Мерцающее эхо

Есть нечто страшно ироничное в том, чтобы быть объектом симпатии особы, в которую влюблен человек, в которого влюблен ты. Любовные треугольники никогда не бывают счастливыми для всех в них включенных, в их же случае, пока результатом в принципе становились одни страдания. Его, Мидея и Анакса, страдания. Фаэнон не силен в изящной словесности, но изначально кривая фигура речи о симпатиях и влюбленностях с некоторых пор доходчиво объясняла уродство ситуации, в которой он оказался. Для человека, которому напророчили спасение мира, он явно излишне старательно закапывался в проблемы личного характера. Возможно, он просто являлся скрытым мазохистом. Это бы многое объяснило, пусть и не принеся облегчения. Если подумать, он никогда и не скрывался — с первой встречи Мидей покорил сердце странника, вынужденного по жизни идти с костылем в виде пророчества. Поэтому он бешено радовался встречам, задавал вопросы, сближался всеми способами, ощущая себя последователем Загрея, крадущим не кошельки, а драгоценную информацию о любимом. Жадный до каждой крохи знаний, он скрупулезно анализировал, подслушивал, выкупал истории о принце, и влюблялся, влюблялся, влюблялся. Быть близко, иметь право коснуться — и сдерживать себя, чтобы никто ничего не понял, не увидел в ослепительном образе Спасителя изъян. Неуклонно бегущее вперед время не давало облегчения: любовь с первого взгляда пьянила, как амброзия. Он неделями ходил по Охеме без вина дурной, ловил по правую руку отблески с золотых доспехов, если случалось, и горячо благодарил Мнестию за дар. То, что влюбиться случилось в альфу, его не волновало в принципе. Янусополис заставляет его сердце сладко ныть — постоянная ночь вокруг сбивает чувство времени, ему кажется, что переход от лагеря к лагерю тянется вечность. Отпрыски титана тоже не доставляют удовольствия — пусть они не слишком-то умны, пусть их можно перехитрить, но людей за его спиной — много, и раз через раз неизбежно приходится начинать сражение, на звуки которого реагируют и другие противники, стягиваясь к месту схватки. Обрушившиеся мосты, проваливающиеся под ногами дороги, колонны выше роста, которые приходится обходить, рискуя угробить беженцев — Фаэнон терпит, терпит, терпит, стискивая зубы, а сам думает: «Решился ли Мидей начать наступление, дал ли он понять Анаксу о желании начать ухаживания, продвинулись ли их отношения за время моего отсутствия?» Мидей на удивление терпеливо следил за тем, как омега не дает к себе подступиться, а Фаэнон не менее терпеливо снова и снова помогал принцу столкнуться с вертким ученым Рощи — златиуса не отвращало желание альфы образовать нормальную пару, даже если на собственных влажных мечтах это должно было вскоре поставить траурный обелиск. В конце концов, продолжать любить и пожирать взглядами самые прекрасные доспехи Амфореуса ему никто не мог помешать, и Фаэнон как-то так и планировал жить — безрадостно, но верно. Однако к досаде обоих альф, Анаксагор снова и снова выбирал смотреть на Фаэнона, а не на принца, даже если от зрелища, как неожиданно осторожно Мидей старается сблизиться с капризом своего сердца, у Фаэнона болели зубы и противно тянуло в груди. Иногда он сердито думал, что Анакса, вертящий хвостом перед альфой, который в него влюблен, но ищущий общества альфы, который заинтересован в нем поскольку постольку, похож на плод раздора: портить отношения с потенциальным нареченным своего возлюбленного Фаэнону было не с руки, но Мидея едва ли сдерживало хоть что-то, и иногда златиус видел, как опасно к черте невозврата принц подходит. В некоторые дни, когда Анакса совсем уж бесстыдно поворачивался к робко тянущимся ладоням спиной и будто бы между делом шел в другую сторону, Фаэнону страшно было показываться Мидею на глаза. Лев всегда готов драться за свою царицу, но драться было не с кем: Фаэнон не скрывал, что он просто дворняга, которая тянется совсем не к омеге, а переборчивый кошак Анаксагор по непонятной причине совсем не торопился пристраивать зад на потенциальный трон. То ли боялся суровых порядков Кремноса, про который мало что было известно достоверно, то ли не считал принца хорошим выбором — опять же, слухи о характере Мидеймоса