Мерцающее эхо

— Анаксагор! — рык Мидея проносится по залам эхом, прежде чем на него отвечают невнятным мычанием откуда-то из личных купален принца. Этот факт заставляет мужчину немного успокоиться и бесшумно броситься в нужную сторону — правильное поведение омеги проливается на вздыбленные нервы маслом, а учитывая, что Анакса провел за решеткой больше шести месяцев, прежде чем Аглая сменила гнев на милость и позволила вернуться из заточения, им предстояло многое наверстать. Видеть своего ведомого в купальнях на привычном месте, в привычном положении и с книгой — услада для глаз. Зрелище вытянувшегося в воде грациозного нагого тела не портит даже присутствие Фаэнона — второй альфа занят тем, что разбирает перепутаные волосы освобожденного из заключения омеги, вслух сокрушаясь, что тот совсем себя запустил. Мидей складывает руки на груди, слушая, как равнодушно огрызается его живая драгоценность, характером напоминающая стилет, а не учёного, и думает, как же пусто было в его постели в эти полгода — даже поругаться не с кем. Не Фаэнона же потом заламывать под себя для примирения? — Твое беспокойство о моих волосах, с учётом истории о том, как ты остался без своей гривы, смехотворно, — очередная страничка перелистывается тонким пальцем, который хочется поцеловать и прикусить. Фаэнон скулит, как щенок, которым и является, и дуется, когда на него не обращают внимания. Анакса не любит свитки — использует, конечно, но свои записи предпочитает вести на коротких табличках, сшитых между собой. Основу делает сам, говорил, научил кто-то. В купальнях с ними, безусловно, удобнее располагаться — все они пробовали подобное хоть раз, тратя время на копирование любимого свитка. Мидей не скрывает улыбку, наблюдая из тени, как его любовники возятся в воде, и на душе у него неожиданно становится легче. Он находит взглядом свободный лежак, намеренный сложить свои вещи на него и намекнуть непрозрачно, что спят они сегодня вместе — и не только спят. Возвращение аманта в их с побратимом постель — не последнее событие, учитывая, как взъярилась на какую-то глупость одна полубогиня. А потом Анакса перебрасывает мокрую гриву через другое плечо, выставляя на свет больше своего искусительного тела, заставляя оставшегося без работы Фаэнона заворчать по-новой — и у Мидея кровь воспламеняется в жилах. Тело Анаксы испещрено тонкими следами-шрамами от золотых нитей. Аглая явно не один день потратила на пытки, прежде чем убедилась, что заключенный омега — всего лишь Анаксагор Глупый, увлекающийся учёный, создавший амброзию, а не бедствие в медовом теле, соблазнившее Спасителя и наследного принца каструм Кремноса ради каких-то мутных целей. Среди златиусов омег было не так, чтобы много, и способность контролировать двух воинов, наиболее мощных и потенциально подошедших к исполнениям своих пророчеств, никогда не давала ткачихе покоя. Неудивительно, что заключение затянулось — швее требовалось постараться, чтобы скрыть случившееся от двух альф заключеного гения: иначе бы Охема могла пасть вовсе не из-за Никадора. Да и они подчинялись бы планам хранительницы города совсем не так охотно, как когда каждое отбитое наступление приближало миг возвращения к ним возлюбленного. Несмотря на то, что кровь застилает взор, Мидей раздевается негромко. И идёт негромко, вступая в горячую воду во всем своем великолепном бесстыдстве без единого всплеска. И на колени у тела лежащего на животе Анаксы, повернувшего к нему голову, он опускается бесшумно. Касается чужой щеки пальцем, гладит большим губы, принимая еле ощутимый поцелуй в мозолистую подушечку. Склоняется сам, низко, как царские особы не склоняются, чтобы поцеловать шрам своей метки на бледном плече, а потом целует спину, проводя долгую дорожку мокрых следов и облизываний бледных линий. Прикусывает пару раз, раня клыками, чтобы перебить дух темницы, въевшийся в кожу. Это — его нежность к нему, его безграничное уважение и почтение. Коленопреклонения не дождутся боги, не добьётся Фаэнон в сражении, не получит Аглая, но Анакса — его ведомый, его почти принц-консорт. Мидеймос никогда не станет правителем, но все, о чем он сожалеет из-за этого — это недостаточное почтение к тому, чье тело он оскверняет следами своих пальцев каждую ночь, сплетаясь на ложе, когда Анакса принимает их — то по одному, а то и вдвоем, трепеща меж ними от удовольствия и боли. — С возвращением, мое сердце, — приветствует Мидей дрогнувшего мужчину, и тот выдыхает, отбросив книгу за край купальни, чтобы прижаться щекой к его колену, уложив на него голову. — Я вернулся, мой принц, — негромко отзывается Анаксагор эхом их привычного приветствия, и только Мидей видит, как из-под века утраченного глаза в воды купальни скатывается единственная золотая слеза.