чуть-чуть правдивые сплетни

      Притащили. Раненую.       Причем не свои же: какой-то лохматый и заросший пацан, которому перекошенная бандана сползла на один глаз, донесся до лазарета быстрее, чем сопровождавший его Валера, который пытался её какими-то размашистыми взмахами издалека предупредить.       …даже спрашивать не пришлось. Разрешали — не разрешали — разрешат в любом случае. Не звери они всё-таки какие, чтоб от раненых отказываться. Даже на войне, поговаривают, иногда и враги врагов подбирают, — ну, когда сами не добивают и когда для дальнейших пыток не используют.       О войне Любава знала мало и предпочла бы знать о ней ещё меньше.       Если офицеры на поле боя проводили часов пять-шесть, сменяя друг друга, её работа длилась круглосуточно. С редкими перебивками на то, чтобы вздремнуть, пока какая-то помощница из другого подвзвода, чье имя она даже не запоминала, подлатывала пострадавших.       В большом количестве медиков Фатуи не нуждались. Возвращаться раненым было чем-то — не то чтобы позорным, но как минимум нехарактерным. Одна из клятв, которые солдаты приносили во время присяги, кажется, касалась того, чтобы до стоять до конца — ни шагу назад, за нами Москва, верно?       Как-то так. Сама она этого торжественного и до одури долгого мероприятия избежала, попав в Первый Отряд как-то в обход или, напротив, напрямик: все бумажные дела уладил сам Предвестник, что-то там пробурчав про то, что пенсия ей будет начисляться из его кармана.       Дескать, бюджет Снежной на столь долгоживущие виды не рассчитан.       …ну, она за златом особо и не гоняется. Не бессмертная, чай, над ним-то чахнуть.       Принесли ей, значит, девушку с раскроенным пузом. Крови на руках у парнишки было предостаточно: она стекала и оставалась запекшейся коркой между складок перчаток, и оттого, что он, видимо, по пути убирал налипшие волосы с лица, на лбу остался грубый багровый росчерк — приняв пострадавшую и приказав уложить её — бережно, я сказала! — на постель, — медсестра коротко скомандовала незнакомому натлановцу умыться.       На мгновенье растерявшись, он кивнул и хотя бы не стал надоедать ей постоянными, однотипными расспросами.       «Скажите, а это очень страшно? А он же выживет? Вы же сможете помочь?»       …в первые такие дни она больше чуралась людей, и оттого отвечала им сдержанно и неохотно, скрывая легкий приступ страха за равнодушной маской; в дальнейшем попривыкла и старалась отвечать внятно, деликатно — но с каждым днём, кажется, ее голос становился всё более и более безразличным, теряя всякие краски мнимого сочувствия.       С каждой смертью, наверное. Не с каждым днём.       Простынь пропитывается быстро ржавеющими пятнами крови: чертыхнувшись, Любава выгребает с полки одну из склянок с выцеженной собственной кровью и, рваным движением хрустнув стеклянным колпачком, набирает её в шприц.       Не самый безопасный наркоз из всех, что она может откопать, но самый доступный и восполнимый: ловко накрыв пораженную абдоминальную область влажной тканью, чтобы органы не успели пересохнуть, Любава осторожно вводит субстанцию, чудом попав в тонко просвечивающуюся вену.       На кончике языка скапливается кислый запах желудочного сока. Поправив толчком локтя лампу, медсестра вглядывается в трепыхающееся месиво — рваные края кожи, как жженый пергамент, чуть заворачиваются вовнутрь, а полосы проглядывающих мышц вздрагивают в такт неровным вздохам.       Прикрыв глаза, она мельком считывает пульс и давление, мягко коснувшись холодеющей ладони голубовласки. На висках у девушки проступают капельки лихорадочного пота, а цвет лица стремительно сереет до оттенка бетона — в сознании мягко постукивает метроном, высчитывая оставшееся время.       К спиртозному аромату стерильности Любава за долгое время попривыкла, как токсикоманы привыкают к бензину — он успокаивает сердце, замедляет дыхание и выравнивает руку; пропитавшиеся алым салфетки летят на пол, и она разберется с ними позже, дай тут Царица не споткнуться, — поврежденные петли кишечника скорее поцарапаны и кровоточат, чем пробиты насквозь, и, морщась, медсестра аккуратно срезает скальпелем кусочки почерневших от Бездны тканей.       Прошло, видимо, как-то по диагонали, порчей толком не задев жизненноважные органы: и на том спасибо, а то пришлось бы Натлану искать для своей героини запасной желчный и вторую печень.       Одним взмахом ладони она промывает внутренности, вторым — зажимает разрывы, и ледяные стяжки крепко фиксируют разорванную плоть; кровь, не переставая, продолжает пропитывать и простынь, и её руки; окропляет бурыми разводами предплечья, лужицей скапливается где-то у бедер девушки перед ней, медленно впитываясь; воздух пропитывается кислотой и желчным железом.       …Ей так хочется спать.       После использования сил всегда так хочется спать — поморщившись, Любава нарочно пучит глаза, чтобы хоть как-то придать себе большей осознанности: что-то в сердце, видно, источник всей этой древней магии, скрепит и сжимается, и в горле скапливается налет горечи, и ей бы сейчас хотя бы глоток ледяной воды, но это опять стерилизоваться —       скажут, вот ты, Люба, дурная. У тебя тут человек умирает, а ты о жажде думаешь.       Ну так он без нее с концами умрет, а пока ещё держится.       Сильная, наверное, девушка. Смелая. Молодая ещё совсем, может, и двадцать ей совсем недавно стукнуло. Проверить, конечно, можно, только незачем — мягко отодвигая петли кишечника, пальцами Любава почти вслепую углубляется внутрь в поисках источника кровотечения.       …спустя пару часов, вздохнув, она зашивает пациентку. Тонкая, почти проволокой нить скользит по краешку кожи, подтягивает разошедшиеся ткани, как удочкой, зацепляет мясо и тянет на себя, как будто бы застежку, как портной, пришивает — методично и почти в такт, стараясь соорудить подопечной более или менее красивый шрам.       Вон, в виде одного крыла звездочки выйдет. Захочет — и остальные себе дорисует.       Бросив на мирно спящую подопечную последний изучающий взгляд, Любава облегчённо выдыхает и задёргивает над кроватью белую шторку.       Перед тем, как покинуть закрытую палату, медсестра медлит: стоит нос высунуть, как сразу же расстреляют вопросами, но за стенами её цитадели непривычно пусто — только шепот ветра, кажется, и услышишь.       Одной лишь головой юркнув наружу, лейтенант Октябрьская подмечает сгорбленного мальчишку, спрятавшего голову в колени: рядом с ним, успокоительно молча, восседает Валера, нескладно подгребя ноги как-то под себя в позу полулотоса — заметив её, лейтенант Раевский слабо улыбается, но деликатно держит рот закрытым.       Научен жизнью. Сама скажет, что надо будет. — Часы для посещений сообщу позже, — грубо бросает медсестра, и почти моментально щелкает застежкой: мальчишка, чьего имени она даже знать не хочет, задирает мигом голову, и глаза у него, кажется, немного слезятся.       Что-то неприятно свербит в носу, и, встав спиной ко входу, Любава медленно выдыхает.       Все они так друг за друга цепляются, будто одной ниткой пришитые; приходят потом плакаться, чуть ли не в ноги бросаются — спасибо-вам-госпожа-с-того-света-вытащили, только вот с таких далеких земель она никого не вытаскивала.       Сдергивая с постели окровавленно-тканное месиво, и ногой спихивая испорченные салфетки в одну горку, Любава мурлычет под нос повторяющиеся строчки затёртого до дыр романса.