человека с ним незнакомого должны были отвратить. Проблема была в том, что Анакса больше не был незнакомцем, и Фаэнон видел, как иногда омега увлекается принцем. Но будто одергивая себя, спустя день перерыва он снова был учтив и прятал глаза. Его тон истекал отравленной вежливостью, и сделавший шаг вперед Мидей делал два шага назад, уважая чужое нежелание и боясь окончательного отказа. В такие моменты Фаэнон все глубже убеждался, что у принца никогда не было партнёра, и от этого становилось сладко до боли: все эти танцы дразнили не только принца и «изнеженного» ученого, но и одного Спасителя, заставляя терять терпение. Остаток терпения закончился спустя четыре дня в Янусополисе. По ощущениям переход отнял год жизни, но главное потрясение Фаэнон испытал на подходе к городу: пока они крались по руинам храмов, Мидеймос завалил путь в Охему трупами. Люди рыдали от страха, проходя между сваленными телами отпрысков титана. Фаэнон думал, что ситуация в Янусополисе жуткая? Он ошибся: ситуация была ужасающая и вовсе не в Янусополисе, а вполне себе на границе освещаемой Кефалом Охемы. Мидей встретился в конце пути, покрытый кровью с головы до ног; запах свободного альфы пропитался вонью горя и нужды. Мидей не мог стоять прямо и ходить ровно, но излучал такое величие и гордость, что беженцы упали в земных поклонах. — Куда смотрела Аглаечка? — Трибби бросилась вперёд, но в последний миг замерла, не решаясь нарушать хрупкое подобие контроля над собой. Если альфа бросится… — Бедный Мидейчик… Фаэнон не мог понять двух вещей: почему принц сражается в одиночестве и почему его никто не одернул вернуться хотя бы на ночь? Кто сошёл с ума в проклятой Охеме и дал одному человеку оттягивать на себя орды отпрысков Никадора из Янусополиса? Куда подевались все омеги полиса, отряд Кремноса, верные слуги принца, в конце концов? Ответы он узнает уже после, а в тот миг ему не остается никакого выбора, кроме как попытаться заманить альфу в город, избежав при этом разрушений. Но Мидей все решает раньше. Можно быть сколько угодно бессмертным, но если пределы тела бесконечны, всегда есть пределы духа. — Фаэнон, сволочь… — гудящим от долгого молчания голосом говорит Мидеймос. Фаэнон крепче сжимает меч… А потом отбрасывает его мучительно долго, когда Мидей вдруг закатывает глаза и оседает, тяжело упав на колени. Удариться сильнее Фаэнон ему не позволяет; тело действует быстрее разума, когда он ловит альфу поперек пояса, крякнув под негаданной тяжестью от натуги. Как Мидей вообще ходит в своей броне становится интересно. Нести мужское тело в доспехе в Охему приходится забросив то себе на плечи, по всем правилам приличий. Узнай Мидей, что его несли на руках, как девицу — Фаэнон будет долго лечить сломанные кости, даже если ношение альфы как невесты станет самым счастливым событием в его жизни. Трибби поджимает губы, хмуря бровки, важно шагая рядом — бездействие Аглаи более чем обескураживающе. В Мраморном дворце Фаэнон извиняется и покидает полубогиню — мало ему собственной усталости, еще и принца полагается вернуть в его покои. Доложиться он успеет после, а вот Мидею следует отдыхать не вниз головой уж точно. Трибби понимающе кивает и легко отпускает его на все четыре стороны, и Фаэнон держит путь в личные купальни Мидеймоса. В комнатах его встречает удушливый запах разгоряченного альфы, говорящий прямо, что хозяин свои комнаты посещал; дюжина трепещущих как цыплята служанок, выдыхающие с облегчением при их появлении — и все имевшиеся наборы доспехов принца, очищенные и натертые, но разложенные так, что быстро становится ясно: за ними ухаживали, однако действительно уход этим вещам окажет разве что оружейник. — Принесите нам, во что переодеться, перестелите кровать, заберите в стирку наши вещи — и можете отдохнуть, я сам с ним побуду, — вздыхает Фаэнон, понимая, что отдыха не предвидится. Стражи, при их появлении потянувшиеся забрать его ношу, отступают к стенам — эти не такие безмолвные, как те, которых приставили к его покоям, и не такие почтительные. Они внимательно смотрят за каждым его шагом, держа запахи изо всех сил, чтобы не потревожить измотанного предводителя. Люди Кремноса чудовищно преданы своему правителю, и им