Please don’t hold me to it

Июнь 1993 Дорогой Уилл, я уже в четвёртый раз пытаюсь написать это письмо. Наверное, тот факт, что я могу писать его только поздно ночью, означает, что это плохая идея, но я всегда был хорош в таких вещах, не так ли? Это была плохая шутка. Не думаю, что я когда-либо хорошо шутил, но, по крайней мере, раньше они тебя смешили. Я помню, как Макс всегда говорила мне, что я не пойму, что это смешно, даже если мне в лицо плюнут, но ты каждый раз смеялся. Иногда я думаю об этом. Это было мило с твоей стороны. Я снова отклоняюсь от темы. Может, я вообще не был в теме.                            ✉ В защиту Майка скажу, что в то время письмо казалось хорошей идеей. Наверное, это должно было что-то значить, потому что всё началось с меланхоличных вечеров в его комнате в общежитии, когда он слушал смех незнакомцев по ту сторону стены и вспоминал, что когда-то у него были такие же друзья. Так всё и началось: семя, посаженное в тёмных и тихих уголках его сердца, оставшихся после того, как другие влюблённости были разрушены. Семя, которое он пронёс через два года учёбы в колледже, три ночи в больнице и каждую ночь в своей детской спальне с тех пор. Где-то по пути оно, должно быть, проросло, потому что внезапно одиночество охватило его изнутри, как плющ на доме, и где-то за пределами Хокинса все его старые друзья заканчивали колледж, включая человека, который лучше всех знал его, когда ему было одиннадцать, он был болтуном и на два с половиной фута ниже ростом.  И поэтому Майк написал четыре черновика письма, которое не должен был отправлять, просто потому, что это казалось хорошей идеей, чего у него, как известно, не бывает.  Но даже несмотря на это, он чувствовал себя таковым. Это казалось милым жестом, способом помириться после стольких лет. Ему следовало быть умнее. Он не из тех парней, которые понимают это. Он всегда был открытой раной человека, синяком в форме человека на ободранном колене его жизни. Проблема Майка Уилера, конечно (или одна из них, во всяком случае; с его точки зрения, их гораздо больше, чем одна), заключается в том, что здравый смысл — не его сильная сторона. Никогда не была. Его мать, сёстры и все учителя могли бы вам это рассказать; его отец не мог, но только потому, что перестал обращать внимание на Майка примерно в 1985 году и так и не удосужился вернуться к этому. Всё это к тому, что он пишет Уиллу Байерсу письмо, которое сочиняет долгими вечерами. Уиллу, которого он не видел с первого года обучения в старшей школе; Уиллу, о котором он может не думать месяцами, а потом вспомнить в один ужасный момент; Уиллу, который когда-то был его лучшим другом. Он всегда пишет, предполагая, что утром выбросит написанное, и оно никогда не попадёт ни в конверт, ни тем более в почтовый ящик Байерсов в Калифорнии, если они вообще там живут.  Что бы это ни значило, в первых трёх черновиках он прав. На следующее утро Майк перечитывает их, с отвращением качает головой и методично рвёт на мелкие кусочки, которые выбрасывает в мусорное ведро, а потом относит его к обочине, чтобы убедиться, что любопытные матери или младшие сёстры не попытаются покопаться в остатках.  Однако четвёртую версию он не ненавидит.  Четвёртую версию он заканчивает в три часа ночи, на восьмую ночь, когда пытается уснуть до того, как солнце поднимется над горизонтом. В нём говорится о том, что он хочет сказать, и в нём нет ничего такого, чего бы он не хотел сказать, и потому что сейчас три двадцать две утра, а Майк Уилер одинок уже много лет, он делает что-то очень, очень глупое.  Он отправляет его.  Он складывает письмо втрое, вкладывает его в конверт и нацарапывает адрес на лицевой стороне, пока часы отсчитывают три двадцать три, а дом вокруг него продолжает спать. Он не знает, правильный ли адрес, который он до сих пор помнит, или Джойс Байерс могла переехать за те семь лет, что Майк не был в Калифорнии. Он не знает, прочитает ли Уилл письмо или выбросит его в мусорное ведро, не распечатав и не прочитав, как только увидит обратный адрес. Он не знает, помнит ли Уилл о нём вообще, и не уверен, нравится ли ему эта мысль. Честно говоря, Майк Уилер многого не знает. Именно незнание подводит его, когда доходит до дела. Майку всегда было проще прыгать, не глядя.  