларёчках можно поживиться, если скруглить глазки; акции и скидки — развод для лохов, цену до этого в три раза подняли, она зуб даст, чужой только; если после корпоратива остаться благородно убираться, можно чего-то из оставшегося банкета или оставленных вещей себе прикарманить, на долгое и светлое пятидневное будущее.       Всё равно проходит, оставляя после себя гору немытой посуды, черепки разбитых бокалов, кучу мусора и гудящую головную боль.       Надя затягивается.       Лёгкие уже все заляпаны табаком, ни переварить никотин, ни всосать его в кровь организм не успевает, отчего, когда рот открываешь, кажется, будто в нём вязкая, мутная плёнка, но отказаться от привычки — сложно.       Тем более, вон как красиво пар дыхания с дымом перемешивается.       За спиной скрипит дверь, отзываются навязчивые колокольчики, как на выходе из магазина — всегда это насильственное информирование управляющего её раздражало, кому вообще такое надо, только посетителей спугнёшь, — а если кому вернуться надо будет, а тут такая какофония, — но Надя не оборачивается, только пальцы в кармане скрещивает — чай, пройдут мимо. — Тебя искали, — сообщает мягкий голос, такой же, как у проворной кошки — ко всем ластится, весь мир ему хозяин и никто одновременно; не самый худший, однако, вариант-то — Коленька Левитан.       Поговорит с ней ни о чём, а выйдет так, будто содержательно. Умилительная профанация. — Скоро вернусь, — кивает Надя, рассматривая то, как огонёк обгрызает бумажную обертку сигареты, и чуть ежится — куртку-то потеплее взять надо будет.       Блондинчик ей удивительно молча кивает, задирает голову наверх, к этому треклятому звёздному небу, словно что-то загадывает, а потом расслабленно выдыхает облачко пара.       Не нравится он ей. Не в плохом плане, а в настороженном: восхитительнейшая способность — пить и не пьянеть, ему, видимо, ниспослали откуда-то свыше, уронив прям на голову: в отличие от многих, эта лапуля разговорчивей не становится.       Куда ему. Лимит достигнут.       Не-ет, эта лапулечка-красотулечка становится внима-ательней, что ей немножечко не с руки и как бы нахер не нужно. В душу лезть не будет, там не прибрано, а вот посверкать в твою сторону своими глазками может — холодок пробежит мурашками по спине, и Надьен, натужно улыбнувшись, помедлит и отвернётся.       Как-то чересчур естественно они стоят и молчат, замечает про себя Фобуа, водя глазами то по маленькому фонарику с чуть сползшей чёрной краской, который кто-то в качестве декора водрузил на уличный столик, то на сползающие с навеса нити гирлянд, напоминающие хрустальные слёзы.       Может, виной тому атмосфера. — Будешь? — от легкого приступа необъяснимого беспокойства предлагает она, протягивая сигарету — Левитан взгляд задерживает, прищуривается и качает головой. — Мне лучше не предлагать, — вроде бы улыбаясь, а вроде и с ноткой какой-то ностальгичной печали отказывается Коля, пожав плечами. — Могу и не отказаться — а там дальше за меня откажут почки, печень… — Лёгкие, — поправила она рефлекторно, и её собеседник мягко улыбнулся, подавил в себе какую-то невинную колкость и спрятал голые, без перчаток руки в карманы.       Обычно такие люди, как Левитан, не склонны к вот этим вот печальным прогулкам под луной под незвучащую мелодию на скрипке, но сегодня он её обескураживает: молчит больше положенных трёх минут и даже не скалит ей привычную дружественную улыбку.       Грустит, что ли, размышляет Надьен без всякого намерения утешить, а потом замечает, как тихо приподнимаются у её немногословного собеседника уголки губ, пока он умиротворённо вглядывается в ещё не скрывшееся во мглу ночное небо.       А-а.       Carpe diem.       Она тоже задирает голову, но ничего, ни зги не видно для неё в бескровном звёздном полотне — оно всё так же застыло поверх горизонта, и никакой летящей на землю искорки оттуда ожидать не стоит.       Левитан ёжится, уточняет, не нуждается ли она в пледе или шарфе, получает отказ и вежливо удаляется.       Вот и поговорили.       Наконец-то- — О, Наташа, — перебивает её собственные мысли чуть более приподнятый голос, и кто-то легонько приобнимает её со спины.       Бр-р. Бр-р!       Хорошо, что со спины, потому что её одухотворённой кислой рожи, как будто бы только что вкусившей сочного лимона, не видно. — Извини, — поспешно бросает Вася, плюхнувшись на лавочку, скромно притулившуюся под коваными перилами крыльца. — Пугать не хотел, хотел сам испугаться.       Умилившаяся улыбка дотрагивается до губ, но она быстро смахивает её в сторону. — И как же? — Ну, — бормочет Чехов, обтирая нос о завёрнутый вокруг шеи алый шарф, и резко икает. — Говорят же, что, чтобы прекратить, нужно испугаться? Вот. А что может быть страшнее разъярённой — ик — Наташи, я не в курсе…       Завершает он свою крайне благоразумную и почти что гениальную мысль ещё одним лаконичным «ик». — Ты Колю не видела? — почти что заклевав носом, сонно любопытствует у неё это захмелевшее солнышко с покрасневшими от холода и градуса щеками. — Мы его везде искали, но, ик, он, как обычно, съебался…       Втянув сухой воздух, Вася поспешно прикрывает рот рукой и виновато облизывает пересохшие на морозе губы. — Ты ему только не стучи про то, что я сказал, а то он долго ещё нудить будет.       Левитан-то? Пхах. Куда там, в глубине души улыбается она, сам ничем не лучше, всего самого интересного друг от друга понабрались — а как иначе: с Чеховыми жить — по-чеховски отпускать случайно вырвавшееся словцо на свободу.       Ну и ничего в этом такого дурного нет, есть вещи многим хуже. — Что он тебе, старший брат? Суровое наказание ждать будет — даст по попе? — почти язвит она, как-то само по себе выходит — а нечего таскаться, как будто всех одной ниткой сшили. — Ну, типа, — крайне распространённо отвечает ей Вася, зевнув и чуть клацнув зубами.       …она тоже, де-факто, кому-то там старшая сестра. Где их по белому свету носит — да хер их знает, флаг им в руки, попутного ветра в спину и пинок под жопу, полный боекомплект. — Да ты что-то одна сидишь, — пояснил Вася, как-то въежив голову в плечи. — Грустная. — Одна — не значит грустная, лапуля. И я стою, так, к слову.       К «лапуле» Вася, увы, уже привык, и ершился на это только его близнец — отсутствие реакции Надьен чуть-чуть разочаровало, но не слишком.       Как поговаривают в элитарных кругах, и не такие метели нам в ебало летели…       Вася похлопал по заснеженной деревяшке рядом с собой, словно приглашая её присесть, и, подсчитав уровень впитавшегося в кости холода, Надя всё-таки согласилась, примостившись чуть поодаль. — Держи, — внезапно огорошивает её Чехов, протягивая какую-то смятую бумажку, видимо, бессовестно выуженную из кармана со рваными чеками, катышками ворса и туда же закинутой пережёванной жвачкой.       