плевать, есть ли у него корона или трон, на который надо воссесть. Управляться со слугами Фаэнон научился благодаря Мидею, и очень рад, что собственно хранители и хранительницы этих комнат столь благоразумны — или запуганы сверх меры, — не решаясь слова сказать против. Без лишних взглядов и слов, девушки и юноши принимаются за порученные дела. Самые сообразительные догадываются притащить перевязку, когда стащивший собственные ремни с ножнами Фаэнон обнаруживает изрядные синяки там, где изделие натирало потное тело. Двойка стражей несет золотые тазы с теплой водой — на Мидее ран не будет, даже если его вбить в стену, и оценка масштабов наступления останется лишь в бесконечном числе трупов на тайной тропе, однако пот, грязь и чужая кровь на нем остаются как и на всех остальных. Фаэнон лично и очень бережно раздевает не приходящего в себя альфу и тщательно обтирает его вместе с ещё одной девушкой, избегая опасных зон, от любых манипуляций с которыми каждый альфа придет в себя совсем не в добром расположении духа. Вопреки румянцу на скулах, служанка остается рядом, выполняя свои обязанности. Запах нуждающегося альфы мучает ее, это видно, но она удаляется лишь тогда, когда Фаэнон отпускает. Омега, не совместимая с альфой, но работающая на него — должно быть, Мидей платит ей за троих. Или же она просто так же влюблена в принца, как и многие другие, выбирая оставаться с ним вопреки отсутствию всех шансов. Фаэнон был с ней в одной лодке. Ключевое здесь слово — «был». Чтобы измотать Мидея до бессознательности, сколько же надо было сражаться? Фаэнон понимает, что не может оценить чужую усталость, и поднимается, начиная обтирать себя, взглядом прося приблизиться к нему одного из стражей. Стража, что примечательно, являющегося омегой. Подойдя тот с готовностью берет еще один кусок грубой ткани и с позволения златиуса заходит за спину. — Сколько принц торчал за стенами? — Фаэнон стискивает зубы, когда с совершенно не омежьей силой страж счищает грязь с его спины, снимая, похоже, заодно и кожу. Тот откликается весьма охотно: — Столько же, сколько вас не было в Охеме, господин Фаэнон — полные четверо суток. — А сколько у него идет гон? — Фаэнону хочется понимать, с чем он столкнется, как только альфа очнется. Ответ заставляет его замереть: — Трое с половиной суток, господин Фаэнон — с тех пор, как он принес в Охему того златиуса, Анаксу. Фаэнон морщит лоб и бросает на неглубоко дышащего альфу долгий взгляд. «Принес», значит. Тот факт, что стражи не слишком любезничают с Анаксой и не зовут его господином, он отмечает тоже — кажется, попытки Мидея ухаживать за свободным гражданином Охемы и результаты ухаживаний стражу принца не радуют. Надо думать, они не слишком-то поощряют ослиное упрямство Мидея и избирательную слепоту изгнанника Рощи — радеющих за счастливое будущее принца Мидеймоса на самом деле целая нация, сейчас талантливо растворившаяся среди жителей Охемы, так что можно считать, у каждой стены есть не только пара ушей, но и минимум две пары глаз. — Анакса был ранен? — Фаэнон возобновляет обтирания, но от сварливого ответа стража снова замирает: — У этого омеги, недостойного даже взгляда нашего господина, началась течка прямо во время схватки с отпрысками титана; мы наблюдали, как он безостановочно лез под руку Его Высочеству, а потом его подлое тело предало его прямо рядом с нашим господином и ему пришлось отбросить весь прогресс, чтобы вернуться в Охему. Он даже позаботился, чтобы его доверенная служанка присмотрела за этим неразумным златиусом, а теперь тот смеет ходить туда-сюда и спрашивать, вернулся ли принц или господин Фаэнон, — обида стражи за командира становится все более очевидной, а страдания принца — все более прозрачными, если знаешь, как заглянуть за фасад гордости. Фаэнона обескураживает только одно: вопреки тому, что он не давал связи возникнуть, течка Анаксы началась тогда же, когда должен был начаться гон самого Фаэнона, не используй тот подавители, и это спровоцировало гон Мидеймоса — цепная реакция говорила сама за себя, они отлично должны были подходить друг другу все трое. Невразумительный план в его голове принял вполне определенные очертания, стоило ему подумать об этом. — Когда