В три двадцать семь утра он крадётся вниз по лестнице, достаёт из маминой сумочки марку и опускает письмо в почтовый ящик под оранжевым светом уличных фонарей. Он делает это, потому что ему одиноко, он устал и, может быть, немного ностальгирует, как это бывает только в поздние летние ночи, проведённые в спальне твоего детства с открытым окном и собственной душой, которая в равной степени распахнута. (За последние семь лет Майк понял, что две вещи, по которым ты больше всего скучаешь в жизни, когда становишься старше, — это ты сам и твой лучший друг детства. Кажется, что письмо предназначено для них обоих.) В три тридцать четыре он возвращается в свою комнату и сворачивается калачиком на кровати с потрёпанным томиком «Братства кольца», чтобы скоротать остаток неизбежно бессонной ночи. Когда он проснётся завтра днём, письмо уже будет далеко от него, на пути из почтового отделения Хокинса в центр обработки почты в Индианаполисе. Но Майк не будет об этом думать. Письмо скрыто от глаз и забыто, и то же самое можно сказать об Уилле Байерсе, более или менее. Майк сказал своё слово, промолчал и постарался забыть об этом. Он не очень-то умеет забывать, имейте в виду, но иногда важна сама мысль, верно?  Он думает, глупо, с надеждой, с отчаянием, в любой момент в течение следующих нескольких недель, когда ему случится вспомнить об этом, что на этом всё и закончится. Всё. Как оказалось, он ошибался.                             ✉ Полагаю, ты завтра выпускаешься. Ну, я не полагаю. Я знаю. Мне мама сказала. Это большое событие. Может, с моей стороны странно говорить, что я горжусь тобой, ведь мы больше не общаемся, но это так. Я знаю, как усердно ты к этому готовился, или, по крайней мере, могу догадаться. Ты никогда не был из тех, кто делает что-то наполовину. В любом случае, я хотел тебя поздравить. Я думал позвонить, но не знал, что тебе сказать. Наверное, я никогда не умел ничего говорить.                             ✉ История дружбы Майка и Уилла, вкратце, выглядит примерно так: Когда Майку было пять лет, он увидел мальчика на качелях, который был совсем один в первый день в школе. Он просит мальчика, которого, как он позже узнаёт, зовут Уилл Байерс, стать его другом. Мальчик соглашается. В течение семи лет они лучшие друзья и неразлучны.   Когда Майку исполняется двенадцать лет, однажды ноябрьским воскресным вечером Уилл заблудился в лесу по дороге домой. Половина города пожимает плечами и предполагает, что он сбежал к отцу — чего никто из тех, кто хоть немного знаком с семьёй Байерс, никогда бы не подумал, — а добрая половина другой половины решает, что его убили — «вероятно, какой-нибудь другой педик; вы же знаете, какие они». Из тех, кто остался, — Майк, мама и брат Уилла, остальные их друзья и, неожиданно, местный шериф Джим Хоппер. Через неделю именно его дочь находит Уилла больным, полузамёрзшим и бредившим в лесу. Он проводит месяц в больнице, восстанавливаясь, и Майк каждый день приходит к нему после школы.   Когда Майку исполняется четырнадцать, местный торговый центр сгорает дотла, а Хоппер всё ещё находится внутри. Пожар подозревают в поджоге и расследуют как умышленное уничтожение имущества, учитывая волнения, связанные с закрытием нескольких местных предприятий по всему городу, но виновных так и не находят. Байерсы берут к себе его дочь, которая к тому времени становится близкой подругой для всех них. Всё было бы хорошо, если бы не тот факт, что Джойс Байерс, которой нужно кормить ещё один рот и у которой стало на одного друга меньше в городе, который был к ней совсем не добр, находит лучшую работу в Калифорнии и переезжает туда со всей семьёй через два с половиной месяца после начала учёбы в старшей школе. Они все обещают поддерживать связь. Не терять друг друга из виду. Поначалу это не ложь. За две недели до своего пятнадцатилетия Майк проводит весенние каникулы в Ленора-Хиллз, штат Калифорния, в гостях у семьи Байерс. Поначалу все складывается натянуто и неловко, в основном потому, что Майку кажется, что он потерял все важные части себя где-то между этим днем и тринадцатилетием, но в конце концов он цепляется за Уилла в аэропорту, когда идет посадка на его рейс, стараясь не расплакаться при мысли о возвращении домой. Это один из последних случаев, когда отношения между ними обретают смысл. После этого всё идёт наперекосяк, и они тоже, но так медленно, что легко не обращать на это внимания. Старшая школа, эта великая обыденная трагедия, забирает всех друзей Майка из средней школы и делает всё возможное, чтобы задушить их. Лукас присоединяется к баскетбольной команде, а Дастин устраивается на работу. Макс занята тем, что не даёт своей матери развалиться на части, а Нэнси учится в колледже.  