      …Не успела она и толком прибраться, как по тенту палатки деликатно постучали: это что ещё за чудо-юдо к ней явилось, что так вежливо о своем присутствии предупреждает?       Рыкнув «сейчас подойду», медсестра затолкала грязные, слипшиеся между собой салфетки в ведро и шумно выдохнула через нос, встряхнув руками. С лопающимся звуком соскользнули с ладоней перчатки, отправившись в помойку — от тепла прилипли к коже и едва не содрали её вслед за собой.       Резко дернув застежкой, лейтенант Октябрьская обнаружила перед собой два округлившихся глаза: мелькнув неловкой улыбкой, Анемо-оперативница с чьей-то рукой на плече промямлила своё скомканное «здрасьте».       Любава вздохнула.       Чья-то рука в неформенной чёрной рубашке с перламутровыми пуговицами дружелюбно ей помахала. — Швыряй его, как мусорный мешок, на кушетку, швыряй и жалеть даже не вздумай, — посоветовала Марине медсестра, грузно затопав внутрь госпиталя. — Ноги отнялись что ли, Левитан? Сам доползти не сможешь? — Доползти — смогу, конечно же, госпожа врач, — устало, но всё ещё с нотками привычной весёлости подтвердил Николай из-за спины, — но я весь грязный, пыльный и немножечко в крови. Я же вам весь пол заляпаю. — Сам после себя уберёшь, — дёргано порекомендовала Любава, не оборачиваясь и продолжая вылавливать из ящичка нужные склянки.       Нехорошо. Она хребтом чует, даже не глядя, расползающееся кровавое пятно слева, под рёбрами; повреждение, пусть и некритичное — но не таскаться же с ним своим ходом! И как только Мариша проглядела — хотя ей и размышлять над тем не нужно: эта хитрая рожа наверняка прикидывалась-прикидывалась до тех пор, пока даже настоящим ранениям верить не перестали.       Наверное, в какой-то другой истории Коля Левитан очень часто кричал «волки, волки!».       Обернувшись, медсестра сталкивается с взволнованно-озабоченным взглядом лейтенанта де Сегюр: сложив руки на коленях, она, как оловянный солдатик, прямит спину и будто бы не знает, куда деться со своего места — лицо серое, побледневшее, перчатки драные, под грудью какое-то засохшее багровое пятно — чужой крови, мгновенно догадывается Любава. — Видите, Марина, как славно, что мы переоделись — никакого урона казённому имуществу, — с улыбкой убеждает свою компаньонку Пиро Агент, и Марина мельком растягивает губы в тонкой улыбке и быстро качает головой. — Хватит цирк мне устраивать, — бросает медсестра через плечо и, хлестко хлопнув полотенцем по бедру, заставляет пришедших немного поутихнуть. — Ты, живая — вон отсюда. Мне за зрелища не платят.       …может, и грубая она — в каком-то смысле, но мелочиться и мыслью по древу растекаться тут не надо. Люди — существа чуткие, но не слухмяные: кивают-кивают послушно, а на деле все выжидают момента слабины, чтобы еще ненадолго задержаться, ещё посидеть — мешают ей, в общем, люди. Очень.       Лейтенант де Сегюр вежливо извиняется и, взглядом попрощавшись с пострадавшим, тихо улыбается его артистичным мордашкам, которые лейтенант Левитан корчит в ответ на Любавины угрозы. — Ты не борзей, дружочек, — беззлобно предупреждает его медсестра, подходя ближе, и Пиро-агент сменяет одну шуточную маску на другую: печально, как бездомный щеночик, пялится и лыбится будто неуверенно — ну, от пары-тройки колючих уколов это его не спасет. — Рукава подтяни, — командует Любава, и ей без лишних выкрутасов подчиняются: прежде чем рану затянуть, она хотела бы сердце проверить —       …       …             …вот как.       По пазухам пробивает жгучей, едкой колкостью, и медсестра жмурится, чувствуя, как слегка увлажняются глаза.       Своё же сердце неровно простукивает по грудной клетке где-то в глубине, глухо и тяжко, и, поджав губы, Любава затягивает паузу, не выдерживает выбора между правдой и ложью и предпочитает не выбирать вовсе: молча отходит, опустив голову, становится к койке спиной и гремит железяками на таком же железном подносе.       Спиной она ощущает провожающий её взгляд; она готова поставить пару сотен монет на то, что лейтенант Левитан отводит глаза и одним краешком рта — с принятием — улыбается.       Он не задаёт ей никаких уточняющих вопросов — пока что.       Пока что.       …       Ножницы звякнули о край лотка, хрустнула, распадаясь на ниточки материи, марлевая тряпка; почти грубо и не обращая внимания на вялые претензии, медсестра щёлкнула лезвиями и проделала в красивой рубашке совсем некрасивую дырку: приложила марлю, выждала, пока та впитает в себя всю кровь и окрасится в буро-алый; отшвырнула в миску на пол, не глядя; потянулась за вторым куском, третьим, повторила; выждала, пока чужой пульс по предплечьям не поднимется, просчитала; вслепую вытянула пинцет и весьма угрожающе вознесла его над пациентом. — Люб, — с испуганным смешком подозвали её, и медсестра несколько раз поморгала. — Ты меня на живую резать хочешь?       …а? (…она не любит праздники. В целом, в этих ваших человеческих праздниках толку мало: вся история, что в них была, давно по пути растеряна, и люди радуются не столько знаменательному событию, сколько выходному дню. Были какие-то важные, военные, приуроченные к каким-то там знаменательным дням: запускали пушки, гремели снопы искр в воздухе, от равномерного стука подошв и каблуков во время марша мостовые и мосты сотрясались, а ей весь этот шум — зверски не нравился. Громкие существа. Шумные. Ещё и прямо перед праздником притащили каких-то тяжелобольных инвалидов с соседнего отряда: Третий, вроде, хотя она точно в крови палки номера и не разглядела — Капитано говорил, что случайно их нашёл. — А их начальник-то чего не позаботиться? — буркнула Любава, уже начав готовиться к делу — рукава заправила, руки под ледяную воду подставила, почти в кипяток окунула, потом под дезинфекцию. — …Начальница, — поправил её Первый из Одиннадцати, взиравший на её махинации из прохода. — Она ещё не совсем понимает, что нужно делать. — Не понимает, что люди мрут как мухи? — с сухим смешком полюбопытствовала медсестра, разглядывая первого пострадавшего, которого терзала, судя по всему, Дикая Охота. — …Да. Может, так командир с коллеги ответственность снимал, может, и вправду умом начальница их была слабовата, а, может, наплевать вовсе Третьей из Одиннадцати на своих солдат было. «Смени пальто, белое надень», хотелось бы ей посоветовать своему начальнику, но он, в общем-таки, плащи носил… Мантии? Форму эту фатуйскую, в которую она так и не залезла, оставшись в простом медсестринском голубовато-зеленоватом костюме. Только эмблему на кармашек присобачили. …да и был ли он святошей? Вряд ли. Как будто безнадёжно грехи какие-то замаливал, зная, что пути в какое-то там светлое и обетованное, если оно для них и существовало, закрыт на веки — и всё равно делал. Может, чтобы доказать, что что-то доброе в любом могло остаться. А может, чтобы совесть успокоить. Кто знает, как там у всевышних перерасчёт трупов происходит: двое живых за трёх убиенных? Неважно. Не её это дело. Любава хоть и убивала, но только лесных животных, чтобы с голода совсем не помереть, когда одна осталась — а так всю эту мясную пищу и вовсе не привечала. Ей вода и жажду, и голод утоляла, а гастрономические изыски эти… Так, разнообразия ради и очеловечивания для. …в общем, под Новый год она силы все свои почти до конца истратила, пытаясь этих доходяг хоть на какой-то приемлемый уровень вытащить. Их ещё и телепортация пошатала, один прямо-таки ботинки заблевал, и пахло от рвоты не только забродившей кислотой, осадком выпадающей на языке, но и вязкой, терпкой и душащей горечью переваренной пищи, и цвет у неё был такой желтовато-мерзотный, с кусочками морковки… Варёной, принюхалась Любава. Варёной морковки. Да и не должно было случиться ничего под Новый год. Она тогда, хоть и совсем немного по меркам остальных прослужила, уже по именам и лицам их запомнила: а в первые разы на это уходил не месяц даже, а год-другой, а там ещё и гурьба целая… Ну, винить её не стоит — долгие года она вообще никого по имени не звала. С сёстрами попроще было, они друг друга и без слов понимали. …да и зря имена запоминала. Чтобы на могилы правильные цветы класть, любимые. Зря только время потратила. …и пока шебуршало радио, выбрасывая в воздух какие-то шершавые клочки песен напополам с помехами, и пока Любава лениво листала книжку, склубившись в кресле и даже не думая волну поправить, в дверь резко и грубо постучали так, что она не подскочила едва — Царица, да что ж такого срочного приключилось-то, а — резко, будто бы кто-то на небесах за ниточку дёрнул, захлопал за окном дождь и засыпался град, снег с крыш с грохотом посыпался под ударами, а командир их отряда принёс ей не весточку, а — кусок. Это просто был кусок человека, будто бы его правую часть кто-то огромными челюстями вырвал, оставив рваные куски плоти, и белесы полоски сухожилий протягивались вместе с мясом, как стекающий сахарный сироп, еле-еле придерживали оторванный шматок сбоку, чуть выше таза; бледная кожа лопнула, обнажая кровоточащую червоточину, и на месте правой ноги болтались только куски выдранных костей. Она была не в госпитале, она была в маленькой каморке связистов, отдыхала, пока все отправились гостями-охранниками на торжественное мероприятие, под рукой не было совершенно ничего, и пытаться как-то остановить кровотечение пришлось собственной рубашкой, оставшись в одном бюстгалтере. Инфекция от грязной ткани убьет позже, чем кровопотеря. Давить на рану и накладывать жгут пришлось подрагивающими руками и без всякого обезболивающего. Пока командир отправился за какими-то медикаментами, которые остались в больничном отсеке, ей оставалось только давить на мокрые комки тканей и уклоняться от рефлекторных и судорожных ударов пострадавшего офицера. Его лицо тоже было изуродовано, и узнала сослуживца она только по голосу. Он попросил попить. Но пить при повреждениях желудка и кишечника было нельзя. Метнувшимся глазом выцепив на столе перьевую ручку, Любава проткнула собственную руку и бегло смочила умирающему губы. — Живым… резать будешь, Любонька? Она помолчала, крепко зажмурилась и ответила: «нет, не успею — умрёшь ты раньше»).       Несфокусированным взглядом уставившись куда-то сквозь пациента, медсестра отдергивает руку и железные ножницы резко бряцают, ударяясь о металлические прутья кушетки.       Николай Левитан неловко ей улыбается и пожимает плечами скорее рефлекторно, и Любава отворачивается и, восстанавливая дыхания, принимается звякать инструментами в жестяной миске.       С кончиков пальцев медленно капает талая вода. — Ты похож на трупа, — бросает медсестра через плечо, успокаивая подрагивающие пальцы. — Скажете тоже, госпожа Октябрьская, — со смешком отзывается Пиро-агент, зашуршав простыней. — Не такая уж и ужасная у меня рана. Даже симпатичная. Или по вашим меркам — — Не в ране дело.       Разглядывая полупрозрачную субстанцию в флакончике шприца на предмет малейших пузырьков воздуха, медсестра, попытавшись согнать комкующуюся в горле горечь, медленно выдыхает.       …она уже встречалась с необходимостью сообщать пациентам не благие вести. Не впервой.       Нет в этом ничего страшного: дежурно сообщить диагноз и, для вежливости постояв немного, отойти. Да и терпеть, пока он уснёт под седацией, совсем не нужно — лучше быстрее этот груз с плеч скинуть.       К тому же, вон как смотрит пронзительно — губы даже не растягивает в улыбке, а только ямочками легкими на щеках подражает улыбке, призрачно и намеком каким-то — — …рожа у тебя больно кривая для обычного состояния, — на прощание говорит Любава и безжалостно втыкает в лейтенанта катетер.       Тот морщится, стискивая зубы, но, кажется, продолжает ей болезненно усмехаться.       Какие-то шутливые обвинения в зверстве быстро затихают по мере того, как Николай проваливается в сон: лицо у него спокойно-безэмоциональное, вылитая спящая красавица — для пробуждения, видно, придется позвать принца.       Или принцессу. Ей-то какая разница.       Незаметно для самой себя Любава сдирает с нижней губы кусочек омертвевшей кожи: тот все никак не хочет сдаваться, и пока она готовит щипцы и пинцеты, оставляя неподалеку шовный набор, маленькая плёнка наконец отрывается и лопается.       Вместо крови у неё голубоватая, венозная субстанция, чуть более густая, чем положено: языком Любава слизывает выступившие капельки и принимается за дело.       В этом случае оно несложное. Лейтенанта, видимо, чем-то проткнуло впоследствии взрывной волны или чьего-то сильно удара: на его удачу, в мышцах не так уж и много древесных щепок, да и в целом подопечный выглядит весьма пристойно.       За одним-единственным исключением.       Не доживет он до следующего года. Не слушал никаких советов и рекомендаций — да если бы и послушал, кто знает, как повернулось бы всё — может, только ещё раньше б коньки отбросил.       Теперь только сообщить надо будет — уведомить, как говорят. Можно даже готовыми, до неё сочинёнными фразами, не впервой же, в конце концов, кого-то хоронить — примите мои соболезнования, —       и руки сами тянутся к грудной клетке, и пробирает мурашками холода от ладоней до плеч, прям сквозь кости, будто они все — полые и изнутри только льдом наполняются, и что-то в легких под давлением сжимается, и магия ползёт неохотно, медленно, медленно, слишком медленно —       кап-кап-кап, слышит Любава и отдергивает руки.       …она могла бы, наверное, ему помочь. Временной поддержкой тут уже не обойтись: она почти никакого эффекта не оказывает, и визуально, элементальным зрением, с неё никакого толку —       но если очень сильно постараться, если —       «вы и длани своей лишитесь за них».       Вот как. Если последовать пророчеству и пожертвовать всем предплечьем, если не дальше — может, получится ему срок на год-другой продлить.       А дальше-то что? А оно того стоит? Вроде как для людей и каждый новый прожитый день ценен, и если кому сказать, что помрешь скоро — будет хотя бы час-другой у тебя на коленях выторговывать, а иногда сам за этот час-другой со смертью борешься —       только вот на пороге у них война, и лишаться конечностей она себе позволить не может. Если случится что —       …не успеет ведь другим помочь. Даже если ранение не смертельным будет.       В задумчивости Любава царапает пальцами иссохшие, плёночной коркой застывшие губы, и отдёргивает руку — видно, слишком глубоко задела, слишком сильно задела.       …с процедурой хоть, слава Царице, покончить успела. Дремлют у неё по соседству двое заштопанных, Бездной покоцанных; состояние стабильнее, чем скипетр и держава в руках Царицы, ничего с ними не станется, глаз да глаз не нужен — а если что не так пойдет, она мигом учует.       Можно и передохнуть немного: восстановить, как местные лекари поговаривают, водный баланс.       Железный чайничек в кабинете полупустой, но жидкости в нем достаточно: её Любава глотает жадно и быстро, будто вовсе измученная жаждой; одного полупрозрачно-мутного стаканчика не хватает, и она берется за второй.       Неутолимая тревога, процарапывая лёгкие, крадется к сердцу.       Стоило ей только присесть и на мгновенье перевести дух, как в дверь каморки резко постучали, и, не дожидаясь ответа, ворвались.       Вот же ж, проскрипела про себя медсестра, устало прикрывая глаза.       Никогда разрешения не дожидается. Еще и крадется, как кошка после гулянок, тихо-беззвучно. — Как оно? — склонив голову набок, полюбопытствовала Настёна, остановившись в проходе. — Никак, — отозвалась она, не поднимая головы. — Как обычно. Один одной ногой в могиле, другая там почти двумя. Не топчись тут почём зря. — Да уж, — вздохнула всей грудью Настёна, да с такой силой, что с фартука едва не отвалились пуговицы. — На нос понос, на жопу насморк…       Скептичным взглядом Любава высказала всё свое отношение к подобным обширным сведениям в медицине. Кухарка, полностью этот душевный порыв проигнорировав, подперла щеку рукой и, склонив голову, бросила на неё взгляд искоса. — Вытянешь-то птенчиков? — А куда мне деваться? — приподняв подбородок, с вызовом цокнула языком медсестра, шлепнув донышком чашки по хрупкому столику. — Прикажешь так оставить? — Так я-то что, — захлопотала Морозова, приподняв руки в сдающемся жесте. — Коли могла бы — помогла бы. А я-то что… У меня специальность-то едва ль не противоположная.       Помедлив, кухарка блеснула глазами и довольно улыбнулась. — От набитого-то живота тож помирают, верно? — …верно.       И зачем только пришла: как сама Настёнка любит выражаться, «лясы поточить»? Не время, совсем не время для этого: она сама едва ли не с ног валится, спать до одури хочется, растекается знакомая истома, предвещающая истощение сил, — и Любава, встряхнув головой, уставилась на дымящуюся перед ней чашку. — Хочешь, я тебе кой-какой отвар туда добавлю? Травушки целебные, лечебные, не такие сильные, как твои, но и я что-то да умею.       Заправив прядь волос за ухо, Люба помолчала и, сдержав зевок, покачала головой. — Хотя, знаешь… Завари мне чай холодный, с лимоном, — чуть поморщив нос, попросила медсестра, устало вздохнув и поднимаясь с маленького раскладного стула. — Спасибо.              Настёна, заулыбавшись, довольно кивает. — А ты зря не волнуйся, — щебечет кухарка перед тем, как уйти, и через плечо бросает: — Если не вытянешь. Тут у каждого свое личное кладбище. — Сплюнь, — шепотом приговаривает Любава, растирая иссохшие глаза.       …Настёна тоже порой была не от мира сего. Понятно, конечно, с чего оно выродилось, но присутствовал в ней какой-то житейский цинизм, как у деревенской бабы, что пятерых выносила, восьмерых потеряла — к смерти она относилась с куда меньшей пылкостью, чем ко всем остальным делам. Принимала её не то чтобы с распростертыми объятиями — принимала как-то легче и спокойней. Может, и лучше б из неё медсестра вышла, если б не суетливость и страстность движений.       Поэтому и не по нраву было Любаве приятельницу свою близ пациентов держать. Нет-нет да и вякнет что-то невпопад, отчего у кого-то высокородного глаза округлятся; а коли тревожный кто попадётся — пиши пропало. Хорошо, что заглянула Настёна уже после того, как все уснули — ещё неизвестно, как натлановская девчонка отреагировала бы на крепкую снежнайскую житейскую мудрость.       …а ей пока нужно все наблюдения записать — чтоб каждому в личное дело отправилось. Бюрократию она терпеть не может и вовсе не переваривает, но если какую бумажку по пути потеряют — будут потом донимать командира со своим гундением, а им только этого и не хватало.       Разрозненные буквы встраиваются в строчки, скачущие перед глазами галопом: Любава моргает раз, два, три, пока не пройдет наваждение: частота сердечных сокращений, давление, уровень кислорода в крови — для всего этого аппаратуры не нужно, она сама везде и во всем, где есть вода, правду учует.       …ситуация выглядит неплохой. Стабильность — залог успеха, и какая-никакая, но стабильность тут присутствует.       Первая — в том, что морская девчонка выживет. Коли не пойдет сразу в гущу событий, на свою бесконечную войну — и шрамы затянутся, и останется на загорелом животе только тонкая белая полоска, больше украшение, боевая заслуга —              но, переворачивая сухой, ещё плотный лист новой медицинской карточки, Любава отмечает про себя: пойдет, конечно же, пойдет.       Там и поляжет — если повезет, безболезненно. Если не повезет —       …       …она видела «счастливчиков». Однажды, несколько лет тому назад, не в полевом госпитале, а в чистом, белоснежном, стационарном, который весь из себя, как морг, светился —       «счастливчиков» было не из чего собирать. Ей оставалось только идентифицировать, чья перед ней конечность — конечно, в том случае, если ей не довезли целиковый труп с сохранившимся лицом.       Они умерли мгновенно, и, зная истории некоторых —       так было даже лучше.       …куда печальней было тщетно пытаться за ускользающую от тебя жизнь. Тогда ведь она смалодушничала, испугалась, не поверила, что сможет как-то помочь: откачивала пять раз подряд, запускала сердце все на меньший и меньший срок, и с самого начала знала, что дело тут уже кончено.       …её, правда, от тела оттаскивали. Даже не так: на последний раз к ней из-за спины подошёл Первый из Одиннадцати и, надавив на плечи, оттащил к выходу. Пришлось уж ему приложить кой-какие усилия: несмотря на волочащиеся под его усилием ноги, ладонями она все равно продолжала тянуться к больничной койке до тех пор, пока не магия не перестала дотуда доставать. — Вы сделали всё, что могли, младший лейтенант Октябрьская, — тогда сообщил ей Капитано, и Любава, незряче уставившись на захлопнувшуюся дверь лазарета, с трудом разомкнула губы. — Но не смогла его спасти. — Это случается с каждым из нас.       …и случится ещё много-много раз. Вам стоит свыкнуться с этой мыслью. — А вы сами-то, — хрипло процедила Любава, не оборачиваясь на удаляющегося Предвестника, — свыклись?       Он ей вслух не ответил, но она бы на сердце поклялась, что Первый из Одиннадцати молча покачал головой.       …прошёл день. Визитёров она к больным не допускала, пусть очухаются; всякое нытье пропустила мимо ушей, всё-таки позволив расшантажировать себя на посещение поздним вечером — то просыпающаяся, то вновь проваливающаяся в сон, но, слава небесам, не в кошмар девица, к сожалению, с Левитаном чудесным образом синхронизировалась — вели они такие буднично-весёлые диалоги, будто не с побоища вернулись, а с аристократического променада.       Что-то там насмешливо про то, что какой-то там «Иглобрюх» ещё краше станет — совместные комплименты друг другу щедро понавешивали, обменялись вопросами по поводу самочувствия, в общем, трещали, не переставая, зато о своем благополучии прекраснейшим образом сигнализировали — Любаве порой хотелось даже угрожающе хлопнуть дверью кабинета, наглядно продемонстрировав всё свое отношение к таким пациентам.       