Мерцающее эхо

Пытаться назвать поцелуями безумие двух вожделеющих альф можно только если не видеть происходящее со стороны. Они больше лижутся, чем целуются — Мидеймосу мешают клыки, а Фаэнон не против такой разновидности ласк и стремительно превращается в инициатора, стоит Мидею чуть-чуть отвлечься, пытаясь осмыслить происходящее, но раз за разом проваливаясь: Спаситель искусство возлежания изучал явно не по сборнику легенд о Мнестии. И альфу под себя он подминает тоже не впервые — Мидей вообще не понимает, когда оказывается на спине и чужая ладонь на его члене становится горячее воды, безостановочно двигаясь, доставляя боль и удовольствие — принц слишком долго был возбужден и теперь расплачивается. Первый оргазм приходит быстро и вырывает из него мучительный вскрик. Фаэнон издает довольный рык в ответ, стискивает руками чужое тело, вжимаясь всем собой — его любимый захват как для борьбы не дает вырваться и прийти в себя. Его рот исследует шею со вздувшимися венами, зубы царапают кожу, но не ранят — закрывший глаза Мидей задыхается, напрягается и впивается пальцами в чужие бицепсы, но сила, способная раздавить голову простого человека, уходит в никуда. А потом он чувствует запах Фаэнона, который, оказывается, не ощущал ни разу до этого мгновения, и замирает в растерянности: альфа пахнет праздником урожая, пахнет мраморной ярмаркой, пахнет сладостями в любимом заведении Мидея. Фаэнон пахнет всем тем, что в последние месяцы превратилось в дом, заменив собой запах костров и временного лагеря под стенами осаждаемого Кремноса. Как это случилось и когда? Мидей не знает, но понимает, что не может надышаться, жадно хватая ртом воздух, желая пропитаться насквозь. Вялая мысль, что кажется он окажется принимающим, не встречает настоящего сопротивления и не отзывается в разуме ничем, кроме смутного сожаления и легкого смущения. Эмоции новы, возможно он ошибается в их идентификации… А потом в памяти всплывает образ Анаксы, и туман в голове рассеивается, вспыхивая потребностью для начала прояснить кое-что. — Фаэнон… — рычит Мидей, оттягивая вовсю оставляющий пятна на его шее рот и его хозяина за волосы. Перед глазами плывет от усилий, но он справляется, встречая пьяный взгляд своим горящим. Спаситель проваливается в свой гон, обещающий захлестнуть альфу девятым валом, и тогда Мидей даже представить не может, что здесь будет твориться: они либо подерутся, либо проломят все лежаки своими телами, и Мидей чувствует себя сопляком, перед которым впервые разделась обучающая его возлежанию красавица, когда вновь думает, что может оказаться ведомым другого альфы. Ему стыдно, ему так стыдно, что лицо горит, и сильнее всего ему стыдно перед Анаксагором: он крадет у ничего не подозревающего, мучающегося в одиночестве омеги альфу, который его даже не хочет. Крадет, хотя сам никогда не планировал с Фаэноном чего-то большего, нежели разделить вино и связать их весьма необременительными узами, не требующими ничего серьезней формального подтверждения намерений при свидетелях. Он никогда бы не осмелился предложить альфе не из Кремноса узы большие, чем узы побратимов. Он рассчитывал в будущем получить право войти в дом, который другой построит с омегой, о котором Мидей то разрешал, то запрещал себе думать. Фаэнон ломает все воздушные дворцы, которые Мидей понастроил в своей голове, когда снова и снова закрывает ему рот поцелуями, и принц, теряя разум, тонет в игривой грызне, пока они катаются в купальне, опрокидывая друг дружку на спину. В очередной раз они укатываются куда-то не туда, уходят под воду с головой оба. Приходится поспешно расцепляться и всплывать — Мидей не хочет проверять, весело ли быть утонувшим. Но так вновь появляется способность связно говорить. — Анакса, — тяжело роняет он и пятится от глядящего на него сияющими глазами альфы. Вид Фаэнона делается недоумевающим. — Как ты мог уйти, если знал, что у него будет течка? Как ты мог бросить его здесь, в Охеме, зная… Зная, как мучаются омеги, когда к ним приходит течка вне цикла — с предыдущего раза прошло совсем немного, меньше, чем полагается. Анакса потек ради альфы, подспудно зная, что альфа тоже вскоре окунется в марево желания. Но Фаэнон обманул чужое тело и ушел, оставляя в одиночестве, а Мидея впервые в жизни потянуло в гон вслед за омегой, на которого у него даже смотреть с вожделением права не было. Неразрывная цепочка из нерешаемых чувств, в которой вот-вот выиграет только Фаэнон, который словно подлый обманщик планирует повязать вместо сладкой омеги бешеного альфу. — Ты жесток к нему, — едва слышно говорит Мидей, поднимаясь из воды, взмахивая рукой, пытаясь найти слова и выплеснуть свою горечь за безвинно страдающего от этих махинаций Анаксу. Поднявшийся в ответ Фаэнон усмехается, прижимает ладонь к сердцу, и смотрит с нежностью старшего, увидевшего неоперившегося новичка: — Все ради моего принца. Я окажусь с ним в одной постели, если он этого вообще желает, только если между моим телом и его окажется твое, Мидеймос. Чувство стыда усиливается; Мидей смотрит на златиуса, не находя слов, и в его голове пустота. Его гордость — альфы, воина, принца