вы так восхваляете меня и так относитесь к Анаксагору, я начинаю думать, что в Кремносе в отличие от Охемы приняты отношения между альфами, и связи между альфами и омегами там совершенно не в почете, — легкомысленно посмеивается Фаэнон, заполняя возникшую тишину болтовней ради самой болтовни, и вздрагивает, когда сбоку неожиданно раздается: — Ты недалек от истины, Спаситель. — Господин! — вся набившаяся в комнату стража до последнего воина вскидывается в облегчении и падает на одно колено перед постелью. От этих людей веет счастьем видеть своего принца в сознании. Фаэнон не может припомнить другого полиса, кроме каструм Кремноса, где королевская семья вообще существовала бы и была бы центром культа почитания наравне с божеством, а иногда и выше божества. Он поворачивается достаточно медленно, чтобы поберечь уставшее тело, и едва не вздрагивает, когда завершает движение: видеть Мидея так близко, в сознании и без доспехов… ошеломительно. Его лицо расцвело румянцем от жара гона, бушующего в его теле, кожа покрылась испариной, пот сбежал каплями по рельефному животу. Тончайший белый лен сжатого в руках покрывала не в силах скрыть его возбуждения, а его запах без малейшей примеси крови и излишних вкраплений вроде боли и гнева имеет чарующую густоту — Фаэнону на миг кажется, что его рот полон сладчайшего дикого винограда, и терпкий сок вот-вот стечет в горло, так и не превратившись в вино. Мидею не нужно даже говорить, чтобы их оставили вдвоем. Стража торжественно салютует, строится и уходит за двери, тщательно закрыв их за собой и не допуская служанок. Внутри комнаты остается лишь караульная двойка, но и та быстро превращается в декор с глазами, сливаясь с местностью. Фаэнон с трудом вспоминает, о чем они говорили, когда Мидей ворчит: — Триус — находка для шпиона; метет языком, как будто он у него лишний. Златиус улыбается на это заявление и неторопливо ведет тканью по телу, вспыхивая от томного удовольствия в животе, когда Мидей следит за его руками глазами, полными придушенного голода, и вновь возвращается к теме: — Так значит, в Кремносе пары из двух альф не редкость? Даже в королевской семье? И об этом молчат? Но Мидей в ответ на его поддразнивания остается серьезен. — В каструм Кремносе нормальные союзы состоят минимум из троек, Спаситель. Двойки — исключение, и чаще свидетельствуют об ограниченных возможностях пары по защите потомства, о смерти союзника во славу Никадора, а не о глубокой любви омеги и альфы, хотя и не без исключений, — вот это уже полная неожиданность, и Фаэнон опять забывает, что он пытался привести себя в порядок вот только что. В конце концов, приподнявшийся на локте Мидей дергает его за руку, и Фаэнон тяжело садится на постель. Бессмертный из каструм Кремноса отбирает у него ткань, бросает в таз и пинком сбрасывает тот с кровати: на грохот из-за ширмы показывается служанка, готовая броситься наводить порядок, но Мидей говорит ей: — Приготовь принадлежности для мытья в купальнях, после этого начнешь прибираться здесь, — Фаэнон скептически оценивает взглядом учиненный беспорядок, но Мидей не дает ему шансов высказаться или сделать выводы — вместо этого он пытается встать на ноги, отбросив покрывало, и ничуть не стесненный наготой — не с его роскошным телом стыдиться — тянет Фаэнона за собой. За одной служанкой прячущей взгляд появляется еще одна — очевидно, приближенные служанки принца, раз уж стража не отреагировала на их присутствие в комнате, тогда как остальных выставила за двери. Девушки разделяются в своем труде, и пока Фаэнон сопровождает Мидея в купальню, лежаки у воды застилают, корзиночки с принадлежностями для мытья выставляют на столик у воды, полотенца и чистые одежды для отдыха после купания развешивают. Пожирающий взглядом тело мужчины рядом, Фаэнон не уверен, что распаленный гоном Мидей, признавший, что в Кремносе не было предрассудков по поводу связи двух альф, даст им одеться сегодня после всех процедур. Низ живота сладко тянет, когда от с волнением воображает себе, что именно двое любовников могут сотворить друг с другом в купальнях, даже если они альфы. Или особенно если они — альфы. Служанки исчезают так же бесшумно, как появились, и нет сомнений — убравшись, девушки заглядывать не станут, и даже наоборот. Фаэнон узнает запах благовоний, когда тот уже плывет в воздухе — их феромоны маскируют от слишком чутких носов других людей, охраняя личную жизнь господина и его тайны. Если альфу, делящего ложе с другим альфой, можно назвать тайной, а не поводом для скандала — в Охеме законы Кремноса работают только в пределах покоев воинов Кремноса, и даже всевидящая Аглая вынуждена закрывать на это глаза. Будет забавно, если после того, что не без горячего одобрения Фаэнона произойдет между ними здесь и сейчас, ее молчаливое знание обернется враждебностью. Пройдет ли это испытание знаменитая толерантность охемцев? Мытье, когда вас двое в одной купальне и вы не скрываясь друг друга хотите, похоже на очень искусную прелюдию. Фаэнон жадно касается мыльными ладонями самых искусно вылепленных мышц какие только можно представить, и кончики пальцев обжигает исходящий от мужчины жар. Альфа горит в своем желании, сам подставляется под ладони с тяжелыми вздохами и лишь чудом не превращается в зверя. Фаэнон не представляет, чего Мидею стоит оставаться в своем уме, а не заломить его, излишне бесстрашно остающегося рядом. Сила воли принца поистине поразительна, потому что сам Фаэнон в таких условиях уже набросился бы на любого не успевшего сбежать подальше, как на заведомого согласного, вгрызся бы в загривок и вытрахал душу, а потом повязал бы сладко поскуливающее тело… В приятных грезах остаток купания стремительно проносится мимо разума. — Об этом уже почти забыли, но до того, как Еврипон был коронован моей матерью Горго, их было трое, — вымытый, Мидей не становится менее уставшим, но и возбуждение в его теле не утихает. Фаэнон боится дышать, когда они оказываются сидящими рядом и ладонь Мидея игриво ложится на его бедро, отшибая всякий ум. Кровь приливает в пах и подавители Фаэнона вот-вот грозятся перестать работать от наплыва феромонов — они и так работают дольше, чем он смел надеяться. — Их третьего звали Аресотум, Сотум. И это он на самом деле стал моим отцом. — Я был уверен, что Еврипон был царем, который женился на воительнице, которая одержала победу в бою с ним, — Фаэнон сглатывает вязкую слюну и под прикрытием вод накрывает чужую ладонь своей. Мидей поворачивает к нему голову, его взгляд — прикрытое ресницами всепоглощающее пламя. Он смотрит так, будто съел бы Фаэнона целиком и не подавился бы. Возможно, виною этому клыки, все сильнее проступающие между его приоткрытых губ. — Мою мать не короновали бы именем предка, если бы она не была сильна сама по себе; царица Горго сражалась почти насмерть с двумя альфами, искавшими ее благосклонности, бросив им вызов, как основательница бросила его Никадору. Сотум должен был стать королем-консортом, Еврипон — принцем-консортом, потому что он предпочитал подчиняться Сотуму, — ладонь Мидея передвигается выше по бедру, и Фаэнону все тяжелее думать и слушать, что ему рассказывают. — Трудно сказать, кто из них над кем властвовал в постели, но когда Сотум умер после свадьбы и незадолго до коронации, а чрево царицы оказалось тяжелым от ребенка, Еврипону пришлось принять корону вместо него. Однако горе сломило его разум уже тогда. Он надеялся, что младенец будет похож на его любовника, однако у смертных нет ни шанса победить божественную кровь Никадора в жилах королевской семьи. Всего капля, но ее оказалось достаточно, чтобы я вырос похожим на мать, а не отца. Он сбросил меня со стены, когда понял, что я никогда ничем не напомню ему мертвую любовь. Фаэнон не успевает открыть рта, выражая неуверенные соболезнования, когда Мидей неожиданно оказывается нависающим над ним. — Мы в патовой ситуации, Спаситель. Мне нравится омега, который в тебя влюблен. И если чтобы получить хоть шанс мне придется сломать тебя… — Мидеймос улыбается с легким безумием. — То я сделаю это без колебаний. Фаэнон не успевает остановить себя, когда гладит другого мужчину по лицу, зачарованный всем в нем. — Не нужно ничего ломать, — дразняще тихо говорит он в чужие губы. — Я и так днями напролет мечтаю, как окажусь у твоих ног, и буду не одним из всех, а тем самым, — Фаэнон едва успевает договорить, прежде чем его рот впечатывается в чужие губы.