Жаль, что хлипко присобаченная дверца бы от этого только рухнула, потянув за собой все сомнительные перегородки — и пришлось бы ей соседствовать с неугомонными больными уже напрямую.       Только их, надо сказать, это и спасало.       И всё же, с горькой усмешкой отмечает медсестра, сгорбившись на стуле, больше бахвалятся, чем на деле рады.       Рады-то друг друга живыми видеть — оно без сомнений; но сквозь непринуждённый и шутливый разговор и взаимные смешки скользит тенью несказанное, непрошенное и неспрошенное — сколько жертв унесла за собой битва у Народа Родников; сколько потерь, среди мирного, среди военного —       хоть сама она лично там и не была, складывается впечатление, что дело всё-таки вышло серьёзное.       Любава чихает.        Холодно становится, чай, зима совсем уж на пороге: хочется завернуться в слишком уж тонкое одеяло, как в мешок, прыгнуть в него картофелиной, не показываясь дальше носа — мёрзло, холодно, до костей пробирает и обратно, прошиваясь вместо вен по коже.       Снаружи какой-то гомон; поморщившись, медсестра скашивает взгляд в сторону выхода и мысленно молится о том, чтобы — какое бы там чудо ни случилось на улице, — её оно обошло стороной.       Делать ей больше нечего. Что ни день — то праздник, ей-богу: вот хоть один в календаре отметить, когда ей мозги не компостировали. Так нет же: стоит на сек-у-унду отвлечься, как кто-то себе то шею свернет, то рожу кипятком зальет; а если ничего серьёзного — припрётся какой ипохондрик и давай ныть, что у него спина болит и жопа чешется.       Это, так сказать, классическое и родное состояние народа. Лекарства тут нет.       Резво зашвырнув испорченный растекшимися чернилами лист, Любава невольно прислушалась: не то чтобы она собиралась за кем-то там шпионить! Просто опять какой-то воробей подстреленный развопился.       А точнее: младший лейтенант Чехов, — тот, который орёт почаще брата, — что-то там активно доносил тихо внемлющему коллеге про Пиро Архонта. — Да нет же, Костя, — поныл брату Пиро-застрельщик, видимо, попутно то ли топнув ногой, то ли прихлопнув собственного брата, — я её видел! Собственными, между прочим, глазами! Она к нам пришла. В гости. — Наверное, скорее мы к ней?.. — неуверенно попытался возразить Чехов-номер-поспокойнее, но его вялые попытки в дискуссию были подавлены на корню дальнейшими воплями.       Вот же ж заняться им нечем, поворчала про себя Любава, продолжая резкими взмахами ликвидировать беспорядок — на сей раз уже на письменном столе. Нет бы какую-нибудь пользу коллективу принести — расселись тут, уши развесили, языками как чесать начали — небось в ожидании того, что она нос из палатки высунет и можно будет ей нервишки потрепать.       То же мне, спецназовцы.       Немного попыхтев, лейтенант Октябрьская довела лазарет до приемлемого уровня чистоты и, сердито шмыгнув носом, выглянула из своей коморки и поморгала в сторону очухивающегося Пиро Агента.       Николай, поймав на себе её усталый взгляд, слабо улыбнулся и с каким-то намеком поиграл бровями.       Хотелось пригрозить, что в туалет он в утку ходить будет, но Любава сдержалась — и так сюрпризов с молодого человека на сегодня, по её мнению, было достаточно.       Не станет она его так перед иноземными девками унижать.       Разорвав зрительный контакт и неуютно пошарив глазами по палате, медсестра всё-таки сподобилась пройти к выходу, тихо расстегнуть палатку и осторожно высунуть голову, тотчас же приметив примостившегося прямиком на траве Василия.       Младший лейтенант за активным шумом собственного монолога не обратил на эти махинации совершенно никакого внимания, продолжая активно жестикулировать и громким шёпотом, давно отошедшим от приемлемых границ этого слова, что-то верещал Константину.       Константин, невзирая на близорукость, оказался чуть прозорливее брата и попытался скорчить на лице какое-то подобие приветствия. — Что, к нам погостить сама Архонт приехала? — гаркнула прямо над ухом у Васи медсестра, и тот, надо отдать ему должное, даже от испуга не подпрыгнул. — Люб, ты что, ясновидящая? — Пиро-застрельщик, мигом развернувшись и чуть не свернув себе шею при этом маневре, восхищённо округлил глаза. — Ясновидящая. А ещё — ясно слышащая, — почти угрожающе пояснила Октябрьская, сузив взгляд.       В ответ ей только смущённо прокашлялись и состроили какую-то виноватую мордашку.       Тьфу на них. — Да… Госпо- Мад- Пиро Архонт пришла для того, чтобы навестить ту девушку, — кивнув в сторону лазарета, пояснил Костя, так и не определившись с наиболее подобающим титулом. — Ясно, — сказала Люба и нырнула обратно в палатку, резко скрежетнув застёжкой.       Ну, она своё дело добротно сделала, комар носу не подточит, а комар побольше и с пламенной гривой — уж точно. Просто природное это, с медфакультета училища ещё — всякие высокопоставленные инспекции не любить.       Придёт ещё, ворчать начнёт, что перины не пуховые, под голову пять подушек не подложили, чем вы их кормите, чем вы их лечите…       Засопев, медсестра грузно потопала в свой кабинет, не обращая внимания на какие-то потуги лейтенанта Левитана в разговор и преступное склонение к ранним посещениям.       По бумаге, фиксируя произошедшее, заскользили строчки чернил.       Взволнованное сердцебиение от этого не сильно успокоилось: ей-то, по большему счёту, наплевать, что там скажет эта мадама и какое у неё на всё это мнение — только вот какой Бездны командир её сюда вообще допустил?       Что-то она запамятовала дату великой снежнайско-натлановской дружбы.       Стараясь рассосать подвисший в груди узел, Любава привстала и размяла плечи, поразводила руки в стороны, распрямляя рёбра и спину; в позвоночнике послышался приятный пузырчатый хруст, а перед глазами чуть не потемнело от такой внезапной физнагрузки.       Ей бы сейчас отдохнуть, а не вот это всё… Таких гостей, как говорится, за одно место — и в музей. По ночи ещё вздумали прийти и тут устраивать сплошной разброд и шатание.       Приняла она новое Васино обеспокоенно-взволнованное предупреждение, глухо и неслышно вздохнув: Пиро-застрельщик, неожиданно деликатно для себя постучавшись, — видимо, перед иностранцами выделывался, — изъявил ей волю снизошедшей богини.       Та, дескать, возжелала проверить подопечную. — Кто ж я такая, чтоб отказывать, — пробурчала себе под нос Любава. — Плебс чистой воды.       После получения подтверждения в госпиталь вошла высокая девушка на высоченных каблучищах: то ли женщина, то ли девушка, но медсестра, наученная собственным опытом, возраст по внешности в этом мире приучилась не судить.       Вроде и привлекательная, а вроде и помятая чутка: пролегли под глазами глубокие круги, волосы чуть подрастрепались, кожа бледнее, чем должна быть, как жеваная бумага вся, — вежливо улыбнувшись, Пиро Архонт представилась так, будто бы по её импозантному виду и догадаться нельзя было, кто она на самом деле. — Мгм, — хмыкнула Любава, клацнув зубами и поспешно поправившись: — Любава Октябрьская, лейтенант, приставлена к- — Эка невидаль!       Это что-о ещё такое, подумала Любава. — Это что ещё такое? — озвучило нечто женским голосом из-за спины Пиро Архонта.       Оттуда мигом высунулась чья-то белёсая макушка со странноватого вида кольцами на волосах у висков: внимательные голубые глаза обмацали её с головы до ног, и Любава рефлекторно отступила на пару шагов назад. — Прошу простить мою подругу, — злобно зыркнув в сторону своей спутницы, извинилась Мавуика, чуть пододвинувшись в сторону. — Это… — Ситлали, Бабушка Ицтли, — с какой-то гордостью заявила незнакомка в длинной юбке с подвесками, сверкнув зубищами.       «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие уши», отчего-то вспомнилось медсестре.       «…и зачем ты их тоже тут развесила?» — Приятно познакомиться, — соврала Любава, медленно утекая в сторону кабинета с твёрдым намерением скрыться там за закрытыми дверями. — Ваша подопечная на первой — самой крайней, то бишь, — койке. Не тревожьте остальных пациентов.       Мавуика с уважением кивнула, но уважение, увы, на всю делегацию не распространялось: вскинув белесые брови, та, что назвала себя бабушкой, продолжала сверлить её каким-то загадочным пристальным взглядом.       …даже не так. Элементальным зрением.       Мысленно Любава процедила не самые дружелюбные комментарии, но, стиснув зубы, сдержалась: видно, прибывшая вместе с Архонтом тоже была кем-то вроде лекаря — а кто у них в Натлане такую должность занимает?..       Будет ли правильно назвать Ситлали ворожеей? Ведуньей? Шептуньей? — Шаманка я, — будто прочитав мысли, отозвалась Бабушка Ицтли, заинтересованно склонив голову. — А ты-то кем будешь? — …уже представилась, — кисло ответила Любава, ненадолго остановившись на месте.       Своему Архонту самозванная шаманка как-то вальяжно махнула рукой и подскочила вперед, принюхиваясь, как какая-то бродячая псина: внутри всё похолодело и съежилось, и Любава свела брови к переносице. — Змейка? — предположила Ситлали, чуть привстав на цыпочки и разглядывая чуть суженные зрачки. — Лисица? — Воробей, — мрачно откликнулась медсестра, вызвав у шаманки взрыв довольного хохота.       Утерев несуществующую слезинку, раскрасневшаяся Ситлали улыбнулась и даже отступила назад. — Ты уж прости-прости старую, — хихикнув, добавила шаманка, расшаркиваясь, — любопытное ты чудо-юдо, конечно. И все у вас такие? — На голову пришибленные? Да. — Это я уже давно поняла, — скользнув глазами в сторону, будто бы вспомнив о чём-то, согласилась шаманка и вновь вперилась в неё взглядом. — Но полно воду в ступе толочь. Ты ж нездешняя, да? Выйдешь со мной — на минутку? Заодно и девиц наедине оставим — пусть посидят в тишине да не в обиде.       Окатив шаманку подозрением и скепсисом с ног до головы, Любава поморщилась, помедлила и, поведя плечами, кивнула.       В целом, не должна была она подслушивать, что там Архонт своей героине нашёптывает — может, у богов свои какие ритуалы есть, ей неведомые.       Не навредит же.       Да и охоты торчать в одном помещении с чем-то настолько пиро-пропитанным не было. Душно становилось, жарко, потно, — как под раскалённым южным солнцем без проветривания. Так что предложение мутной незнакомки ей только на руку — можно и смиренную рожу скорчить.       …Бабушка Ицтли вывела её из палатки: ну точнее как — вывела; с застёжкой Ситлали не справилась, безуспешно дёргая её не в ту сторону — а когда медсестра сама расправилась с этой неописуемой преградой, шаманка как-то стушевалась, пробурчала себе под нос, что в её-то годы таких технологий не было, всё на узлах да завязочках; ошарашила лейтенантов Чеховых звонким гарканьем, посоветовала не совать свой нос в чужой вопрос, чем ошарашила их ещё больше (и получила пару баллов одобрения от лейтенанта Октябрьской) — и завела наконец на недалёкий холмик с таким мутным видом, будто бы тут её и хоронить собралась.       