Она кидает на него усталый, лениво-вопросительный взгляд, и Вася поясняет: — В подарок дали на кассе, пока я всю приблуду для Насти тащил. Сам не стирал, а у Кости чепуха какая-то вылезла. Тебе может, повезёт.       Фобуа придерживается всё той же тактики скептичного молчания: на кого-то она не действует, но ты только перед Чеховым рот закрой, как он собственный в покое не оставит — трепаться будет до скончания веков, пока новый Катаклизм не стукнет, вот и пользуется она им, как фоновой заглушкой. — Я не очень люблю вот эту вот всю тематику, — не глядя на неё, объясняет Вася, вяло взмахнув рукой, словно вместо заснеженного дворика перед ними — целый универмаговский ассортимент. — То есть как: люблю, но иногда грусть накатывает такая, что думаешь, что лучше бы эта дата попозже наступила… Ну, тьфу, забудь, короче — я с Витей поспорил, а проспорить мне ему ужас как не хочется — он сказал, что ничего, кроме детского трёхколёсного велосипеда, выиграть у меня и не получится, а я сказал, что там миллион моры. Ну так, сгоряча сказал, понимаешь? И, короче: если я тебе сплавлю, считай, контракт разрушен. Я просто на такую вещь поспорил…       Вася смущённо чешет затылок. — На плохую. Вот так считай. Короче, бери и — и пользуйся.       «И прибегай к нам побыстрее, мы сейчас ту бутылку, Валерину, открывать будем» летит ей вслед вместе с хлопком двери, что крышкой гроба, бесцеремонно и без продолжений — короткая усмешка мерцает и быстро гаснет на губах.       Из кармана она достаёт монетку. Во всякую передачу удачи она не верит — так что и не ожидает под серебристой фольгой ничего, кроме скромного «повезёт в следующий раз» — крошка металлическая сыпится прямо под ноги, вот раз снежинка, вторая — покрасневшие облезшие костяшки подрагивают, когда она снимает последний слой.       «В Ы И Г Р Ы Ш» — размашистыми печатными буквами на самой сердцевинке последней снежинки, и Надьен рефлекторно приподнимает одну бровь.       И? И где подстава? Дата — нет, можно обнародовать до конца года, причём этого, всё по-честному; условия мелким шрифтом читабельны, всё в них ясно — и где, спрашивается, собака зарыта? Или её зароют, как только за денежками придёт?       Бред какой-то.       Надьен переворачивает повидавшую все виды карманного измерения Чехова бумажку, и предвкушение в сердце хитро облизывается: вот дурак же. Такую ценность разбазарил, если там действительно что-то стоящее — да даже полтыщи моры ей лишними не будут, мелочь состояние бережёт, ну и что же та-       «Величайший выигрыш для вас — это победить самого себя». — Вот дерьмо.       Так и знала.       И на что надеялась?       В суд, в суд подать за такую подставу — это вообще законно?       Надьен недовольно цокает языком, сминая бумажку в комок, и, пораздумав, выкидывает её в ближайшую урну. Нечего ей в суде делать — ещё вскроются какие-то делишки, а иск анонимный три года рассматривать будут, там уже и срок истечения заявки выйдет.       Чтоб этому составителю неладно было. Пусть сгинет где-нибудь в бездонной пропасти. В своих же ссанных пожеланиях.       …дверь снова хлопнула.       Лотерейный билет, заискрившись, растаял искорками посмеивающимся снегом.

──── ୨୧ ────

             Новый год — это одна из многочисленных церемоний.       Даже не так: Новый год — это традиция, а традиционные ценности, как известно Лизавете, нужно беречь, блюсти и ни в коем случае не нарушать.       В её доме этот день всегда проходит в кругу приглашённых гостей: в список всегда входили «близкие друзья», под чем скрывались чаще всего просто полезные отцу люди, имя, фамилию и титул каждого из которых она повторяла перед сном, чтобы, не приведи Царица, не напутать — поутру её ждали уставившие всё свободное пространство серебряные подсвечники, которые прислуга будет зажигать по сигналу; тяжелое, громоздкое платье и свод строгих правил.       Милу к столу часто приглашали ненадолго. Разговоры о политике, деньгах, значительных неурядицах, а тем более, споры — под запретом; допустимы лишь беседы о погоде, здоровье, новостях и неурядицах бытовых, а все эти темы, к величайшему сожалению их семейства, интерес сестры не удовлетворяли.       В связи с этим она однажды переступила границы дозволенного и вмешалась в светскую беседу, даже не дождавшись права слова, и была на ближайшие два года от торжества отлучена. Наказание этим не ограничивалось, но Милорадович предпочитала не вспоминать о столь плачевных событиях в их биографии.       Подарки в основном были символическими. Дурным тоном было поставить хозяев в неловкое положение чрезмерным роскошеством, поэтому в большинстве своём богатство упаковки многим превосходило содержание — однажды врученные Катериной серьги ввели её в полнейший ступор, поскольку по вышколенной привычке Лизавета преподнесла ей лишь набор дежурных фарфоровых игрушек на ёлку — и даже им подруга радовалась, как первому снегу.       По-настоящему новогодним чудом стало то, что она всё-таки получила дозволение на посещение иного места, помимо родных пенатов, в самый-самый полуночный миг: как поняла сама Лизавета, князь Спасский — позвольте, но всё-таки — навешал её отцу лапши на уши.       Её воображение было слишком ограниченным для того, чтобы представить себе, какие методы задействовал достопочтенный Александр Николаевич для того, чтобы убедить герцога Милорадовича, но одно осталось неизменным:       он его действительно убедил.       Заслышав несколько негодующее разрешение, Лизавета сдержалась изо всех сил, чтобы не выдать чересчур откровенную улыбку, и, сохраняя уважение и присущее дворянам достоинство, кивнула и отблагодарила отца, развернувшись после поклона и неторопливо удалившись.       В собственной опочивальне она позволила себе уткнуться лицом в подушку и тихо-тихо пропищать радостный всхлип.       В глазах немного закололо, и Лизавета подержала их открытыми, чтобы отпечатки эмоций прошли бесследно — и принялась готовиться к торжеству, упрятав на дно корзинки с традиционными подарками — в кремовой бумаге, закреплённой именным сургучом и бечевкой — отец настаивал — приглянувшийся ей наряд, тайно купленный во время одной вылазки с Катериной.       Бархатное платье цвета насыщенного индиго, с открытой — это слово она произносила только шёпотом и только на вдохе — спиной, по середину голени, с небольшим, но вызывающим вырезом на пять сантиметров, полностью прятавшем зону декольте, но обнажавшим плечи.       