Мерцающее эхо

Аглая решает дело неожиданно быстро и изящно: свободный омега защищал честь и достоинство от альфы, проявившего гостеприимство в корыстных целях. Сплетники разносят этот слух, и останься тело упокоившегося там же, где лежало, прохожие случайно пнули бы его, споткнувшись, десятки раз. Счастливые соседи перемывают кости «умному юноше» и «грешному развратнику», и если мир за небесами существует, то златиусов терзают сомнения, что пороков нет и там — больно уж одинаково радуются люди чужим горестям. Юношу зовут Анакса, он — беженец, беглый раб обезумевших богов — Мидей никогда не назвал бы себя так, хотя был принцем целого народа таких беглецов. Но Анакса учили кротости и покорности судьбе — потому что омега. В Охеме свободные омеги были во власти семьи, потом — в руках мужа. У Анакса не было ни первого, ни второго, и как и у всех героев пророчеств, с непоказной кротостью у него тоже было своеобразно: одну судьбу он выстроил своим побегом, другую судьбу переломил, не дав себя убить и забрав жизнь взамен. Хорошая омега не могла позволить себе своеволия, но Анакса рос в других правилах, в другом полисе, под рукой иного титана, создавшего мир далёкий от утопии творения Кефала. Мидей всецело это одобрял, чуя непокорную сущность под стать себе. Самое смешное, что специализацией Анакса по жизни оказались пророчества и их опровержение, опровержение самой веры. Анакса — богохульник по любым меркам, его учения запретны — Мидею удалось раскопать кое-что самому, задавая правильные вопросы правильным людям. Аглая тоже делится с ним скупыми фактами чужой жизни, изначально пошедшей не так, как хотелось бы, и тем, что молодой господин, образованный и такой красивый, своему предназначению вообще не рад. И что кое о чем он умолчал, даже опутанный её нитями, предпочитая откровенности — смерть. С каждым новым словом Мидея все сильнее охватывает чувство, что этот юноша был создан для него. Даже если он был рабом, даже если он служил как раб и имел над собой господина — Мидей все равно не цепляется за нужду династического брака. Потому что теперь королевских семей не существует, и память о его высоком происхождении — дань вежливости, принятой в Охеме. В каструм Кремносе Мидей уже вводил бы омегу в свое крыло дворца, воспевая его неистовый нрав. Анакса хочет покоя — и чтобы ему не мешали читать, исследовать, изобретать, думать. Аглая обещала найти ему достойное оружие, но Мидей мог поставить на кон собственную жизнь, что едва юноша освоится — он соберёт свое оружие сам. Такие как он не машут мечом и не пробивают себе путь собственным телом. Они созидают — даже если созидаемое будет отнимать жизни десятками. Закрепившись, этот юноша убьет собственных врагов, как виноград душит всякое растение, что препятствует его росту. Боги, они будут идеальной парой. Осталось лишь сделать все по уму — и не спугнуть измученного шумихой ученого. И Мидей проводит несколько суток, поднимая в памяти правила королевских ухаживаний, придирчиво размышляя о первом даре, который он поднесет, прося разрешения на начало действий, когда перебирание свитков в разделе традиций городов-крепостей за пределами Охемы дарит ему уникальную возможность наблюдать, как со своими обязанностями сопровождающего справляется Фаэнон. К мгновенному раздражению Мидея — не так плохо, как ему хотелось бы. Златиус проводит их нового боевого брата в библиотеку, следуя болтливой улыбчивой тенью. Нормальное состояние Фаэнона, Мидей из раза в раз желает притушить это ослепительное сияние, отправив источник в бессознательность на пару суток. Сейчас он видит короткие взгляды омеги, общую расслабленноть поз и с растущим напряжением, граничащим с раздражением, подмечает маленькие доверительные жесты между ними. Фаэнон нравится этому омеге. Как друг, как человек, как альфа — нравится. Мидей едва может себя контролировать, когда его пронзают сокрушительной силы осознание, гнев, растерянность и страх. Его, бессмертного, не боящегося ран, смеющегося в лицо богам — и терзают такие незнакомые прежде чувства. — Мидей! — Фаэнон явно замечает неладное, раз находит затаившегося воителя — значит, силу Мидей не удержал. Он дергает верхней губой, когда другой альфа бросается к нему, перескакивая скамьи — на лице почти оскал, должный предупредить, но Фаэнон плюет на бессловесные предупреждения — касается закаменевшего плеча, дергает за напряженную руку, вытаскивая из кресла, сгребая в объятия, и сжимает так, будто нашёл у Мидея несколько лишних ребер. Чужая сила окутывает прохладой, пронизывает пылающий разум, смывая ослепляющую жажду крови. Мидей выдыхает что-то слишком близкое к настоящему огню в чужое плечо — Фаэнон даже не морщится, когда у него нагревается наплечник, а принц уже находит взглядом оставленного в одиночестве омегу, настороженно глядящего на них, готового в любой момент прытко сбежать из зала, как предпочли сделать это другие посетители, и вновь отводит глаза. — Мы одни? — от длительного молчания голос Мидея сделался ниже, чем обычного. Фаэнон тут же пронзительно оглядывается, ноздри трепещут — вынюхивает свидетелей случившегося. Анакса под парой горящих