в конце концов — твердит ему, что подобная подачка ему не нужна. Что он и сам может заинтересовать омегу, а не получить ее в качестве трофея. Что ему не обязательно принимать другого альфу. Однако проблема в том, что он не видит ничего зазорного в принятии другого альфы, который его хочет — только в складывающейся ситуации. Фаэнон, чужак, обошедший мир, предлагает ему союз в лучших традициях Кремноса, настолько веющий его стратегией, что страшно: равенства в этой сделке не ощущается, одни лишь перекосы. Более того, сказанное звучит, как шантаж, ведь если Мидей хочет сделать Анаксу счастливым, ему придется своими же руками делать его несчастным в этот же миг. Процесс единовременный и выигрывают, кажется, только альфы: Мидей — потому что Фаэнон лично ради него возложит омегу на постель, Фаэнон — потому что стоит ему втолкнуть на постель Мидея, тот глаз не сможет отвести от Анаксы, оставляя спину беззащитной перед другим альфой. Но Анакса останется несчастен: вместо возлюбленного, ему придется видеть над собой другое лицо, и Мидей чувствует себя эгоистом и тираном. И неудачником. Потому что вопреки пониманию всего, что означает эта сделка для омеги и какие чувства она скорее всего вызовет, ему по прежнему хочется целовать и ласкать Анаксу, даже если в этот миг другой альфа будет брать его самого. Потому что Мидей не может не мучиться мыслью: каково это — оказаться под другим альфой? Сотни тысяч в Кремносе до него узнавали ответ на этот вопрос, сотни тысяч проходили этот путь, образуя союзы на троих или четверых, если теми, кто желал насытиться и получить крепкую семью на благо будущего Кремноса, становилась пара омег. Для Мидея проблема возникла бы лишь с тем альфой, чье посягательство ему не могло понравиться в принципе, но Фаэнон провалился сквозь все барьеры души, сердца и разума с легкостью, заставляющей подозревать вмешательство титанов. Фаэнон нарушает повисшее молчание, когда Мидей так и не находится с ответом. Говорит: — Не бойся и не клейми себя разлучником, мой принц: я желал нашей с тобой близости в любом качестве, в любом положении и я буду счастлив видеть, что моя красота служит тебе хотя бы так. Пусть сам я, должно быть, не услаждаю твой взор — это не проблема. Анакса либо согласится получить двух альф вместо одного, либо никого не получит, — Фаэнон складывает руки на груди. — Прости, если я кажусь тебе бессердечным, но в том нет моей вины, что я не могу полюбить незнакомца с первого взгляда и мое сердце уже полно тобой. Если Анакса согласится, я справлюсь через некоторое время, воспринимая твое счастье, как свое собственное, но пока я желаю лишь тебя и — как ты был готов бросить меня в постель если это сделает Анаксу счастливым, так и я готов бросить его в твою постель, если это поможет мне сделать счастливым тебя. Я поговорю с ним после, а сейчас — сейчас позволь вкусить твое тело без посторонних. Ты слишком долго сдерживался, а я слишком долго ждал, и это обещает нам некоторые трудности поначалу, множество синяков и большой расход масла. Если сложится, то уже спустя стражу все мы получим почти всё, чего желали, и все будем в здравом уме. Мидей с трудом понимает столь длинную речь — жар гона возвращается к нему с каждым ударом сердца, поэтому все, что он может сказать в ответ: — Моему взору нормально, в смысле ты его услаждаешь, вернее… — мысли путаются, а стыд опять разносится по венам, когда Мидей пытается понять, что он сказал и насколько адекватно это звучало. Глядя на его потуги в речь сверху вниз, Фаэнон со снисходительным весельем качает головой: контролировать себя ему удается лишь потому, что он уже почти получил все, чего желал, и даже больше. Промедление не будет значительным, и уже совсем скоро он увидит под собой прекраснейшего из воинов Кремноса. Сильнейшего из них. И он не просто увидит его, а коснется, как никто не касался. Коснется — и сделает своим, такого нерешительного в своем стыде, в своем благородном радении за омегу. Фаэнон в очередной раз чуть лучше понимает Загрея, который шутил над другими титанами ради самых неожиданных исходов и привлекал к себе уйму внимания, изначально незапланированного: будь то жестокая расправа Никадора над ним, сейчас видящаяся стратегией кокетничающей омеги перед альфой, который слишком долго смотрел мимо, или же путанница между Керкес и Мнестией, разумом и чувствами, которые пали в объятия друг друга, на все времена утвердив неразрывное единство разума и сердца. — Вернемся на ложе, мой принц, — искусительно шепчет Фаэнон, в одно мгновение подобравшись к мучительно потирающему висок нахмурившемуся Мидею; под его руками под шумный выдох сжимаются упругие ягодицы, бедра обжигает жар и Фаэнон сглатывает голодную слюну: совсем скоро он уделит всему этому самое пристальное внимание. Совсем скоро он запомнит каждый изгиб этого тела руками, глазами, губами и даже языком. Совсем скоро он сделает Мидея своим — и никто его не остановит, никто не помешает, никто не выразит протест. Фаэнон роняет свою ношу на застеленную постель — и тонет в наслаждении, как в омуте. А вместе с ним, в наслаждении тонет и его желанный принц.