Дырявая тень от листвы какого-то пожухлого дерево мерно раскачивалась на земле. Где-то вдалеке крикнула птица по типу журавля, и шаманка повернула голову к затянувшемуся тлеющим закатом горизонту. — Ну, чего вам? — резко полюбопытствовала Любава, скрестив руки на груди. — Мы все здесь, де-факто, нездешние. В Снежную хотите с экскурсией наведаться? — Уж больно ты неприветливая хозяюшка, — с хитрой улыбкой отметила шаманка, покачавшись на месте. — Чужая душа — потёмки, лезть туда не стану — не смогла языка сдержать, как тебя увидела — ты уж прости. Океанида ж ты, да?       Скрипнув зубами, медсестра предпочла сохранить молчание. — Вижу-вижу, — уже как-то печально отметила Ситлали, и грудь у неё от вздоха опустилась. — Океанида — да не простая. Благородное дело. Ты уж только себя пожалей, не губи почём зря. — Спасибо на добром слове. Не буду. Ещё что присоветуете?       Шаманка вскинула на неё голову; зорко вгляделась прямо в лицо и, скрытно ухмыльнувшись, предложила пройти ещё немного — дескать, понаслаждаться мирным ночным небом над головой, пока времечко ещё есть. — Думается мне, что ты с мысленной связью разбираешься с того конца, не правда ли?       Глаза у неожиданной гостьи мельком сверкнули искоркой хитринки, но после вновь задумчиво погасли; подуспокоившись, медсестра, обследовав Ситлали взглядом, помедлила и кивнула.       Так однобоко диалог у них и складывался. Ну а что уж тут: неизведанное это животное, неэнциклопедическое — натлановские шаманки. Она весь их народ, носа из своего убежище не показывая, видела раз-два и обчелся — вроде и с Архонтом пришла, (а Архонта от бездномимика и табуретки она уж как-то отличит), то бишь доверия достойна, — а вроде и кто такая, чтобы в рот ей глядеть.       До конца не определившейся медсестре только и оставалось, что понуро дергать шеей в ответ на каждый вопрос. — Славно, что ты у него есть, — без тени насмешки заявила Бабушка Ицтли, хлопнувшись на землю и приглашающе по ней похлопав. — Я предупредить тебя хотела.       Любава бы с большим удовольствием постояла, но в своих намерениях шаманка оказалась женщиной настойчивой: то грустно-умоляюще сверлила её взглядом, то тяжко повздыхала, то виски почесала — в общем, это светопреставление медсестре слегка поднадоело, и она всё-таки уместила свою тушу подле мигом оживившийся Ситлали. — Может, ты разгадаешь, в чём тут соль, — загадочно молвила шаманка и повела свой запутанный рассказ.       В целом, повествовала она вначале о том же, о чём Любаве было уже давно известно: о какой-то паразитарной связи, передававшей мысли на расстоянии. Дурное колдунство какое-то, ей-богу — на эти слова шаманка обиженно надула губы и заявила, что в их племени таким не занимаются; в общем, как изложила Ситлали, по-хорошему должна была эта связь либо на том же уровне сохраняться, либо сама по себе рассосаться, либо… — Либо?.. — низким голосом уточнила Любава, предчувствуя какую-то подлость. — Ну… Кхем… — почесав нос, Ситлали как-то смущённо отвела взгляд. — Ну… Как у вас там, у молодёжи называется… Шуры-муры?       Встретившись с ней взглядом, Бабушка Ицтли мигом помрачнела. — Не буду больше у внука учиться, — вздохнула она, обмякнув и спрятав голову в колени. — Это от дурного всё, от лукавого…       …ей, в целом, наплевать было на то, какие взаимоотношения там между командиром и этой импозантной дамой, что сейчас лазарет оккупировала — захотят — пусть братаются, захотят — разругаются… Главное, чтобы не вышло из этого ничего недоброго.       Примерно такую мысль, по крайней мере, одной кривой усмешкой, она и выразила: шаманка в ответ вяло пожала плечами, видимо, не разделяя столь безразличной позиции — и поделилась ещё кой-какими вестями так, будто ее о них кто-то спрашивал.       Оказалось, что им, так сказать, щедро привалило: в ходе какого-то неупомянутого ритуала, который местная ведунья описывала весьма обтекаемо, что-то, как обычно, пошло не по плану — и, в общем-таки, затем Бабушка Ицтли к ней и обратилась. — Неведомо мне, кто это был, — скривив улыбку вниз и вправо, Ситлали потрясла гривой, — чудище какое-то. Явно тёмное и злое.       Мда. Пришла беда — отворяй ворота… — Дух какой? Бездновский? — уже с более проявленным интересом уточнила Любава, и шаманка помотала головой. — Не знаю. Не почувствовала ничего, кроме тяжести такой, будто мне голову прям там и треснули — может, и дух, а чей — хотя гадай, хоть не гадай, не узнаем. Думаю я только что… Нездешний он. Смекаешь? — Не с этих земель? Мы, говорите, заразу принесли?! — …тише, тише. Не с этих земель вовсе. Тебе никогда разве не рассказывали?       …       …однажды.       Однажды ещё когда-то совсем давным-давно, когда они только осваиваться начали в доме, только-только все вещицы разложили и кое-как к обличью человеческому попривыкли, — однажды ей рассказывал один забавный и чудной дедушка сказку.       Дескать, за каждым человеком с небес после рождения следят две богини — одна носит платье красивое, а другая — старое и рваное, куском бечевки подпоясанное; то вместе они сосуществовали, то третья сестра у них появлялась, то и вовсе милочка одна оставалась: звали её Долей и была она чем-то вроде двойника. То же, получается, что из иного мира — поговаривали, что если судьба у тебя несчастливая, нужно её найти и поколотить как следует, чтоб не ленилась, — только вот иные утверждали, что видно Долю только два раза в жизни: при рождении и несколько минут перед смертью.       Оно всякому ясно: сказка ложь, да в ней намёк, так далее по содержанию… Только дедка тогда распушил усы, потрепал её по голове, чего она не переносила, и прочамкал шершавыми, пухлыми губами — не только две богини могут на каждого из нас глядеть.       Посоветовал голову слишком сильно не задирать, иначе статься может, что сверху на тебя сотни глаз смотрят, следят за каждым шагом, и зла от них ждать или добра — неведомо.       Да только вот не видывала она отродясь никаких чужеземных созданий и присутствия их никогда не чувствовала. Старик, как и тогда она подумала, так и сейчас, просто хотел припугнуть девчушку, что норовила из избы сбежать на ночь и ловить языком снежинки до тех пор, пока не наестся. — Чепуха, — рефлекторно буркнула Любава, тревожно обтерев ладони друг о друга. — Чепуха, бабушка Ицтли. Откуда ж тут взяться духу какому-то нечистому и на кой ляд ему к ним лезть? Глупости да и только.       Бабушка Ицтли глухо усмехнулась. — Ну а ты представь… Вот живём мы под одним куполом — и совсем не знаем, что там за ним скрывается. Может, у нас тут одно небо, а за ним ещё и ещё… Думаем, что всё знаем, что самые смекалистые на всём белом свете — да куда уж там! Всеми нами треклятая судьба заведует. Ты вот сама — в судьбу веришь?       … — Мне откуда знать, есть оно на самом деле аль нет, — соврала Любава, выдержав зрительный контакт и отведя глаза только в самом конце. — Такие силы на меня сверху не ниспосылали. Как живётся — так и живу.       С каким-то мнимым, кажущимся пониманием Бабушка Ицтли покивала, подтянув к себе поближе колени. — Поговаривают, что злые духи из злых судеб рождаются, — бабушка Ицтли опустила голову и расчертила пальцем на земле какой-то угловатый символ. — Они ж обижены своей горькой судьбой, вот на остальных злость и вымещают. Кто голову туманить горазд, кто путников в болота заманивать… У вас же тоже таких легенд, небось, великое множество? — И про нас с сёстрами легенд было много, — цокнула языком медсестра. — Да не все правдивые. — И то верно, — хмыкнув, согласилась шаманка. — Но в каждом сказании своё зерно здравое есть. Не просто ж так всё это люди выдумывают.       …Любава не могла с этим согласиться, да и не согласиться, в общем-таки, тоже не могла: люди для неё все равно оставались субъектами малопонятными, особенно когда дело доходило до их выдумок — там уж кто на что горазд. — Вот и думается мне, что кто-то затаил большую обиду — на кого уж точно, не скажу, сама не знаю; но кто-то хочет палки в колёса поставить — и ладно уж хочет, делает же… — Никакого зла такого наш командир никому не делал, чтоб такой кары заслужить, — даже излишне резко защитилась Любава, будто бы отстаивая чью-то там честь — да и не нуждался он в этом, откровенно говоря, и не надобно ей было как-то Первого из Одиннадцати выгораживать —       просто не верилось ей во всяких там дурных и злых духов. Скажете, смешно: в своём глазу бревнышка не замечает и неизведанное отрицает — если уж и домовые есть, и феи, и океаниды — отчего уж и противоположным силам в мире не взяться? — Все духи, о которых я наслышана, — сглаживая неловкую паузу, добавила Любава, зарываясь носками ботинок в землю, — только на шалости и способны были. Мелкую пакость, гадость — на это они горазды; а чтоб в ритуал вмешиваться — это уж выдумки какие-то, со всем уважением…       Шаманка помолчала, надув губы, и как-то опечаленно скорчилась. — Сама голову ломаю, — с протяжным вздохом призналась Ситлали, окончательно обмякнув. — Я ж, поди, не дурочка — огородила их всем, чем могла, но всё равно ж просочилось… Не к тому я пришла, чтобы нагонять тут — просто проследи, вдруг, что проявится при целительстве твоём. — …прослежу. Но доложить не обещаю. — А мне того и не надобно.       На этом их и без того скомканный диалог закончился. Хоть чудаковатая шаманка и вызывала у Любавы какое-то смутное чувство ностальгии, неизвестно откуда проросшее — сама она, видимо, была погружена в какие-то тяжкие думы, с которыми медсестра ей, увы, помочь была не в силах.       С таким колдунством она в жизни не сталкивалась. Всё её дело — хорошо лечить и людей штопать, максимум — охладить кипяток, понизив градус; может, лёд под ногами чуть подковырнуть, чтоб на мостовой не споткнуться; какие-то мелочи устроить — головную боль и недомогание снять тоже можно было. Внутреннее состояние человека как душевно, так и физически — вот это ещё проглядеть можно было, а залезть глубже —       никогда её такому не учили, да и надобности большой в том не было. — …Если оно так, как вы говорите, — сиплым, охрипшим отчего-то голосом начала Любава, чуть подавшись вперёд, — то судьба — по-вашему — неизменна? Что на роду написано — то и сбудется?       Шаманка повернулась в её сторону, склонив голову вправо и полуприкрыла веки с задумчивой усмешкой. — Ещё не видывала такого, чтоб судьба у человека не сбылась вовсе. Чуть смениться, подзадержаться — может, такое и было, а совсем воспротивиться… Всё и от прочтения зависит: кто, как, с каким намереньем делал — но это уже дело тонкое.       Игнорируя задумчиво-исследующий взгляд, Любава только и сказала краткое «спасибо». — …но мы и не знаем, кто судьбу нашу плетёт. Может, даже Небесному порядку то неведомо — я в их хоромах не бывала, не заглядывала — просто бабки другие, постарше меня, поговаривали, что всё сверху на нас ниспосылают — что блага, что невзгоды, — сухо хмыкнув, Ситлали с каким-то намёком вздёрнула подбородок в её сторону. — А ты сама, душечка, посмотри наверх. Не видишь ничего?       Любава подняла голову к небу и посмотрела на вас. — Ни черта не вижу. — Ну, раз чёрта там нет, то и том — спасибо… Мало ли, что за хтонь оттуда на нас пялится.       …на том и порешили. Условились, что, в случае чего дурного, весточку друг другу направят — Ситлали всё мысль о чьем-то вмешательстве не отпускала, и за тем, как сама шаманка и призналась, она сюда и пришла — лично с ней потолковать и подопечную проверить. — Все они — мои подопечные, — с ноткой возмущения воспротивилась шаманка после деликатного уточнения, — все Шесть героев и все герои, что за ними стоят. Это ж как младенцы: одного упустишь из виду — оставшиеся вереницей полягут.       Уточнила Любава и про тех самых Шестерых Героев: так, будто бы они были закадычными подругами, шаманка без всякого зазрения совести выложила всю подноготную — что им для какого-то там очередного очень уж важного ритуала требовались именно те люди и никакие другие, вот за их сохранность все и хлопочут. — А если бы умерла девчонка? — полюбопытствовала медсестра, когда они уже почти приблизились к госпиталю. — Ну, — понизив голос, ответила шаманка, замедлив шаг, — могло так статься, что её имя древнее сразу кто-то унаследует. Тогда, ты уж прости меня за такую грубость, ничего плохого, кроме смерти её, и не приключится. — А если нет? — Тогда вы в выигрыше будете, — с каким-то напускным задором отозвалась Бабушка Ицтли. — Придётся к тому плану прибегнуть, который вашему командиру по душе больше был.       Напоследок Ситлали призналась, что появления последнего героя они всё ждут-ждут да никак не дожидаются: и, судя по напускному веселью шаманки, задержка её очень уж эта беспокоила — оказалось, что Архонт в курсе, кому принадлежит последнее древнее имя; а что Архонт знает — того от Бабушки Ицтли не скроешь, как она же сама гордо призналась; но на вопрос, отчего тогда они прямо не скажут, Ситлали как-то неопределённо увернулась. — Может, и можно было сказать, в летописях так никто доселе не проделывал. Неправильным считается, а отчего — думаешь, кто вздумал объяснять? — вздохнув, шаманка немного посетовала на непредусмотрительность своих предшественников и продолжила: — Кажется мне, что не в полную силу имя тогда унаследуется. Или исковеркается как в процессе, а мне уже этого исковерканного за один вечер на всю жизнь хватило…       …было это всё, конечно, очень интересно, но не очень-то и понятно. Какую-то общую суть Любава уловила, но глубже решила в вопрос не лезть: у неё и своих дел по горло было, так что на других времени не хватит. Разберется с этим кто-то, кто поумнее будет.       Одарив её очередным прозвищем — вот же дурные, неймется им, — шаманка помчалась к своей девчонке, уже окружённой соплеменниками: точнее, как — никого лишнего сюда, слава Царице, не допустили, но за время её отсутствия лазарет успели заполнить целых пять лишних макушек.       Первая принадлежала огненногривой богине, которая, устало улыбаясь, выслушивала бесконечный монолог оживившейся Муалани, видимо, выуживая из него крохи полезных сведений; вторая принадлежала уже замеченному ей до этого парнише — тот, склубившись где-то в углу, пилил взглядом морскую девчонку и, кажется, совсем не знал, куда приткнуть свои руки и можно ли класть их на постель в опасной близости к ладони серфингистки.       Третья макушка принадлежала неопознанному летающему объекту, издающему какие-то ультразвуковые верещания — ультразвуковые именно потому, что, по всей видимости, какой-то магией существо заткнули, и оставалось ему только недовольно кружить над потолком, извергая из себя снопы пестрых искр.       Четвертая по счёту голова была уже своя, родная, знакомая: виновато потупившись, лейтенант де Сегюр примостилась на табурете подле подозрительно молчаливого Николая, на которого, оперевшись на хлипкий тент, взирал пятый виновник этого торжества. — Я вас сюда звала, что ли? Когда — не припомните? — прошипела Любава, и лейтенант Литвиненко чересчур уж нагло пожал плечами, даже толком не взглянув в её сторону — видимо, с расчётом на то, что перед гостями сцену она устраивать не будет.       Куда там. Перед гостями она целый концерт закатит, если надо будет — и, угрожающе зыркнув в сторону Виктора, медсестра проплыла вглубь госпиталя, чтобы передать иноземным посетителям последнее лиюэйское предупреждение. — Они совсем скоро уйдут! — предупредив её слова, защебетала Муалани, начав как-то успокоительно дергать руками — почти все окружающие, включая Любаву, её тотчас же за активность пристыдили — пацан и так помрачнел настолько, будто бы это у него самого швы от таких выкрутасов распускались. — Лани, — наконец-то озвучил свои претензии данный молодой человек весьма скисшим голосом. — Пожалуйста, потерпи немного — — Не хочу! — мигом опротестовала его девушка, едва ли не подскочив в постели. — Я уже чувствую себя просто превосходно! Любава, да — мне тут подсказали, — Любава, вы просто чудо! Вы любите отдыхать на море? Или, может, загорать? Или —       от энтузиастичного потока предложений Любаве быстро поплохело. Те сыпались из едва-едва вставшей на ноги Муалани, как из заправского пулемёта, и собравшиеся вокруг неё товарищи, включая Архонта, полувиновато поморгали и поулыбались, не предприняв совершенно никаких мер противодействия. — Я так много слов за раз не перевариваю, — наконец смогла вклиниться лейтенант Октябрьская, и Муалани чуть-чуть потупилась. — Если вы в порядке — выписывайтесь. Ваши лекари о вас позаботятся.       …и пусть, может, она и могла строгостью вызвать какое-то неодобрение — всяким лучше будет, если натлановская девушка у них в госпитале не задержится. Везде у Снежной глаза и уши, даже в мирном-скромном уголке — если кто случайно ляпнет, потом вопросы, доносы начнутся — они и так, по мнению лейтенанта Октябрьской, допускали в Натлане какие-то невообразимые вольности.       Но, снова — не ей с этим разбираться. Её доля — на ухо командиру вовремя претензии прожужжать и поскорее всех за шкирку и взашей на улицу — чтоб воздух не портили.       Натлановская компания, восприняв слова с подозрительным пониманием, принялась прощаться — чуйка подсказывала медсестре, что от Архонта в лагере им так просто не избавиться, и она ещё точно куда-то забредет, — но хотя бы остальные подозрительные физиономии глаза мозолить не будут.       Так и вышло. Мальчишка, чьё имя она так толком и не узнала, расставаться не очень-то, судя по его виду, и хотел, но в лице ничуть не изменился: смерил Муалани одновременно виноватым и беспокойным взглядом, дельно посоветовал ей в постели сильно не крутиться, и девочка только засмеялась ему в ответ: пацан уже хотел неловко помахать рукой и удалиться, как серфингистка выжидающе вытянулась и подняла руки —       улыбнувшись краешком рта, Любава понаблюдала, как неловко обхватывает шею Муалани темноволосый парень, спрятав нос ей куда-то в ключицы, похлопывает её по спине почти неощутимо и, отвернувшись, наконец прощается; Ситлали, пробурчав какие-то умные наставления, подмигнула ей напоследок и отвесила благодарностей, чуть более щедрых, чем от Архонта достались; наконец половина территории была доблестно зачищена.       Дело осталось за малым.       Уловив на лице лейтенанта де Сегюр тень какого-то беспокойства, медсестра оперативно поинтересовалась: — Ну, чего ты? Болит чего?       Марина слабо улыбнулась и быстро-быстро покачала головой, признавшись лишь в том, что слегка волнуется. — Все болезни у нас от нервов, — мотнув головой, буркает Любава, грубо отряхивая одну из промокших от крови и пота простыней. — Один сифилис — от удовольствия. — Таких удовольствий нам не надо, госпожа Октябрьская, — с надтреснутым смешком информирует её лейтенант Левитан, бледнея с каждой минутой. — Мы, знаете, белые и пушистые и таких тем ещё в школе не проходили.       Любава, напрягшись, вздумала было соорудить какой-то каламбур на тему того, что лейтенант Левитан школу если и проходил, то только мимо, но каламбур не складывался. Не её эта была профессия и не её дело — людей смешить.       Ей бы их только вылечивать.       Недоверчиво хмыкнув, медсестра всё-таки решилась оставить их ещё ненадолго: пусть поговорят, коли им так остро приспичило, только вот —       впервые она видела, чтобы разговор у Николая так нескладно шёл.       Вроде и юморески какие-то он, по привычке, соорудил, и от Маришиных благодарностей и извинений напополам отнекивался, а потом от полушутливых-полусерьёзных обвинений — тоже; но что-то тяжелое в воздухе всё равно витало, отравляя атмосферу.       Это чего у них случилось, пока её тут не было? — Вам всё равно большое спасибо за встречу, — донесся из-за спины голос Анемо-оперативницы, и Любава невольно прислушалась, — хоть и закончилась она — немного плачевно. Нет-нет, в том плане, что всё хорошо, что хорошо кончается, но…       Лейтенант Левитан мягко посмеялся и сказал, что встреча у них действительно вышла неплохая.       …и ничего больше не добавил.       Не её это, конечно, дело было, анализировать чьи-то там россказни — но что-то в его тоне заставило Любаву только навострить уши ещё больше.       …неужто догадался?       По её молчанию, конечно, много что можно было сказать, но все-таки расчет был на то, что прозорливость лейтенанта под гнетом сложившихся обстоятельств как-то поутихнет.       …конечно, можно было все-таки — нет, даже вынуждало её что-то признаться в зародившейся привязанности. Всё-таки не первый год одни и те же рожи в их ложи вхожи — примелькались они ей, прикипелись, вне зависимости от того, желала ли искренне Любава выслушивать многочисленные донкихотовские россказни о их приключениях и переживаемых (порою, на её взгляд, бестолковых) тревогах.       Так, наверное, само по себе случается, когда близ человека вертишься: хочешь не хочешь, а все равно какой-то внутренний мир, душу его прочувствуешь.       С шумным выдохом грудь тяжело опустилась, и медсестра, помотав головой, избрала выжидательную тактику, едва-едва приоткрыв дверцу своего кабинета: тонкая полоска света из лазарета заползала змейкой по полу на стол, и какие-то обрывки разговора до неё все-таки успешно доносились.       Никто от неё, в общем-таки, ничего и не скрывал, а потому обвинения совести в послушивании личных разговоров лейтенант Октбярьская на корню задушила. — Вам уже лучше? — спрашивала лейтенант де Сегюр с чем-то большим, чем дежурное волнение — с какой-то трепетной тревогой, не удовлетворявшейся ответом «конечно же, вы ведь знаете, Марина — лейтенант Октябрьская творит сущие чудеса», и подобные комплименты, кажется, были рассчитаны и на её любопытствующее ухо.       Или из-за смутно осязаемого чувства вины они показались ей чуть более громкими, чем остальные фразы.       Ненадолго повисла пауза. Это было действительно удивительным событием в контексте того, что лейтенант Литвиненко, очевидно, всё ещё отыгрывал какую-то полупридурочную роль третьего лишнего и пялил на своего друга откуда-то издалека, отчего-то не произнеся ни звука — ну, или они уже освоили змеиный пиро-агентский и общались исключительно на высоких вибрациях.       