Масло и вода или всё-таки любовь?

Удар прикладом выбивает из неё весь воздух, а вместе с ним и остатки всяких сил. Ноги перестают держать. Она съёживается под этим взглядом. В нём арктический лёд. Разящая пуля. Смертельный холод. Слёзы катятся сами. Больше нечему их держать. Силуэт той, кого она целовала всего каких-то несколько часов назад размывается в солёной жидкости. Последний родной человек уходит. Уходит и оставляет за собой ещё одну невосполнимую пустоту. Вай это понимает. Понимает, когда выбивает дурь из отребья на арене. Понимает, когда захлёбывается в море алкоголя за барной стойкой. Понимает, когда просыпается с похмелья и блюёт прямо в мелкую раковину перед безнадёжно засранным зеркалом. Понимает, когда везде чувствует её запах, видит силуэт, большие блестящие синие глаза. Понимает, когда чувствует неистовую ярость, глядя на фамильный герб. Хочется сорвать их все, собрать в кучу, полить керосином и поджечь у неё на глазах. Понимает, когда мажет лицо мазутом. И хрен ты его смоешь. Зато на нём не видно слёз. Она смотрит на себя каждое утро и понимает, что походит на мертвеца. Запойную дрянь. Ещё одну мерзость, которую породил Нижний Город. У неё больше никого нет. Семьи. Близких людей. Их нет. Все, ради кого она держалась на ногах все эти годы, ушли. Она потеряла Пау-Пау, мысль о которой держала на плаву все годы в Тихом Омуте. Она потеряла свою Кейтлин. Доказательство того, что два разных мира могут уживаться друг с другом. Своего человека. То последнее родное она потеряла по собственной глупости. Костяшки со всей дури впечатываются в бетон. В ней течёт кровь террористки. Но разве она отвечает за поступки Джинкс? Отвечает. Ведь она виновата в том, что сестра стала такой. Если бы только она не накричала на неё в тот день… Нет, ещё раньше. Лучше бы они не шли на то ограбление. Жил бы себе дальше чёртов пилтошка со своими шестернями, да и сгнил. На здоровье. Плевать. Глупо жалеть о прошлом, когда его нельзя изменить. Ещё удар. Люди Верхнего Города не будут воспринимать жителей Нижнего иначе, чем грязь под ногами. Они все гниды для пилтоверцев. Ещё один. Вай ведь доверяла ей. Она доверяла чёртовой Кейтлин, мать её за ногу, Кирамман. Верила в то, что она видит в ней больше, чем заключённую 516. Больше, чем безликое подобие человека из Зауна. Повелась на обещание не меняться. И получила за это удар под дых. Масло и вода. Третьего не дано. Она была права. Она со всей силы бьёт ногой в стену и орёт. Орёт так, что завтра точно будет ходить без голоса. Долго и надрывно. Сейчас прибежит грёбаный сосед-алкаш и будет кричать, чтоб та угомонилась. Она пропишет ему окровавленной рукой по лицу и оставит лежать на лестнице. Каждый день бесконечен, но вместе с тем всё кажется каким-то чёртовым водоворотом. Меняются только противники на ринге и пьяные в хлам рожи на танцполе. Ей хочется пробить рёбра и выдрать ноющее сердце с мясом. Ей постоянно кажется, что скоро она будет блевать не алкоголем, а мазутом, в котором испачкана по локоть. Она не помнит в какой момент с ринга начала уходить побитой и с тупым пониманием того, что её переиграли. Она помнит, как врезала по лицу косомордому дрыщу в толпе, который осмелился к ней подойти и обнажить в улыбке до тошноты кривые зубы. В её мыслях это была Кейтлин. С чертовски блестящей и завораживающей улыбкой. С милой щербинкой. Единственного друга-собутыльника, который до мурашек был похож на Вандера, она оттолкнула. Она сама со всем справится. Ей никто не нужен. И жалости она не заслужила. В одно утро с пропоя она видит Кейтлин. Вай не хочет бить. Она тянет руку к её лицу, заглядывает в синие глаза. Всё ещё хочется защищать её. Вай понимает, что стоит Кейтлин поманить пальчиком — она прибежит. Пусть не сразу, но схватится за любую возможность видеть её. Смотреть на неё. И если что-то случится — она будет переживать за неё и сделает всё, чтобы огородить. Она видит Джинкс. В этот раз она вполне серьёзна с тем, чтобы просто взять и убить её. Ты моё проклятье.