Мерцающее эхо

Анакса всегда считал себя умным мальчиком — для того, кто рос в Роще Муз и каждый день покидал Идилию, явление более чем нормальное. Вокруг большую часть времени были ученые и те, кто себя за них выдавал, и он пропитывался всеобщей важностью любых событий, восхищался открытиями, слушал диспуты и помогал в демонстрациях. Люди вокруг в основном были благожелательны благодаря своему рангу, либо с уважением относились к ученику Рощи — Анакса не был закреплен за кем-то одним, перепархивая между сферами своих интересов, как бабочка с цветка на цветок. Как и предполагалось, в процессе удовлетворения любопытства его поджидал успех и всеобщая поддержка: он совершал новые открытия, прославляя ученых Рощи, и в Идилии и за ее пределами его имя стало широко известным задолго до того, как он преодолел порог хотя бы совершеннолетия. Первая же течка сбросила с окружающих маски лицемерия: он был окружен волками в овечьих шкурах. Стоило впервые войти под сень священного древа подпоясавшись серебряным поясом, источая легкий аромат благородных рощ Керкес, от него отвернулись все, кого еще неделю назад он звал наставниками и друзьями. Талантливый омега не был нужен в качестве соперника десяткам точно таких же омег. От него ждали, что с его складом характера, он станет альфой. Ожидания не окупились, а спустя еще два дня Анакса узнал, что на его счет имеется пророчество. И ладно бы оно было одно, так ведь их оказалось целых два — в одном. Первое заставило ученых испугаться и начать презрительно сплевывать от одного его вида. Второе заставило зазвучать со всех сторон глумливый смех остальных. «Воспитанник Рощи, слуга с именем господина, он гасит веру в сердцах; И последнее сердце, что он погасит, будет ядром пламени Керкес. Встретив любовь, он угодит в объятия Раздора.» Диспуты для него закончились, исследования тоже. Анаксу не скрываясь теснили из Рощи, забирая у него все, что он имел по праву. Чтобы не было шансов украсть мудрость Керкес, ему запретили вход в священную рощу и прохождение дальше внешнего кольца. Вкушение плода мудрости ему не грозило и прежде, теперь даже смотреть в ту сторону стало запрещено. Как следует из второй части оглашенного публично пророчества, всякая симпатия и сострадание к нему стали порицаться — все боялись взора Никадора, обращенного на Рощу муз. Найти себе не возлюбленного, а хотя бы спутника для проведения цикла, превратилось в испытание. Каждый воин, шагнувший под сень Рощи, очень быстро уводился в противоположном от Анаксы направлении, даже если ради этого кому-то приходилось воина для начала соблазнить, бесстыдно предлагая себя спустя уже квинту деления хронометра. Воины не ведали, за что им такое счастье, а в Роще все больше помощников ученых были вынуждены покидать вслед за ними свои дома — будто осененные благословением плодородия, омеги оказывались в тягости с первого же возлежания. Безо всяких течек, семя укоренялось в их телах и неизменно давало всход. Счет на десятки быстро перешел в счет на сотни. Замшелые пеньки, оставаясь без прелестных спутников, ублажающих похвалами их неизмеримое эго, хватались за голову и все чаще проклинали глупого Анаксагора. Так, каждый свой цикл, как и самый первый, Анакса проводил в одиночестве, все больше погружаясь в забвение, как ученый. Именование же его Глупым прижилось не менее хорошо, чем прижились сплетни. Анакса в ответ не гнушался проявлять черты характера, иметь которые омеге было просто неприличным. Потом отпрыски Никадора все-таки обратили свое внимание на Рощу, и ученые заговорили уже совсем по-другому. Ведь как Анаксу ни проверяли, никакими любовями вокруг него не пахло — просто пророчества не зря бывают истинными и ложными. Истощенный, измученный презрением, Анакса с мрачной улыбкой смотрел, как Рощу поглощает Черное течение. Роща Муз блекла, пока не стала казаться мертвой, растеряв все свое величие прошлого — остался лишь аромат Анаксы, в котором ученые и то разглядели насмешку и дурное предзнаменование. В Охеме, куда беженцы стекались со всего света, будто та сделалась легендарной Аркадией, от Анаксы отвернулись окончательно, оставив в одиночестве, без средств, имущества, имени и прав. Так он оказался одним из тысяч скитальцев, так оказался в купальнях Мраморного дворца, где