Ей представилось, как молодая оперативница вынужденно улыбается, пытаясь поддержать атмосферу; чуть приоткрывает рот и тотчас же закрывает, надумывая себе собственную надоедливость и навязчивость; лейтенант Левитан ей в ответ, разумеется, как обычно вышколенно-дружелюбно и приветливо улыбается, будто бы приглашая продолжить.       Сцена из школьно-театральной постановки, не иначе.       Может, и померещилось ей, что между ними какие-то особые отношения завязываются — в конце концов, от офисных романов она была также далека, как и от романов внеофисных, и подобным интересовалась весьма слабо. Настька-то, спевшаяся с ещё одной провокаторшей, все ужи прожужжала последними сплетнями — у них, что ли, в родной деревне поживиться было нечем, кроме как перемыванием косточек, — вот и невольно все равно что-то на подкорку записалось.       Оттого всё беспокойство. — Уже поздно — я тогда, наверно, удалюсь, — с почти полувопросительной интонацией подвела итог лейтенант де Сегюр, ещё не успев подняться. — Доброй ночи, — пожелали ей в ответ, и даже что-то аналогично сухое от Виктора Марине тоже досталось.       Чуть помедлив, с лязгнувшим скрипом отодвинулся стул; послышались какие-то сдавленные извинения и затянувшиеся прощания, неловкие для всех присутствующих и нескладные по природе; если бы не выучила голос лейтенанта Левитана наизусть, не поверила бы, что этим он и ограничился — а где традиционно смущающая подводка и очередная нелепица, над которой все должны были посмеяться?       И дело уж тут было не в её мнимом отсутствии чувства юмора. Это некоторые злопыхатели себе навыдумывали, чтоб оправдать собственную бестактность.       Глухо простучали низкие каблуки. Зашуршала ткань, взвизгнула застежка, туда и обратно — и по ушам аж мурашки прошлись от глухого, несдержанного смешка. — А ты опять за своё, — никак не распространив свой комментарий, резюмировал лейтенант Литвиненко и в лазарете раздался тихий вздох.       Судя по звуку, Виктор присел рядом со своим товарищем — и, возможно, даже не присел, а попросту завалился на соседнюю койку прямо в грязных ботинках, что вызывало неистовый гнев, мигрень, пульсацию вены у виска и дикое желание ему же эти ботинки в рот и засунуть. — Не понимаю, о чём ты, — ответил лейтенант Левитан с лучезарной улыбкой и интонацией, прекрасно доказывающей то, что всё-то ему понятно. — Твоё дело, лезть не буду. Но если вспомнить третий год в унике… — …если я буду перечислять тебе все твои грешки — мне не то что года — мне и трёх не хватит. — Не путайся в семантике. Это, вообще-то, достижения.       Беззлобные подшучивания на мгновенье затихли, и кто-то из нахалов начал что-то тихо под нос насвистывать. — …скоро поправишься?       …от последовавшего за этим жеманно-картинного вздоха Любава едва не прыснула: Левитан сдобрил свою трагикомедию ещё и вымученно-сопливыми репликами в духе «что, никак без меня заснуть не сможешь?», в ответ на что получил вздыхающую и заслуженно-нецензурную «ой, бл…». — Совсем скоро поправлюсь, обещаю, — с тёплотой в голосе солгал Николай, и что-то у неё в груди от этого неприятно защемило, — как бывает, защемишь палец и ноет он потом долго и противно. — Но с чего ты так беспокоишься?       Вопрос был слегка с хитринкой: пусть Литвиненко и заботился о своем друге, Коля был полностью прав, явно намекая на то, что припираться едва ли не в первое открывшееся время для Литвиненко — нехарактерно.       Ему было свойственно выдерживать вот эту высокопарную паузу в два-три дня, словно бы заявляющую остальным о его крайней занятости и не такой уж и сильной заинтересованности — но зато после этого, будто бы компенсируя, Виктор просиживал штаны у койки больного, заметно выбиваясь за допустимые часы посещений.       Заслышав ответ, Любава от удивления даже чуть округлила глаза.       Голос был таким — ажитированным? — вдохновлённым? — или попросту чуточку нервозным, с таким характерным подрагиванием, которое люди испытывают перед важным событием или публикой, — и вообще не предзнаменовал абсолютно ничего хорошего. — Я — просто — кое-что интересное подготовил. Не только для тебя, разумеется, уж прости, я против фаворитизма, — но, в общем, вещица заслуживает внимания.       …и пауза, выдержанная после этого, была столь контрастной к тону, что плечи сами подёрнулись: что-то в ней было схожее с тем, как ребёнок, показав результаты своих трудов, ожидает одобрения родителя. — Сюрпризы от тебя обычно только неприятные, — слабо посмеявшись, искренне ответил лейтенант Левитан. — А как же тот случай, когда я к тебе на день рождения к самой полуночи всех твоих псевдотоварищей подогнал?! Знаешь, каких моральных трудов и душевных терзаний… — А-а, припоминаю, — прыснул Левитан, чем-то зашуршав, и, видимо, чуть приподнявшись в постели. — Особенно ярко всплывает в памяти, как ты мою маму за сестру старшую принял…       На смущённо-возмущённо шипение Николай отозвался каким-то двусмысленным «да ладно, ты у неё такой не первый», за которое, видимо, чуть не получил по шапке. — А сюрприз твой, случаем, — каким-то притихшим и загадочным голосом протянул Левитан, уточняя, — не связан с…       Подвисшая пауза показалась медсестре тяжёлой и какой-то неприятной, и то, что ответил Виктор, она уже толком и не расслышала.       Через пару считанных мгновений Любава едва не сверзилась со стула, в защитном порыве отклонившись назад на спинке — беззаботно открыв дверь и опираясь на пошатывающийся проём, который и так на одних соплях держался, лейтенант Литвиненко, победоносно оскалившись, состроил почти модельную позу.       Этот Колумб совсем берега попутал. — Ирод, — плюнула в него медсестра, и должен благодарен быть, что не слюной, — чистой воды. — Извините, гражданочка, — почти елейным голосом ответил Виктор, на лице которого вырисовывалось несдержанное, чрезмерное довольство.       Ну и она сдерживаться не стала: схватила плетеную карандашницу и прицельно зарядила ей негодяю прямо в морду. Несмотря на успешный уворот, лейтенант Литвиненко вернул себе более или менее человеческое и даже обиженное выражение слегка покраснейшей морды. — Ещё раз так сделаешь — одним ударом мы не обойдемся, — предупредила его Любава, гневно пропыхтев в подтверждении собственных слов, и Виктор промямлил какие-то неубедительные извинения повторно. — Не плюй в колодец, — нарочито-назидательно и уже куда более живо донеслось с койки. — Если Люба тебя терроризировать будет — от должности спасателя я отказываюсь. Считаю, полностью заслуженная и… — И ты там тоже притихни! — скомандовала медсестра, вздохнув и потерев виски. — Чего подлизываешься?       Проигнорировав неубедительные речи в духе «ох, как же горько, когда благородные порывы твоей души так неверно истолковывают», Любава вызывающе кивнула в сторону Литвиненко. — Тебе ж тоже интересно было, — все ещё обиженно пробурчал Виктор, уткнувшись взглядом в пол, и, казалось бы, назло разводя ей там своими ботинками какую-то грязищу. — Я заметил, что ты не до конца — — Витя, — почти ласково перебила его медсестра, резко поднявшись с места. — Однажды ты поймёшь, что людям не нужно постоянно демонстрировать свой ум для того, чтобы доказать, что он на самом деле есть.       «Самому себе хуже делаешь», шепнула она напоследок и прошлась к койке неугомонного пациента, воззрившегося на неё аки святая простота.       Если ещё и этот обиженку из себя строить станет — она обоим такой диагноз влепит, что потом ни одна комиссия браться от греха подальше не будет. — Время посещения окончено, — строго объявила медсестра, и Литвиненко, осыпав её не самыми благодарственными взглядами и ещё менее благодарственными комментариями себе под нос, всё-таки не стал спорить и удалился, сопровождаемый внимательным взглядом своего соседа по палатке.       Когда в лазарете наконец наступила желанная тишина, медсестра очистила сознание от лишних размышлений и утомлённо выдохнула.       Наконец-то она могла спросить то, что давно вертелось на языке. — Догадался?       Лейтенант Левитан как-то незаинтересованно скользнул по ней глазами и чуть-чуть приподнял уголки рта. — Я очень долго ждал этого момента, дорогая медсестра, — как-то подозрительно вдохновлённо начал Пиро Агент, даже чуть расправив плечи. — Наконец ваша симпатия ко мне-       Рука, угрожающе потянувшаяся к подушке, которой грозило стать орудием предумышленного убийства, прекратила словесный потоп. Вернув себе на лицо искреннюю усталость, Николай беззвучно вздохнул и повёл плечами. — Ага. Но я в порядке, Люб.       «По крайней мере, это закончится».       Не осознавая, что сжевывает нижнюю губу изнутри, Любава, помедлив, прикрыла глаза и присела на койку напротив, стряхнув с неё попутно накрошенную туда Виктором пыль. — Скажу честно и чтобы ты знал: месяц-другой — это максимум, — и Коля с тем же беспристрастно-доброжелательным ликом, что рисуют богам и святым, послушно кивнул. — Обычное моё лечение тебе не поможет, но вариант есть.       …успела, всё-таки, слегка обнадёжить, и от этого на душе только хуже и гаже, и хочется невольно руки сцепить, процарапывая ногтями по коже белесые полосы, и сердце, как каменное, с места не сдвинется, потому медсестра, разглядывая облезлые ножки койки, протараторила: — …но вариант этот тебе не понравится. Я с ним уже почти смирилась, тут об этом даже не думай — но выйдет так, что перед битвой мне сил на всех остальных может не хватить. Тогда дело худо будет. Сама я решать этот вопрос не хочу и не буду — и вот такая вот у вас эгоистка, Коленька, в веселой садиковской группе.       Встретившись с молчанием, лейтенант Октябрьская с трудом подняла взгляд и отметила, как плечи у Николая слегка подрагивают.       …от смеха. Беззвучного. — Так это ж выбор без выбора, разве нет? — Кому как, — буркнула Любава, стушевавшись.       Пиро Агент отвернулся и посмотрел куда-то в белую стену перед собой, почти не двигаясь, потом отвернулся ещё сильнее, показывая лишь затылок, приобнял себя за плечо и наконец вновь посмотрел на неё.       Улыбнулся и сказал «нет, всё точно в порядке». — И вообще, ты меня ужасно недооцениваешь! Мне и так до этого пророчили какие-то там три года — так что и всё, что ты сказала, вслух буду умножать на два, а в уме — на три. Последовательно.       С каким-то одновременно очень знакомым и одновременно чуждым выражением лица лейтенант Левитан убеждал её в ложности собственной экспертизы, — конечно, как и всегда, весьма деликатно и без всяких обвинений: что вы, дескать, госпожа-гражданка-медсестра всех сейчас перелечите, а потом и до меня руки дойдут —       и вгрызлась снова совесть, обвиняя, что деталей-то она так и не пояснила: не сказала, что придется руки-ноги лишится или что там на судьбоносной рулетке выпадет —       но признаться так и не смогла.       Пожелала хорошего вечера, послушала ещё немного комплиментов и ушла, не оборачиваясь.       …шестое чувство нашептывало, что такой роскоши, как время — у них и вовсе не будет.