взоров вздрагивает — неосознанно вновь посмотревший на него принц отводит взгляд, ругает себя мысленно, представляя, как опозорился перед ними обоими. Потерял контроль над собой, потому что оказался не готов проиграть. Как слабак, сопляк и бездарь. А ведь он не слаб. И вопреки авторитарному характеру, если дело касалось чужого выбора — Мидей не был настолько тираном, чтобы лишать права выбирать самостоятельно. В любви — как на войне, пока это не значит казнить за отказ. Он же не его бог и не его отец, чтобы право выбора колебалось между альфой и мучительной смертью. — Здесь только мы с Анаксагором, — в конце концов кивает Фаэнон, а Мидей едва сдерживает лицо услышав это «мы с Анаксогором.» И тут же одергивает себя — ни один из них ему ничего не должен. Боги, да они даже не представлены лично! Мидей доносит этот прискорбный факт до друга, и тот живо исправляет ситуацию, сопровождая процесс обычной своей безостановочной болтовней. Мидей пару раз хлопает по лопатке вцепившегося в него как для борьбы Фаэнона, выпрямляется и обменивается с подошедшим омегой приветствиями. Тот все еще насторожен, но привычного по чужим лицам страха нет — утешает слабо, но Мидей почему-то рад. — Мидей, — приветственно кивает мужчина, и рассматривает глазную повязку, скрывающую не только глаз, но и идущий через него порез. — Мидеймос! — радостно встревает Фаэнон, и закативший глаза на его самоуправство принц садится обратно в свое кресло. — Анакса, — касается собственной груди омега, и переводит смешливый взгляд на Фаэнона. Тот не заставляет себя долго ждать: — Анаксагор! — Мидей скрещивает руки на груди, глядя на этот спектакль, а Фаэнон смеется, глядя на него, и подбивает Анакса «поддразнить этого сурового господина вместе с ним.» Так вот, как на самом деле его зовут. Анаксагор — господин собрания. Как человек с таким именем может представляясь говорить о рабстве, Мидей понимает все хуже. Возможно, это ирония и аллюзия на положение человечества в этой войне. Возможно, Мидей просто не дорос до омеги, который почти наверняка многократно умнее, чем он сам. — Пожалуй, я вернусь в свою купальню, — Фаэнон едва замолкает, начав рассказывать про какую-то забавную переделку, случившуюся с ним сегодня, когда негромкий голос обрывает само эхо слов. Мидей, впервые слышащий, как омега говорит фразу длиннее одного слова, ценит это, пытаясь решить, нравится ли ему этот голос, и вскидывает голову, когда к нему обращаются: — Мешать наследному принцу каструм Кремноса размышлять — даже сама идея кажется кощунственной, — шпилька говорит, что он отлично знает, кого видит перед собой, а заодно — вторым смыслом эта шпилька поддевает и Фаэнона. Ответ вырывается раньше, чем Мидей понимает, что именно говорит: — Говорят Анаксагор Глупый умен настолько, что способен лишить божеств их последователей, опровергая веру. Боюсь, это мне неуместно оставаться там, где собрался скоротать время сей учёный муж. Позабавленный Фаэнон ухмыляется, как собака, и садится в соседнее кресло, подпирая щеку кулаком. В единственном глазе Анакса мерцает очень многое — тот явно способен выбрать, каким будет его ответ, и тот будет продуманным с самого начала. Но он говорит всего лишь: — Я польщен, что столь неординарная личность, как его высочество Мидеймос, слышал обо мне. Это… хороший ответ. Ни одного бранного слова, выверенная интонация, — а сколько смыслов. И когда Анакса садится в последнее кресло, передумав уходить, Мидей чувствует удовлетворение. Следующую тему он предлагает сам. Они болтают о разных вещах, и альфе приходится впервые за многие годы вспомнить, что он больше, чем тупой воин. Что он принц, что его учили — Анакса заставляет его думать не только о войне, но и о мире, как и положено хорошему правителю. Заставляет его быть лучше. Такому уму придется соответствовать — неудивительно, что его избрали. Удивительно, что альфа в городе смел думать, что достоин делить с этой драгоценностью ложе — этим вечером Мидеймос не уверен, что и сам этого достоин. Они спорят и обсуждают обычаи разных городов и божеств до поздней ночи, Анакса бесстыже высмеивает порядки иных титанов, оправдывая славу богохульника. Прерваться приходится в тот момент, когда Фаэнон, уснувший в кресле, начинает всхрапывать совсем уж откровенно, устав следить за их общением, как за борьбой на арене. Приходится растолкать его — и в сердцах дать подзатыльник, что посмел уснуть и все испортить. Покаянный, Фаэнон вызывается сопроводить омегу в столь поздний час, но Мидей ждёт его возвращения на развилке, и успокаивается, только когда замечает, что и Фаэнон вернулся в свои комнаты, а не ночует в чужих. Оказавшись в собственных покоях, Мидей впервые думает о том, что эта кровать слишком велика для него одного. И что может быть, у него все-таки есть надежда понравиться. В груди разгорается робкое пламя, и сквозь мысли о необходимости поднять пару пластов своих знаний, чтобы не опозориться при следующей встрече, пробивается удовлетворение. Анакса — сокровище, достойное права победить предначертанного ему титана. А Фаэнон — хороший друг. Но Мидей скорее откусит себе язык, чем скажет об этом вслух.