приглянувшись горожанину, сделался гостем скромного домика на одной из одинаковых охемских улиц. Ему позволили занять комнату, баловали его, скупая дурацкие книги — в лучшем случае безвкусные мифы и романы, все до последнего посвященные Мнестии, будто Охема не купалась в сиянии взора Кефала. Анакса впервые на себе испытал исключительно топорные попытки в обаяние и приучился не комментировать действительно одиозные симптомы воспаления интеллекта, но вскоре соседи стали живо представлять его тем, кем он не являлся — не более, не менее, а самым настоящим спутником мужчины, геозавром задирающего голову от гордости. Анакса считал себя умным мальчиком, поэтому предпочел не разубеждать, не разрушать чужих заблуждений — все равно ему негде было больше жить, а работа украшением дома не обременяла и не требовала от него чудесных усилий — он натренировался быть декорацией еще в Роще. А потом пришел цикл. От голода и лишений он сбился у Анаксы, затухнув почти на полгода, чтобы, улучив малейший проблеск в бесконечном отчаянии, испортить все, что было возможно, снова. Длить нелепость стало опасно. Анаксагор предупредил, что не ждет помощи и не желает общества — альфа расстроился, но принял образ терпеливого человека, способного домыслить, что за горести заставляют юношу сторониться близости, исцеляющей сердце. Анакса вновь не стал его разубеждать. Он закрыл дверь, приготовив себе пару кувшинов воды и блюдо фруктов — объедать альфу сильнее показалось неуместным. После цикла он планировал отправиться куда-нибудь еще — куда угодно, лишь бы найти себе дело. Это была его первая ошибка. Запах священной рощи разнесся по улочкам Охемы и напомнил кому-то не слишком брезгливому, кому он принадлежал. Чья-то злоба восстала из страха перед черным течением и заставила искать источник аромата. Анаксу нашли. Нашли дом, где он получил приют. Нашли хозяина. И поведали о пророчестве. О судьбе быть златиусом, которой Анаксагор так и не последовал. И о том, что любовь Анаксы Глупого принесет Раздор. Янусополис страдал от нападений отпрысков титана уже три лунных месяца, и беженцы оттуда шли потоком, как шли из Рощи муз, пока не погибли от голода, схваток друг с другом и черного течения. Янусополис был ближайшим соседом Охемы. Вернувшийся домой альфа был пьян, потому как всякое знакомство, похоже, включало в себя возлияние нефильтрованной амброзии, и багров от гнева, словно мед в рубиновой чаше. Анакса узнал это в тот момент, когда закрытая дверь пала от ударов меча. Щепа разлетелась, словно боевые иглы, один из таких кусочков полоснул его по брови — после он сделает вторую ошибку, остановившись, чтобы выдернуть помеху. Неприятная боль не только в животе и разгоряченная кровь ослепят его еще сильнее, и когда альфа замахнется на него осколком разбитого сосуда, чтобы навсегда отметить лживое лицо знаком, что не сотрет время, Анакса за кровью не успеет увидеть этого вовремя. Его лицо будет ранено второй раз, уже не так мимолетно. Лучше бы это был меч. Анакса никогда не сможет вытравить из памяти, как он закричал от боли. Альфа был слишком близко, его запах сводил с ума своей вонью, а Анакса был так слаб перед его гневом. Он просто вытянул руку и толкнул нависшего над ним мужчину ладонью в грудь. Он был оглушен его ором, внутри бурлило отвращение к летящей слюне и к запаху этого человека. Он просто хотел, чтобы тот замолчал и отошел. Он никогда не забудет, как под ладонью сложились ребра и альфа вылетел в окно, проломив своим телом часть каменной стены, будто та была ширмой. Тишина обрушилась со всех сторон, такая, что сделалась не менее оглушительной. Крик затих эхом вдали, оставив после себя звон в ушах. Альфа умер и не понял, что его убило. Анакса сам не понял, как у него это вышло — он даже выпрямиться от боли не мог, пока его не выволокли на улицу и не поставили ровно. Вокруг быстро оказалась стража, много-много стражи, наставившей копья на одного не слишком адекватного омегу, страдающего от течки в самый острый ее период. От его одежды воняло кровью и запахом альфы — выводы однозначные, драма на ровном месте, и целая трагедия, ведь кровь омеги — золотая. Позовите златиуса! Анакса думал, что сойдет с ума прямо там. Оказалось, что ему не нужно никакой любви, чтобы сеять раздор. Вот так шутка.