Серьги с бриллиантами, что одолжила ей матушка — тайно, оставив в шкатулке, — Лизавета надевала с едким уколом вины: она оставляет герцогиню Милорадович одну представлять всё хозяйство, хотя все хлопоты должны были разделиться пополам, — но матушка благословила её своей тихой, пристойной улыбкой.       Добирались они до места — увы, принадлежащего кое-кому, что немного сгущало краски подкрадывающегося веселья, — вдвоём с Катериной, предусмотрительно приславшей к поместью экипаж, отвёзший её на вокзал взамен особняка Спасских. Накрыв голову вуалью, Лизавета даже бесстыдно вскрыла подарок Кати прямо там, среди остальных, совсем незнакомых людей, и с дрогнувшей улыбкой вложила в руки изящное, но совсем неподходящее для леди колечко. — Там внутри ещё всякие раскраски и наклейки! — похвасталась Катерина, шурша упаковочной бумагой. — И много-много мелочи! Тебе обязательно-обязательно понравится, там ещё такой миленький светильничек для дома, в форме полумесяца, красотища, я себе тоже такой взяла!       Лизавета обернулась к окну, пока от слепящего белого глаза чуточку не заслезились, и у неё была более весомая причина для столь яркого выражения эмоций, помимо детской радости от того, что в её семье назвали бы «чепухой».       Ей на Новый год чаще всего вручали книги из подлежащего прочтению списка.       …       Вместе с Мариной они украсили ёлку, и Лизавета робко улыбалась, споря с Катей относительно цвета звезды, увенчавшей верхушку — алые атласные ленты в руках переливались почти жемчужным блеском, и она с удовольствием завязывала их в маленькие бантики вокруг маленьких елочных лапок.       Завершив с приготовлениями и закрыв все залысины на праздничном дереве более крупными игрушками, они с облегчением выдохнули, разделили по кружечке пунша, и Милорадович даже успела оперативно поправить чуть-чуть подмятые Катиным энтузиазмом пакеты.       Вскарабкавшись на подоконник, Спасская пересказывала им самые смешные истории за прошедший год, периодически тыкая пальцем в случайно проходящего офицера и подзывая поближе; спрятав взгляд и наклонив лицо, Лизавета начинала улыбаться теплее и шире, и отчего-то, несмотря на всё прибывающее и прибывающее веселье, ей очень хотелось заплакать.       Правильно говорила матушка: юной леди не пристало пить этот второй бокал шампанского.       …       Разделяя празднество со всеми за одним столом, Лизавета ставила ноги на носочки, чтобы бедра не так уродливо расползались на сидении, бесформенной, пухлой, творожистой массой. В университете её хотя бы подхватывали аккуратные чулки в те редкие дни, когда она предпочитала более короткую длину, так же, как и сейчас, втайне переодетую где-то в укромном месте — хотя бы на сей раз не в спортивной раздевалке, а в одной из пустынных здешних комнат, кажется, никогда в лицо и не знавшей хозяина.       Она не успела привести себя «в порядок» перед наступлением нового года.       Для Лизаветы это — пропущенная задача под маркером «срочно», личный неуспех, провал, за который она мысленно корит себя вплоть до третьего бокала, когда вместе с пузырящимся шампанским на время не проглатывает все беспокойства.       Она даже вслух, даже громко посмеялась над особо удачными шутками Николая, потому что сохранять ровное лицо было попросту невозможно, — вовремя удержала огромную кастрюлю с нарубленным салатом от падения, заслужив благодарственные восклицания Насти, — выслушала целую лекцию от Елисея, касающуюся особенностей путешествий в средней полосе, вовремя кивая, — почти что первая встретила заснеженного, как бурый медведь, Раевского, который чуть не задушил её в объятиях, — помогла Андрею застегнуть огромный красный сюртук, еле-еле сошедшийся на одной, молящейся о спасении пуговице, — даже сделала неловкий кадр Антона напротив засветивших объектив гирлянд —       и под бой курантов загадала, чтобы этот вечер повторился.       Даже если такое желание, скорее всего, никогда более не сбудется — в конце концов, скорее всего, следующий Новый год она встретит в кругу новообретённой семьи, где её будут звать уже не просто Лизой, а какой-нибудь графиней какой-то там, скорее всего —       разве мечты не на то и мечты, чтобы не исполняться?       Всего лишь фантазии, которыми мы тешим себя для того, чтобы иметь мотивацию двигаться дальше.       …даже если так, скорее всего —       она, не моргнув, проглотила лишь наполовину жжёную бумажку с самой сердечной надеждой на то, что клочок пергамента, утопленный в шампанском, в действительности может менять судьбы.       …       После курантов смешались люди, кони, подарки — кто-то пошёл шуршать упаковкой, и её обрывки усеяли пол почти что так же сильно, как и еловые иголочки — Антон гордо принимал благодарности братьев Чеховых за новую настольную игру, за которой он съездил аж за Алтын; Коля пытался нацепить Вите на голову огромную бантовидную заколку, выкраденную из пакета Надьен, предназначенного для Марины — сама Лиза постаралась приберечь все коробочки с её именем на будущее, чтобы ещё ненадолго растянуть однодневный праздник.       …только ещё один презент, кроме того, что она получила от Спасской, она раскрыла до прибытия домой.       Опытный глаз сразу приметил профессиональную упаковку, выполненную явно прямиком у ремесленника — бережно сняв легко поддавшуюся ленту, Лизавета открыла крышку, и перед ней предстал обёрнутый в качественную кожу дневник с плотными, почти пригодными для рисования страницами; чернила и резное перо, возле которых ровным рядом выложился сургуч для воска, множество печатей и дополнительных аксессуаров, которыми можно было разбавить будничное письмо.       Приоткрыв обложку, на форзаце Лизавета обнаружила тиснённое «A posse ad esse non valet consequential» и лишь на мгновенье улыбнулась, быстро опустив уголки губ.       …       Когда она спустилась вниз, постаравшись незаметно подложить подарок обратно под ёлку, чтобы никто не заподозрил неладного, оказалось, что она явно упустила что-то важное.       Катерины нигде не было видно, и даже экспедиция по всем этажам, пугливо оттягивая юбку вниз на каждом пролёте, не увенчалась особым успехом: в закрытые двери Лизавета даже не решилась стучаться, чтобы не нарушать чужой покой.       К её величайшему сожалению, Наташа тоже где-то запропастилась, и общий зал разочарованно встретил её появление переливающимися огоньками гирлянд, несколькими оставшимися тарелками, которые Настёна оперативно заменяет на чистые, шкурками мандаринов на скатерти как останками павших воинов на поле-побоище; Лизавета инстинктивно жмётся чуть ближе к стене, не касаясь её плечом —       собственный наряд кажется ей неудобным, липким и одновременно сползающим, как чужая кожа, в которую она насильственно пыталась влезть.       