༺༻༺❤︎༻༺༻

      День только-только занимался, и солнце — сонное, неповоротливое, низкое и бледное, — всё никак не могло, тужась и тужась, перебраться через темный сосновый бор; и потому в спальне стояли какие-то студёные сумерки, серой тенью сползавшие через секретер и туалетный столик.       Высокая женщина, спустив ноги с шёлковой постели, как-то лениво и неспешно приблизилась к высокому окну, с тяжелым стуком отворив дубовую створку. Студёный, морозный воздух, приветливо взвизгнув, ворвался в комнату и растрепал шторы, оставив причёску хозяйки нетронутой.       Неслышно вздохнув, женщина проплыла к глубокому, мягкому креслу, крытому серебристым штофом, — о, если бы вы только видели это кресло, вы бы позавидовали! Стоящее в самом углу комнаты, в теневой стороне, оно казалось таким же привлекательным для отдыха, какой была постель ранним утром для детишек, и, верно, если бы вы опустились в него сами — вы бы застряли в нём надолго.       В этом месте люди в целом часто застревали надолго. Проходя тщательный и строжайший отбор, они расфасовывались, как праздничные конфеты в упаковке, по местам своей службы: не любили менять одежды, прослыли молчаливыми и неразговорчивыми, как на подбор — не менялись в лице и ходили бесшумно, чтобы не тревожить государыню.       Женщина же принялась за чтение. Роман, что попал в её руки, обладал гранатово-алой обложкой с тугим корсетом, откуда прорастали рёбра скелета; как и многие другие истории, прочитанные ею, он не предвещал хорошего конца.       Иные романы казались женщины сказочными и нереалистичными, а коли вся её жизнь и так напоминала — пусть и не самую хорошую, но тоже сказку, — тешила она себя только такого рода сочинениями и в основном им же и потворствовала.       Стремясь ещё больше усладить государыню, некоторые писаки только и талдычили через каждые пять страниц про величие снежнайского духа, отчего у женщины разгоралась мигрень; такие эпизоды она пролистывала безо всякого интереса, призрак которого и так было трудно заподозрить на её непроницаемом лице.       Если бы женщина не держала глаза открытыми, её бы запросто можно было принять за ожившего мертвеца; что же, суждение не столь и несправедливое, покуда с далёких-далёких времен она чем-то похожим и стала — пусть и не столько телесно, сколь по духу…       Впрочем, прошу меня простить: этой женщине было бы скучно читать про собственные будни, как и вам наскучили бы мои длинные речи — поэтому, щёлкнув пальцами, хозяйка этой палаты призвала отдалённый шорох за дверцей, а затем и деликатное постукивание.       Дождавшись ответа, стоявший за дверью медленно её приоткрыл и неслышно захлопнул: дверь, тяжёлая и высоченная, украшенная изразцами, в три человека высотой, поддалась этому напору неохотно, но всё-таки не загромыхала.       Молоденькую девушку в платье горничной звали Гердой — впрочем, всех их тут звали одинаково, поскольку государыне не было никакого дела до того, каковым было их истинное имя. Оно утрачивало всякое значение с тех пор, как служанки пересекали порог дворца, облекались в одинаковую, безликую форму с кружевными фартушками и заплетали себе длинные, светлые косы.       Она была совсем юна: щёки раскраснелись от мороза, будто на них вылили свежую, дорогую краску — уж так этот румянец контрастировал с бледностью лица горничной, которая обыкновенно наблюдалась лишь в морге — и то уже после двух, трёх дней содержания…       Разомкнув сухие, будто бы розоватым мелом изукрашенные губы, служанка произнесла обыкновенное приветствие и извинения, а после согнулась в столь низком поклоне, что кончики её кос едва не коснулись пола.       Руки её, механически выправленные, держали серебряный поднос, и остались в таком положении ровно до того момента, пока женщина, не торопясь, забрала послание и не вернулась обратно к креслу: тогда и лишь только тогда служанка, не моргая, распрямилась.       Казалось, что её хозяйка не промолвила ни слова, но девушка всё поняла по одному лишь взгляду: изогнувшись уже в реверансе на фонтейнский манер, служанка склонила голову и покинула покои.       Свеча на горбатом столике близ кресла вспыхнула, будто устыдившись, голубым огоньком. Потухший костёр у западной стены закряхтел хворостом, и комната немедля заполнилась хвойным, пробивающим пазухи воздухом.       Безликое письмо с привычным ей оттиском не дождалось от хозяйки никакой пощады или сочувствия: небрежно вскрыв его, даже не доставая ножа, женщина убедилась в своих подозрениях, которые копила ещё с самого начала этой истории.       Впрочем, можно ли было назвать их подозрениями, коли она ни в чём их виновника и не корила? Зла на него она не держала, как особого добра и не уготовила — её преданный рыцарь производил впечатление человека честного, благородного и до какой-то одури принципиального, оттого в содержании его письма не крылось ничего удивительного.       Задумчиво приложив указательный палец, обтянутый перчаткой, к губам, женщина коротко хмыкнула. Безразлично и будто бы в полусне она прошлась взглядом по чернилам до самого конца, а после, аккуратно сложив пергамент пополам, позволила письмецу медленно соскользнуть на пол, осыпавшись снежинками пепла.       Вероятно, от неё ожидали ответа; как бы то ни было, каков был смысл в её дозволении, если этот упёртый дурень всё равно собирался поступить по-своему? В длительную и изнуряющую переписку вступать женщине не хотелось; пустые перетолки ни к чему не приведут, а переубедить подчинённого, у неё, разумеется, вышло бы, задействовав некоторые методы —       но Софья Фёдоровна уже давно приняла окончательное решение.       История, разворачивавшаяся нынче на полях Натлана, закончилась бы ровно так, как ей и предписано: в её деталях государыню не интересовало ничего, кроме Гнозиса; а он — пусть и чуть позднее — всё равно неминуемо падёт ей в протянутую руку.       Пусть и отданный другим человеком, пусть и через какое-то время — личных симпатий она ни к кому не питала уже давно, а ожидание её было столь длительным, что сущие месяцы не играли в этой истории никакой роли в сравнении с тем путём, что она уже прошла.       Но, право слово, считала она эту историю глуповатой и скучной. Некоторые донесения, ею проигнорировали, указывали на какие-то дружеские — или союзнические связи, образовавшиеся в результате этой экспедиции; точное содержание их ей было безынтересно.       Какой бы выбор ни сделал Первый из Одиннадцати, выбор этот был глупым и несчастным лишь потому, что был предписан судьбой заранее, — а она даже потрудилась ему несколько раз на то намекнуть.       Коли не послушался — так пусть и несёт на себе это бремя. Вскоре, как бы то ни было, помощь и поддержка Предвестников ей уже не пригодится.       Дело уже почти кончено. — Государыня, — тихий и глубокий голос в её сознании всё равно отдавал неприятным писком, и, поморщившись, Софья Фёдоровна изогнула губы в улыбке.       Он не оставил дурных привычек. Всем, в ком была примешана иная от человеческой кровь, было характерно мелкое коварство: в альвах она проявлялась одним путём, в домовых — иначе; те её приближенные, что хоть сколько-нибудь заслужили этот титул, исключением не стали.       Взять хотя бы того отпрыска… Семья древняя и ей не мешающая хотя бы потому, что не вмешивалась в имперское правление: им было достаточно той власти, что была отдана им по рождению и была незаслуженно прислужена, — впрочем, за то они ещё долго расплачивались…       Но вор, вор же! Во-ор, в мыслях протянула государыня, улыбнувшись. Воришка.       И так себя запятнал, и к ней полезть не постыдился. Впрочем, наказание ему уже уготовано: наказание особенно сладкое, и потому её веселящее.       А этот — вытянутые уши, будто к земле припадающие; складки глубокие морщин поперёк лба, а глазки всё бегают: сейчас сурьёзно прокашляется, загундит ту же мелодию… — Мне распорядиться, чтобы кто-то ещё отправился в Натлан?       Женщина засмеялась. Вначале — не размыкая губ и не произнося ни звука, а после — глухо, хриповато и тяжко, как смеются прокуренные госпожи в придорожных трактирах. — И зачем же?       …они, вероятно, там и полягут: десяток? два? — незначительное и пустяковое для целого государства число. Конечно же, их можно будет даже отчествовать — незначительная и пустяковая для целого государства сумма.       Что ж будет с рыцарем — не её хлопоты, лишь следствие его решений.       …низкорослый человечек перед ней поводил усами, будто бы не решаясь возразить: но что-то у него на уме вертелось, и женщине было даже известно, что именно — из последних сил пытался надумать, что бы такое сказать, чтобы как-то подтолкнуть её к другому решению; не злой он был человечишка, не мелочный, не подрастерял ещё озорной юношеской любви к окружающим, хоть по возрасту ему того не подобала.       Но и древней осторожности, пугливости поднабрался, а потому в лицо ей возразить ничего не сможет. Её благодарность за службу — терпеливое отношение к отступлениям; её милосердие — в данном времени на прощания. Проблему можно было изрешить и поскорее, послав на «выручку» уж более радетельных и ревностных сослуживцев, но с этим можно повременить.       Она не торопится. Она никуда не торопится.       Одна процедура ещё не закончена: не до конца сформировано тело то, что ей заключить в объятия хотелось давным-давно; недостаточно топлива влито. Только памяти собрала из себя и других, кого находила тогда, вдоволь — столько, что, наверное, вместе с ней и чего-то другого важного лишилась.       Вот и любит теперь истории, стремясь зияющую пустоту чем-то наполнить. Только вот история вот эта — проста и бестолкова, а оттого и лезть в неё у неё интереса нет. — Иди, — улыбаясь, отвечает Софья Фёдоровна, полуприкрыв потускневшие глаза. — Иди-иди и под ногами не мешайся. Над ответом я ещё пораздумываю.