Женская доля

***

      Со стороны казалось, что Эльза вымещает на несчастном подмерзшем кочане капусты все свое отчаяние, безденежье, безнадежность и постоянную тревогу, голод, грязь, неустроенность. В квартире после бомбардировок целой осталась только единственная комната, и та с выбитыми стеклами. Благо досок и тряпок, чтобы заткнуть щели, было в достатке. Теперь комната была и спальней, и столовой, и кухней. Считалось, что Брандтам повезло, у многих не было даже целой комнаты. Ей повезло и в том, что Ганс вернулся с фронта живым, что вообще воспринималось чудом. И Эльза никому не смела признаться, что предпочла бы мертвого мужа-героя, чем живого. Пусть лучше был бы, как «малыш Ричи», ее кровинушка Рихард, не доживший до своего шестнадцатилетия и павший за Рейх и за фюрера, будь они неладны, где-то там, на подступах к Берлину. А Ганс, от человека одно название. Нет, конечно, он, как и она, ходит на разборы завалов и за это получает талоны на еду. Не бог весть что, но от голода не умрешь. Но он весь превратился в один сплошной желудок. Все его мысли, разговоры и желания лишь об одном — поесть досыта. Он ежечасно донимает её своими разговорами. Каждое утро и каждый вечер он проверяет разбитый ею на маленьком, очищенном от завалов пятачке огородик. Там она посадила картошку, не клубнями, он бы ни за что не согласился оторвать от себя пару клубеньков, глазками. Но теперь ему казалось, что соседи подкапывают кусты и воруют его еду. Его еду, которой ему вечно не хватает, потому как все его объедают, и даже в тарелку себе Эльза кладет больше, чем ему. А ведь он знает, сколько раз она ест прямо из кастрюльки на примусе, пока готовит. И вот опять:       — Эльза, сколько раз можно пробовать капусту с картошкой? Опять мне достанется только капуста, а у меня сил нет. На работе только час камни потаскаю, и голова кругом!       Это повторялось каждый вечер с тех пор, как Ганс вернулся с фронта. К черту! Надоело! Бухнув ложку в кастрюлю и швырнув на куцый табурет фартук, Эльза выбежала на улицу. С неё хватит. Разве она не разбирает наравне со всеми груды битого щебня, все, что осталось от когда-то прекрасной столицы Третьего рейха? Разве она не работает до ряби в глазах и кровавых мозолей на руках? В раздражении она шла, не разбирая дороги. Хоть куда, только подальше от опостылевшего дома и мужа. Да и от того и другого остались лишь жалкие развалины.

***

      — Тоня, ну постой. Ну куда ты, галашная? Антонина, — его руки крепко перехватили её запястья. Наверняка следы останутся, но ей всё равно.       — Руки уберите, товарищ майор. Я вам уже не походно-полевая жена, так что нечего меня лапать. Скоро вы к вашей дражайшей супруге пожалуете, пора манеры вспоминать, уже не на фронте.       Он сразу сник, отпустил. Присел на невесть откуда взявшийся здесь стул с гнутыми ножками. Ей показалось, что в эту минуту он постарел на добрый десяток лет. Костя, Костенька. Сколько фронтовых дорог с тобой пройдено, сколько пережито. А когда тебя раненого, считай, без наркоза самой оперировать пришлось. Тогда ни рука не дрогнула, ни слезинка не капнула. А сейчас. Дура дурой ты, Тонька. А ещё капитан медицинской службы. Ведь всегда знала, что женат, что двое ребят вместе с женой в Москве кормильца ждут. А до последнего надеялась. На что только? Ведь и сама не могла бы супротив детей пойти и семью разрушить. Когда пришла бумага о его переводе, думала, до последней минуточки с ним будет. Не смогла. Как узнала, что уезжает, будто стена выросла. И без него больно, а с ним ещё больнее. Если бы хоть ребеночка могла бы от него родить. Такого же кряжистого, с лихим вихром каштановых волос. Ваньку, Ивана Константиновича. Только вот похоронена её возможность выносить и родить в Мазовецких болотах ещё в сорок четвёртом.       Закусив до крови нижнюю губу, Антонина выскочила на улицу, оставив его на этом нелепом стуле.       Выскочила и чуть не сбила какую-то женщину. Пригляделась — местная. Растянутая кофта, коричневая юбка, ботики. Впалые щеки и лихорадочный блеск в глазах. Недоедает. Хотя какое ей дело до этой берлинской женщины? Просто прохожая. Антонина обошла её, но вдруг оглянулась. Та так и продолжала стоять, не шелохнувшись, будто всматриваясь и одновременно не видя. Смеркалось.       — Иди за мной, — неожиданно для себя приказала Антонина. Эльза пошла следом. Такое бывало. Особенно среди солдат мужчин. Среди девочек помоложе они искали того утешения, что обычно мужчины ищут у женщин. Поговаривали, что многие так, если и не устроились в жизни, хотя бы перестали голодать. Среди таких, как она, искали уборщиц или прачек. Эльза решила, что если ей дадут за работу кусок хлеба или пару ложек сахарина, она ни за что не принесёт их домой. Съест прямо так, уж кружку кипятка в придачу ей не пожалеют.

***

      Было далеко за полночь. На столе стоял неказистый солдатский паёк и небольшой шкалик с медицинским спиртом, разлитым по маленьким, цвета бутылочного стекла мензуркам. Две женщины изливали друг другу своё горе. Каждая на своём языке. И одна понимала другую, хотя Антонина не знала немецкого, а Эльза русского. Да и не нужно было им это знание. Достаточно было того, что обе знали, что бремя мужчин — разбрасывать камни, а доля женщин — их собирать.