Зазря, пожалуй, поддалась она на уговоры подруг: блестящая тёмным турмалином ткань плотно обтягивает не самые выдающиеся формы, обнажая не самые изящные ноги.       …       Быть может, девочки на улице, заключает Милорадович, приветливо кивая Бельскому, что-то неторопливо обсуждающему с забившемуся в угол дивана Валерой — Раевский обложил себя пушистыми подушками, как баррикадой, и, видимо, пытается так защитить последний кусочек вишнёвого пирога от вражеских поползновений замкомвзвода.       Непроизвольно правильно выставленные уголки губ тянутся чуть выше.       Братья Чеховы воюют за право поставить одну и ту же кассету, и ей не совсем ясен предмет их спора, но спор, судя по её наблюдениям, весьма пылкий и пламенный, поэтому, во избежание случайного тумака, Лизавета обходит их полукругом, приближаясь к прихожей.       Плотно задвинутые раздвижные дверцы высоких, до потолка шкафов таят в себе пожитки прошлых хозяев, оставленные здесь без надобности: от излишнего любопытства она проводит пальцами по мягчайшей норковой шубе и отдёргивает ладонь, словно бы ошпарившись — не хватало ещё благопристойной леди копаться в чужих вещах.       Где-то забитыми в угол валяются детские варежки, связанные в красно-белые полоски с россыпью крупных снежинок посередине; смешные ботиночки с фетровыми оленьими рожками оказались на разных полках, и из рефлекторного порыва навести порядок она воссоединяет эту милую пару.       И снова отдёргивает руку.       Не хватало ещё какую-нибудь заразу подцепить: она втайне уверена, что у этого — этого человека явно в шкафу если уж не скелеты, то сплошная моль и вошь.       Бросив мимолётный взгляд в зеркало, Лизавета опускает глаза в пол и ныряет одной рукой в пальто, другой придерживая его край, и меховой воротник приятно щекочет шею.       Кисти проскальзывают в аккуратные белые перчатки, без излишних украшений, и она расправляет любую, даже мифическую складку, которую и так никто не заметит под редким звёздным светом — но даже иллюзорную возможность нельзя исключать.       Ей на плечи приземляется что-то тяжелое, и Милорадович недовольно вздрагивает от неожиданности. — Ты что, так собралась пойти? — и Лиза закатывает глаза прямо перед собственным отражением, мягко и медленно разворачиваясь на каблуках. — Боюсь, не питаю особой нужды в модных советах твоего авторства, — цедит она, оценивающе анализируя внешний вид Владимира на предмет возможных подколов.       …увы, возможных подколов с первого взгляда не находится. Стандартный пошив мужского пальто, фирменные пуговицы, даже вписавшийся в образ бежево-алый клетчатый шарф, в отличие от того вязаного чудовища, что он скинул ей на плечи, видимо, восприняв за ближайшую вешалку.       Разумовский, ухмыляясь, вопросительно приподнимает брови, и, помрачнев, Лиза ловким движением расстегивает ему пуговицу.       Так ему и надо.       С легким прицокиванием он осуждающе качает головой, возвращая элемент в законную петельку, и в отместку ловит свободный конец безвольно повисшего на ней шарфа, одним движением обматывая его вокруг её шеи. — Возм-пф-тительно, — протестует Лизавета, отплевываясь от залезшей в рот шерсти и делая глубокий вдох. — Абсолютно —       для надёжности он заматывает этот бесконечный до невозможности шарф ещё раз, и она оказывается по переносицу в этом вязаном безобразии, сверля его негодующим взглядом.       Пока она собиралась, распутываясь из шарфа и заворачиваясь в него обратно, то хмурясь, то неуверенно улыбаясь отражению, пока наконец не завернула его вокруг шеи, спрятав за воротником белого пальто, мальчишки уже успели запустить фейерверки: прильнув к окну, Лизавета немного забылась и оставила на стекле отпечаток собственного носа, широко раскрытыми глазами рассматривая расписывающие ониксовый небосклон искрящиеся краски.       У них салюты запускать было не принято: тут они гремели почти минут двадцать, и сквозь стекло она разглядывала собравшуюся толпу, сбившуюся в кучку для того, чтобы не замерзнуть, и чересчур искренняя улыбка медленно таяла на губах.       Ей пора было идти ко сну.       Если задержаться, как обычно, болтая с друзьями, то проснётся совсем опухшей, убеждает саму же себя Лизавета, но не успевает уйти — раскрасневшаяся на морозе Катерина обнимает её со спины, внезапно появившись в коридоре, берёт за руку и ведёт в одну из комнат, где они, собравшись женской компанией, шикают на непростительно бодрого Колю, приглашающего их сыграть в настолки.       Они обещают прийти через полчасика, и полчасика длятся час, два, три — пока сонная Марина не желает им «счастливого Нового года» в десятый раз, а Настёна, зевая, чуть ли не отключается на коленях Любавы.       …во всём нужно знать меру, и она однозначно уже переступила дозволенную границу.       …       Попрощавшись с девочками и пожелав всем доброй ночи, Лизавета разыскивает в коридорах хозяина дома, усиленно делая вид, что занимается чем-то противоположным: Разумовского она находит на балконе, неторопливо читающим очередную книжку для дошколят под тихое сопение Валеры. — Он сказал, что ему привычней в холоде, — предупредительно сообщает ей Владимир полуприглушенным голосом, кивнув в сторону сбившегося в кокон из трёх пледов Раевского. — И да, я пытался его переубедить. Он уже не первый раз так.       Лизавета, кивая, просит разместить её в одной из комнат.       Со вздохом явного недовольства господин Разумовский всё-таки отрывает свою пятую точку с насиженного места и наигранно-приглашающим жестом предлагает ей пройти вперёд, что Милорадович и проделывает, гордо задрав нос.       Единственная спальня на первом этаже занята Настёной и Любавой, поэтому они поднимаются наверх, где Владимир раз за разом натыкается на дремлющие, сопящие и храпящие тела, неосторожно потревожив Алексея, окинувшего их тяжело-бессонным взором и едва ли не хлопнувшим дверью; остановившись у последней двери, Разумовский просит её подождать и несколько торопливо спускается по лестнице, едва ли своим топотом не беспокоя гостей. — Мне жаль это признавать, — куда-то пряча от неё взгляд, уведомляет её Владимир, пройдясь ладонью по волосам, — но эта комната — единственная. И она, кстати, моя.       …о нет.       Только не вот этот обожаемый Катериной троп, мысленно молится Лизавета, продолжая придерживаться рациональных взглядов, несмотря на лёгкое послевкусие игристого, чуть затуманивающего сознание.       Это — чистейшей воды нелепица. Она могла поторопиться и лечь вместе с Наташей до того, как Катерина упадёт в объятия Морфея, как она всегда делала до этого — вероломно и без объявления —

      (но на самом-самом донышке подсознания Лизавета не сделала это, вполне осознавая гипотетические последствия. Не стоит винить за это юную леди).

      но, увы, она была до пагубного непредусмотрительна.       Сглотнув, Милорадович бегло кивает и отводит взгляд, постаравшись восстановить сбившееся с толку и ритма дыхание.       …слишком смелый поступок даже для такого дня, и зачем, вовсе, спрашивает слегка помутнившийся рассудок, тебе надобно идти на такое —       тсс, прекрасно знаешь, зачем, помолчи, помолчи хоть раз в жизни уговаривает саму себя же Лиза.

      Дверь перед ней раскрывается, как врата преисподней, и её уже куда более неуверенно приглашают войти, без лишних прикрас, и Милорадович благодарна полутьме, скрывающей слегка пьяный румянец. — Тут одна постель, да? — решив рубить с плеча и на корню, подаёт голос Лизавета, ощущая, как тот чуть-чуть хрипнет и звучит до жути непристойно — продефилировав к кровати, господин Разумовский делает странный жест, словно что-то ощупывая снизу и не внушающим никакого доверия тоном сообщает: — Нет, она раздвигается.       …       …       … — Выйди вон, мне нужно переодеться, — командует Лизавета и едва ли не выталкивает Владимира за дверь.

───── ݁₊ ⊹ ❆ ⊹ ₊ ݁─────

      Новый год — это, наверное, праздник.       По крайней мере, в общепринятом понимании.       Для Владимира Разумовского он никогда не был чем-то особо выделяющимся и всегда, наверное, выходил разным: где-то до пяти? семи? скольки? лет они праздновали ещё в старом, ещё в доме, точно так же, как и другие семьи, суетливо накрывая на стол и развешивая повсюду первые попавшиеся под руку декорации: самым особенным в этом дне были мамины орешки с предсказаниями, склеенные между половинками сгущёнкой — ему тогда эта сладость казалась самой вкусной на всём белом свете, наверное, оттого, что вкушать её приходилось только раз в год и нетерпеливое ожидание само по себе подогревало и без того тёплый вкус.       Потом не самый богатый, но подобранный с вниманием стол сменили изящные яства, торты самых разных форм и размеров, обычно вычурно-фигурные, тематические; пряничные домики, чересчур громадные для своих изначальных прототипов, с сахарной глазурью, сосульками стекавшей с черепицы; отец никогда не любопытствовал, кто бы что хотел отведать — он просто заказывал всё, что бы ему ни предложили.       Запомнился только эпизод лет с четырнадцати, когда он долго не мог уснуть, ворочаясь в постели, от торопливого преддверия празднования — они должны были все вместе нарядить ёлку, и он предвкушал это событие только ради того, чтобы, спустившись, обнаружить совсем другую, громадную и высокую, как шпиль башни, всю почти с идеально выверенной сантиметровой разницей украшенную идентичными бело-золотистыми шарами; с каждой лапкой, профессионально обтянутой в мерцающую росу и с инкрустированной драгоценными камнями звездой, увенчавшей верхушку.       В ответ на вопрос матери о том, куда делась их старая, ещё фальшивая и искусственная, немного лысеющая ёлка, отец кратко ответил, что он поручил её выбросить.       «Нечего плодить в доме разный хлам», сказал отец и удалился по своим делам.       Потом их и без того узкий круг сузился ещё больше, оставив за неестественно продолговатым для такой скромной компании столом слишком много пустого места: Марфа наотрез отказывалась присаживаться подле хозяев, говоря, что так можно накликать какую-то беду, и пришлось выделить работникам поместья отдельное место: неутихающий шум и перезвон смеющихся голосов, доносящийся оттуда, подсказывал, что людям по ту сторону комнаты куда веселее праздновать, чем собравшихся за чинно украшенным столом с вручную расшитой золотом скатертью. — Может, сыграешь нам? — почти жалобно предложила ему мама, разорвав пустой перестук серебра о фарфор, и Володя, кратко усмехнувшись, тихо и спокойно сообщил ей: — Прости, я всё забыл.       Потом за столом осталось только двое.       Возможно, они ругались, как и всегда, возможно, они молчали, как и в другое «всегда» — Владимир вернулся в поместье только для того, чтобы усиленно-тихо отодвинуть средний, продолговатый ящик комода у самого входа и раскопать среди разнопарных перчаток и тяжелых, позвякивающих брелоков ключи от загородного дома, куда ему сдуру пришло в голову пригласить целый подвзвод.       По коридору зашагали мягкие, но размашистые шаги, и когда отец появился в дверном проёме, Владимир быстро задвинул ящик.       Оглядев его с ног до головы, Герман Разумовский, ничуть не изменившись в лице, даже не пожелал ему «с наступающим» и удалился.       Криво усмехнувшись, Володя оставил подарки на комоде и покинул особняк, хлопнув дверью.       …       Он отправился за город заранее, 30-го, чтобы успеть подготовить дом к празднованию — по его внутренним расчётам, пыли там должно было скопиться ещё больше, чем в какой-нибудь заброшке, но грохочущие двери распахнулись перед ним чужой рукой, явив опередившую его Марфу, загадочно улыбнувшуюся и так и не объяснившую, как она тут оказалась — видимо, гувернантка, силившаяся стряхнуть ему с воротника снег, годами скрывала способность телепортироваться и читать мысли. — Уж я-то расстаралась-то, хозяин, — торжественно объявила гувернантка, приглаживая фартук, и он очень деликатно и в сотый раз попросил его так не называть.       Марфа делала так только из вредности, видимо, любуясь тем, как он смущённо морщится: взмахнув платком, старушка провела его по вычищенным до блеска коридорам по вычищенному до блеска паркету, и даже родовые портреты были услужливо сняты со стен — когда-то отец, то ли подражая издалека увиденному, то ли по собственной прихоти решил, что нет перспективы заманчивей, чем сидеть пять часов, не шелохнувшись, только ради того, чтобы получить какую-то расписную бумажку, — после первого же раза отец устал, и на всех оставшихся портретов они представали традиционно-неполной семьей.       Отчитавшись о наведённом порядке и оказавшись засыпанной горкой благодарностей, Марфа протянула ему конфету из блестящей фольги, пожаловавшись на том, что в этих новомодных упаковках она совсем не разбирается, но старалась — и он с призрачной улыбкой разглядывал её темно-русую макушку, заледеневшую на прядках инеем, — он был дорого отдал за то, чтобы голову гувернантке действительно попросту припорошило снегом, но течение времён неумолимо и не поддаётся ни уговорам, ни мольбам, ни денежным вложениям.       Сняв блестящую бумагу под неусыпным взглядом гувернантки, Владимир развернул обеими руками плакат, где в тонко очерченном круге угольно-чёрным расписались созвездия, одно из которых, прямо на центральной оси, выделялось особенно жирным графитом и отдалённо напоминало ему кандалы. — Так сошлись звёзды в день, когда ты родился, — проворковала Марфа, как-то печально улыбнувшись и потерев фартук меж пальцев. — Случай меня с ворожеей одной свёл, ведьмочкой, вот и попросила у неё наколдовать. Ты же астрологию эту любишь, да? — Астрономию, — чуть-чуть сердито поправил её он, и уголки рта потянулись вверх. — Ну, так и сказала ж: астрологию…       Немного поусмехавшись, он чуть-чуть поболтал с Марфой, что обвиняла небесную канцелярию в полной несостоятельности и говорила, что таких работников надо гнать взашей, и выплюнула гневное: «таких нелюдей — за хер да в музей».       …он сопроводил её обратно в столицу, напоследок бросив беглый взгляд на свернувшийся свитком на комоде плакат, и закрыл дверь в спальню.       …       По пути Марфа неустанно вещала ему про то, что с помощью таких звёздных карт люди ещё и любовь смотрят, загадочно моргая — или подмигивая, тут он уже сам не разобрал: дескать, нужно, чтобы два полумесяца идеально дополняли друг друга, создавая полную луну, и тогда то будет значить, что две судьбы идут по миру рука под руку.       Выпросив у неё координаты, до встречи с Наташей Разумовский всё-таки изловчился и среди мёрзлых, скользких улиц, норовивших опустить его лицом оземь, всё-таки различил указанную лавку: втиснувшись между двумя имперского стиля пятиэтажками, домишко словно пытался расправить плечи, растолкать своих соседей, но сдулся и сжался, поникнув и как-то приспустив черепицу.       Атмосфера внутри была душно-мистически-мошеннической, и наводило на мысли, что здешняя гадалка могла бы и развести добродушную старушку на деньги: свисавшие аркой фиолетово-розовые батистовые шторы обрамляли пустой стол, на котором светился самый дешевый гадательный шарик из всех, которые он только мог себе представить; полутьма скрывала, видимо, обшарпанные стены и забитые барахлом доверху шкафы, сужавшие и без того не самую просторную комнатушку; было пусто, и он нехотя-неуверенно позвал владелицу, почти что не рассчитывая на ответ.       На этот приветственный зов действительно никто не отозвался, и Владимир готов было уже развернуться и потопать по своим делам, как вдруг в глубине импровизированного шатра что-то зашебуршало, заскрежетало, зацарапалось и зашептало. — Чего изволит наш клиент? — полюбопытствовал тихо кряхтящий, словно бы простуженный или старческий голос, и Разумовский, с недоверием косясь на мягкую игрушку — то ли кролика в ведьмовской шляпке, то ли просто клочок шерсти с торчащими ушками и хвостом — изложил своё прошение.       Ворожея попросила его подождать, и он, пошатавшись, стукнулся затылком о низко свисавшую с потолка люстру, усеянную свечами — те испуганно всколыхнулись и бешено затанцевали, пока Владимир пытался восстановить их равновесие. — Прошу, — обратился к нему бестелесный голос, и, обернувшись, Разумовский обнаружил на столе уже знакомый свиток.       Что-то, напоминающее высокий, перистый цветок о пяти лепестках, там вырисовывалось, но знаний в ботанике ему для расшифровки явно не хватало. — Хотите преподнести в качестве подарка? — уточнил внезапно старческий голос, и Разумовский нерешительно кивнул.       Или не хочет. Он ещё не определился. — Как на речном берегу, расплываются по небосводу гирлянды лепестков, — огласила ворожея, нагнетая, судя по всему, таинственности. — Лютики, маргаритки, ива по правую руку, крапива и плакун-трава — перст покойника, ожерелье из незабудок и фиалок, адонис да таволга. — Таволга? — недоверчиво перепросил Разумовский, пытаясь выстроить в голове хоть какой-то ассоциативный ряд, и ведьмочка из ниоткуда, закряхтев, зачитала ему краткую справку.       Травушка холодостойкая, влагу любит и места потемнее, а коли на судьбу человеку упала, то пророчит ему чистоту, невинность и — ███████████████ █████. — Спасибо, не надо, — мрачно буркнул Разумовский и, выложив несколько золотых монет за услугу, оставил сомнительный плакатик лежать там, где ему и самое место — предсказания у шарлатанки были какие-то чересчур мрачные для столь светлого дня, и ожидаемых «счастья, любви и долгих лет жизни» он так и не услышал.       Вместо этого напоследок бестелесный голос, скрывающийся, видимо, за какой-то дешевой декоративной ширмой, с каким-то сожалением предупредил, что       от самых тяжелых выборов в нашей жизни никогда не получится убежать.       …в итоге все подарки он в спешке подбирал вместе с Наташей — проклятая небесами и им же служба доставки задержала всё где-то на границе с Новокитежградом, и все украшения, сувениры, эксклюзивные механизмы для съемки, даже роскошный полушубок для Насти — всё это там и зависло, в плену бесконечных таможенных служб и деклараций; от чего-то за истечением срока годности даже пришлось отказаться, и носились они с Милюковой по этому затхлому универмагу добрые три часа вместе с такими же лоботрясами, как и они.       В одном из многочисленных магазинов крио-магесса даже, как ему показалось, присмотрела себе даже вполне себе очаровательный наряд: не имея ни малейшего понятия о том, понравился ли ей тот на самом деле, Владимир осуществил самую простую в своей жизни операцию: просто его купил и закинул в уже подготовленный пакет с подарками. Выйдет немного подороже — ничего страшного, Новый год, как-никак, всего лишь раз в году.       Подозвав его посидеть на лавке возле женского туалета, Наташа не очень торжественно пихнула ему неясного содержимого сверток с таким видом, будто бы сбрасывает на него бомбу, и он даже немного опасливо его развернул —       внутри лежал самодельный альбом, где Милюкова съезжающим то вверх, то вниз, то и вовсе спотыкающимся почерком расписала все прелести совместной дружбы.       «Наверное, в это было вложено дохера времени», со странным для самого себя умилением отметил Владимир и неосознанно потянулся к Наташе, заключив её в объятия.       (В последний раз ему что-то делали своими руками, когда ему исполнилось восемь лет).       Объятия вышли неловкими, и он подумал, что можно сделать их лучше, если сделать крепче — железобетонная логика, не иначе — и всю грудную клетку устелила светлая —       нежность.       Чувство столь же незнакомое, сколько и нечастое — редкий гость, однако, но прилипчивый: из-за этого по прибытию на место он совсем не стал ругать Чеховых за разбитый бокал из лимитированного сервиза; с излишней заботой всучил пакет изрядно удивившейся Наде, совсем не вовремя и ни к месту; даже как-то дружелюбно поболтал с Антоном, который толком-то и особым другом ему не был; чересчур активно кивал, соглашаясь, и чересчур активно разговаривал —       и эта зловредная, абсолютно мерзкая нежность, оставшаяся с самого универмага и перекочевавшая вместе с ним в новый год, всё никак не хотела расплетаться — возможно, потому что её подкормили вином красным и игристым, а потом и кое-чем покрепче, и позаимствованная у Надьен сигарета явно способствовала только поверхностному головокружению и легкой улыбке на лице, а никак не столь необходимой ему собранности.       Они поели, попили, зажгли фейерверки, и Разумовский даже уклонился от попытки сжечь его пальто бенгальскими огнями; он завалился к Валере на балкон и зачем-то принялся перетирать с ним за жизнь, признался едва ли не в любви и в братских чувствах, отчего с утра будет долго и позорно отмываться, получил в ответ лёгкое потрепывание по плечу и светлую улыбку —       сказано будет с натяжкой, но в этот самый день под воздействием градуса и непредсказуемых чувств Владимиру Разумовскому казалось, что ему все на этом свете по плечу.       В том числе и Лизавета Милорадович.       Она, вроде как, и действительно была ему по плечо — точнее, немного ниже, но опустим ради красного словца, — да и ему, признаться, не было до этого в данный конкретный момент до этого никакого дела.       Ровно до тех пор, пока вышеуказанная девица, старательно игнорировавшая его присутствие большую часть вечера и обменявшаяся разве что простецким «с Новым годом» не соизволила-таки снизойти до его скромного общества с требованием раздобыть ей какую-нибудь лежанку.       Он бы с удовольствием предложил бы ей собачью, но таких домашних животных, увы, у них не водилось: пришлось провести внеочередную молчаливую инспекцию, чувствуя, как прорастает в груди одновременно тёплое и тяжелое чувство, словно стягивающее всё нитками в одну точку.       …надеясь на что-то совершенное иное, Владимир даже предпринял комичную для самого себя попытку идентифицировать психосоматические явления по какому-то старому психологическому сборнику, втайне позаимствованном у Валеры:       книжица заявила, что учащённое сердцебиение при встрече с каким-либо человеком, скорее всего, сводится либо к тому, что не хотелось говорить вслух, либо к пробуждению личностных триггеров.       …увы, Лизавета совсем никак не напоминала ему родительскую фигуру, чьё одобрение ему хотелось бы заслужить.       Жаль. Так было бы гораздо проще.

(И вообще, как несправедливо полагал Владимир Разумовский, психология не могла достоверно и досконально объяснить всю многогранную человеческую натуру. Психология с ним, в целом, и не спорила, но вот вышеуказанный офицер явно чувствовал себя победителем несостоявшейся дискуссии).

      А ещё гораздо проще было бы, если Андрей не развалился на всю кровать, которая, вообще-то, предназначалась для размещения двоих: по горькому опыту Разумовский знал, что пробудить замкомвзвода до наступления того рассветного часа, когда он сам решит пробудиться, было задачей, неподвластной даже Архонтам.       Катерина, распластавшись звёздочкой, теснила Наташу; Вася собственнически положил руку тыльной стороной через брата и счастливо сопел, довольный собой; Антон отобрал у безмятежно дремлющего Елисея одеяло — Надя с Мариной, как и всегда, Коля с Витей, слава Царице, что не в обнимку, иначе им бы пришлось выслушивать ор Литвиненко поутру, — Алексей заранее предупредил, что ему привычно и комфортно дремать даже в наполовину разложенном кресле, видимо, предвосхитив трагедию Бельского.       Короленко ещё не спал, и когда к нему случайно постучали, открыл дверь, моргая для того, чтобы смахнуть остатки усталости, и со слабой улыбкой почти рефлекторно пожелал ему счастливого Нового года. — Всё хорошо? — не мог не уточнить Володя, и получил в ответ мягкое «спасибо, я в порядке».       А вот он сам — вообще нет. Он с радостью бы поменялся с Короленко местами, вытянув ноги на стол, лишь бы не проходить через все эти тернии, которые начнутся, стоит ему огласить неприятную новость Лизавете —       (на самом деле, конечно же, нет. На самом деле он упорно игнорировал впорхнувшую в солнечном сплетении, взволнованную теплоту).       но, на его удивление, она восприняла весь относительно спокойно, лишь слегка покривив лицом.       От этого на него накатило полусонное расслабление и облегчение: с другой стороны, пробудившаяся невовремя интуиция нашептывала, что, скорее всего, причина столь дивной реакции кроется в трёх с плюсом бокалах шампанского и чего-то ещё, что наваял Коля — и не то, чтобы он следил, просто слишком уж шумно Лизавета пьёт, — а состав всего того, что сейчас пытался переварить его собственный желудок, он бы, наверное, не смог бы перечислить вслух.       Кровать можно было и не раздвигать, но он сдуру предложил, тотчас же ощутил острое желание прямо тут хлопнуть себя по лбу, а потом пришло мягкое, похлопывающее по плечам осознание:       на самом деле, им же куда комфортнее будет спать по отдельности?       Спать вместе с Наташей, молчаливо терпя все её попытки скинуть его с дивана — это что-то совсем из другого разряда, не вызывающее никаких вопросов, кроме того, не задушит ли он её случайно в бессознательном состоянии — или она его, только в сознательном — случалось только однажды, в одной из командировок, и расположились они, как разведённые супруги, строго по бокам постели.       …здесь, скорее всего, подобного финта ушами сделать не получится.       По правде, после тех приколов, что она постоянно выкидывала, Владимир испытывал ровно два состояния: острое желание заткнуть её поскорее — и точно такое же, но поцелуем.       И очень-очень редко, в самые плохие или, напротив, в самые расслабленные дни к нему приходило спокойное, не равнодушное, но неярко-эмоциональное принятие — если выражаться по-человечески, то его порядком заколебало подвешенное состояние, когда девушка, казалось бы, подавала ему какие-то знаки внимания, которые он, возможно, сам трактовал неправильно, потому что, объективно, надеялся на лучшее — а потом, жеманно хихикая, опять удалялась с каким-то слизнеобразным старшекурсником, носителем какого-то там важного титула —       можно было, наверное, попросту поговорить — но была одна существенная проблема: он толком не умел это делать, буквально — в голову не стучалось ни одной здравой мысли и ни одного толкового начала диалога —       а ещё ему категорически не хотелось начинать никаких разбирательств в доме, полном гостей, в новогоднюю ночь и в полутрезвом состоянии.       В принципе, он не против был бы ночевать и на полу, если бы изловчился спереть одно из одеял у моржующего Валеры, но чуть туманная и лёгкая голова приказала ему чуть-чуть покрутиться у двери, затем — у ней же потоптаться, дважды зайти в ванную комнату, предприняв бессильные попытки освежиться ледяной водой, поухмыляться самому себе в зеркало и точно так же на себя мрачно позыркать; почистить зубы и зачем-то мокрой рукой пригладить волосы; потом — переодеться из торжественного черное в черное неторжественное и, стараясь не поднимать лишнего шума, приоткрыть дверь в собственную спальню.       В полной темноте приходилось ориентироваться на ощупь, и поэтому вместо края изголовья Владимир нащупал разве что Лизаветину лодыжку, и, поспешно извиняясь, отбивался от расстрела возмущёнными, полушипящими претензиями.       Наконец ему удалось нащупать краешек деревянной рамы, закинуть себя в постель и накрыться одеялом до самой шеи, чтобы защититься, как в детстве, от всяких там злобных монстров по соседству.       Лизавета, как ей и подобает, шебуршится в кровати без всякого там уважения к спящим и пытающимся поспать людям, и он бы высказал своё негодование, но и сам, пожалуй, не может толком успокоиться и перестать пытаться подобрать более удобную позицию в тщетных попытках отключиться поскорее.       Наконец наступает блаженная тишина — увы, его бессоннице это никак не подходит, и, перевернувшись набок, Владимир рассматривает ту темноту, где, по идее, и должна располагаться госпожа Милорадович. — Тебе очень подошло твоё платье, — очень тихо и словно стараясь проглотить кажущиеся ему лишними слова, выдавливает из себя Разумовский, почти моментально раскаявшись в собственном решении — да какое тебе дело, в каком платье она там была, это не играет совершенно никакой роли, а отношения между вами недостаточно дружеские, чтобы назвать это бытовым комплиментом — — Спасибо, — неожиданно тёплым и искренним голосом отвечает Лизавета и тоже очень тихо, почти что сонно добавляет: — У тебя тоже был весьма пристойный — то есть, прошу прощения, красивый образ.       Тон у неё мягкий-мягкий и чуть-чуть покачивающийся в интонации, наверное, от дрёмы.       Хочется склеить губы намертво и отвернуться, но, кажется, Лиза тоже в темноте поворачивается к нему лицом, и пульсирующее тепло возвращается в сердце, выкрав остатки дыхания и заставляя задерживать неосторожный вдох. — Спасибо за гостеприимство, — добавляет Милорадович совсем без иронии, и он отвечает ей таким же вежливым «не за что, не то, чтобы это был мой долг, но, впрочем» —       Лизавета тихо смеётся и спрашивает, успел ли он протереть все эти высоченные шкафы, или ей стоит достать стремянку и проверить лично.       Он припоминает ей, что она обязательно с неё свалится, как однажды на втором или третьем курсе, когда полкурса собралось, едва ли не для того, чтобы обмахивать её бессознательное тело веером — Лиза протестует, недовольно фыркнув, и парирует тем, что всё это — его выдумки; тоже выковыривает из памяти какой-то не совсем удачный волейбольный матч, где ему едва ли не сломали нос, — ну не сломали же? — жаль, тебе бы пошло, — Лиза ехидно указывает на то, кто взял награду на межотрядном «Что? Где? Когда?» и Разумовский, закатив глаза, ворчит, что ей все уступили за милые глазки. — Что, и ты тоже? — с насмешкой уточняет Милорадович, и затянувшаяся пауза заставляет его сглотнуть и закашляться, что-то там пробормотав про плохую погоду и простуду —       да, я тоже. — …нет. Если бы не Серёга, подбивший капитана на неверный ответ, ты бы пролетела, как фанера над Кур-де-Фонтейном, Лиз.        (…ему, в целом, почти нечего пожелать: карьерный рост стабилен, финансовая составляющая не вызывает беспокойства, а здоровье в порядке — что бы ни случилось в наступающем году, Владимир Разумовский это обязательно переживёт. …вместо того, чтобы сконцентрироваться на экстремальном конкурсе по скоростной каллиграфии на клочке бумаги, он искоса наблюдает за тем, как Лизавета пытается вместить на выданном ей прямоугольничке, кажется, не меньше сотни загаданных на будущее фраз — она слишком торопится и пьёт до дна ещё на восьмом счёте, немного огорчившись собственному темпу, и, не глядя на пергамент, Владимир выписывает в четырёх словах, наверное, самое главное, что он может пожелать. …будь счастлива, Лизавета Милорадович). — С Новым годом, — язвительно шипит Лиза и нарочито шумно отворачивается. — И тебя, — оскалившись, отвечает он.       И тебя с Новым годом.