Майк, со своей стороны, — ну, не то чтобы ему было всё равно. Ему всегда будет не всё равно, возможно, даже слишком. Но ему всё труднее находить в себе силы что-то с этим делать. Когда люди спрашивают его, как у него дела, он может ответить только «хорошо», потому что сказать правду означало бы признаться, что он чувствует себя ужасно опустошённым, что дома всё плохо, что ему некуда сбежать по выходным теперь, когда Хоппер умер, Макс занята, а Уилл живёт в двух с лишним тысячах миль от него. Чаще всего ему всё равно приходится оставаться дома и присматривать за Холли, так что в конце концов он просто перестаёт выходить из дома, кроме как в школу.  На самом деле он перестаёт общаться с Уиллом не из-за каких-то реальных проблем, потому что не считает свои проблемы реальными.  Майк знает, что ему живётся лучше, чем большинству его друзей. Лучше иметь двух безразличных родителей, чем одного, который бил тебя, или одного, который умер, или одного, который каждый вечер напивается до беспамятства, потому что не может справиться с чувством вины за то, что бросил тебя мужчина, который даже наполовину не был порядочным, верно? Ну и что, что он одинок? Он всегда прячется дома. Ну и что, что ему грустно? Всем иногда грустно. Ну и что, что он никому не нравится? Он даже сам себе не нравится. Но все они смешиваются в его внутренностях, грудной клетке и затылке, пока он не моргает и не понимает, что уже три месяца не отвечал Уиллу; смотрит на календарь и не может вспомнить, когда они звонили в последний раз; получает выговор за прогул школы, потому что слишком часто не мог заставить себя встать с постели, и ему приходится отказаться от следующей возможности посетить Калифорнию. Какое-то время Уилл не обращает на это внимания, потому что он для Майка своего рода святой и всегда им был. Он продолжает писать, продолжает звонить, даже предлагает, чтобы они вместе куда-нибудь поступили, потому что наверняка есть университет, в который они оба могут поступить и в котором есть хорошие программы по искусству и писательству. (У Майка не хватает духу сказать ему, что он собирается изучать бизнес, «настоящую специальность», или что его отец сказал, что он может вообще забыть о колледже.) Но даже у святого терпения есть предел, и Уилл в конце концов достигает своего. К моменту окончания школы они не разговаривали по-нормальному уже несколько месяцев. Майк поступает в колледж в Индианаполисе. Он предполагает, что Уилл поедет куда-нибудь в Калифорнию, но не знает наверняка.  Жизнь продолжается. Майк выдерживает две недели в первом семестре, прежде чем не выдерживает. В череде впечатляюще плохих решений, принятых в течение месяца, которые его психологи называют психическим срывом, а родители отказываются называть как-либо вообще, он бросил учёбу, разбил машину и вернулся туда, откуда начал: один в родительском доме в Хокинсе. Удивительно, что они вообще позволяют ему жить с ними после всего этого. В свои худшие ночи Майк мечтает, чтобы они этого не делали. Он хотел бы, чтобы люди облегчили ему задачу по уничтожению самого себя, а не следили за ним так пристально, что ему приходится собирать себя по кусочкам, по одной несчастной ниточке за раз, здесь, в городе, где он вырос.  (Иногда ему кажется, что этот город хочет съесть его заживо. Когда-то он мог бы довериться Уиллу, но те времена давно прошли, и на самом деле это не чья-то вина, кроме его собственной.) Сейчас Майку двадцать два, он иногда подрабатывает в «Мелвалде» на Мейн-стрит, и у него нет ни машины, ни плана, ни друга, с которым можно поговорить. Но у него есть тоска, которая колет его, как нож, как кровь на его руках, и он не может сказать, хочет ли он вернуться, или идти вперёд, или вообще никуда не идти. Каждую ночь он лежит без сна в своей постели и ходит по тем же улицам, по которым каждый день катался на велосипеде в детстве, и читает те же книги, но не находит в них ничего удивительного, что было в них когда-то. Ему двадцать два, и он ищет себя, но тот человек, которым он был раньше, уже не тот, каким его оставил Майк. Иногда он боится, что этого человека вообще никогда не существовало. И во всей этой неразберихе, когда наступает лето с арбузами и лимонадом и долгими вечерами, полными воспоминаний, таких же громких, как цикады за окном, Майк ловит себя на том, что думает о Уилле. Он долго старался не думать об этом, а потом просто перестал. Их дружба, или, скорее, её смерть, стала синяком, который он не может перестать давить; заусенец, который он постоянно грызёт; струп, который Майк постоянно сдирает, чтобы рана никогда не зажила по-настоящему. Это наполовину чувство вины, наполовину самобичевание и страх, потому что правда в том, что Уилл по-прежнему занимает важное место в жизни Майка, по крайней мере, в той жизни, которой он живёт. Он не знает, сможет ли он двигаться дальше, потому что трудно вспомнить время, когда у него не было Уилла, за исключением тех моментов, когда он скучал по нему. Иногда его парализует страх, что Уилл где-то там, чувствует то же самое, и во всём виноват Майк.  Тогда назовём это письмо своего рода «авоськой». Последней попыткой сделать что-то хорошее в своей жизни. Заплаткой на открытой ране, которую он сам себе нанёс, чтобы не дать ей загноиться, или экзорцизмом, чтобы избавиться от одиночества, которое преследует его с четырнадцати лет. Назовите это как угодно, придумайте любую метафору, какую захотите. Он считает, что это не имеет значения. Майк никогда не ожидал, что из этого что-то выйдет. Прошло много времени с тех пор, как он чего-то ожидал от Уилла. И, возможно, это его первая ошибка — вторая, если считать письмо первой ошибкой, но, может быть, это было не так. Может быть, то, что должно было стать концом, само по себе является началом, но мы дойдём до этого достаточно скоро, как и Майк.  Итак, история Майка и Уилла, какой они её знают, выглядит примерно так: они лучшие друзья, пока не перестают ими быть. Взросление отнимает близость и многое другое, потому что взросление — это воровство; потому что никогда не было способа повзрослеть без какого-либо насилия, без того, чтобы не схватить детство за горло и не осознать, что ты годами убивал частичку себя, чтобы освободить место для того, кем ты должен стать. Для того, кто должен стать тобой, и для всех пустот, которые ты выдолбил. В один день тебе двенадцать, ты дружишь с лучшими друзьями и счастлив, а в другой тебе двадцать два, ты одинок, и всё кончено. Время прошло мимо тебя, и конец наступил раньше, чем ты успел его заметить.  Но вот что я вам скажу о историях: иногда то, что мы считаем концом, — это всего лишь перерыв в повествовании.  Иногда это вовсе не конец.                             ✉ Я хотел сказать и кое-что ещё. Наверное, с моей стороны эгоистично делать это так, чтобы говорил только я, но я не знал, как ещё это сделать. По крайней мере, так я знаю, что ты не повесишь трубку, если я скажу что-нибудь глупое.                            ✉ Четвёртый худший день в жизни Майка Уилера начинается просто отлично. Что касается вторников в середине июня, проведенных с родителями, то это почти обычное явление. И тут звонит телефон. Обычно это было бы нормально. Майк ничего не имеет против телефонов, хотя в последнее время он ими почти не пользуется. Но сегодня телефон, как сообщает ему мать, выкрикивая его имя на лестнице, это его непосредственная забота. — Майкл! — зовёт она, уже слегка отвлекаясь, потому что Карен Уилер всегда занята сотней дел, требующих её внимания, и сам Майк нечасто оказывается в списке приоритетов. — Тебе звонят!  Прошли годы, но он всегда Майкл. Никогда не Майк. Вздохнув, он выбирается из глубин своей кровати, где провел последние три часа, в который раз лишь наполовину постигая суть битвы, и тащится вниз, чтобы забрать телефон из рук матери, чтобы она могла вернуться к тому, что она делает, когда Майк не обращает внимания. Возможно, готовит или спорит с отцом. Кажется, она часто этим занимается. — Алло? — спрашивает он, гадая, кто бы это мог ему звонить. Нэнси, может быть? — Я получил твоё письмо, — говорит Уилл Байерс на другом конце провода, и Майк чуть не роняет трубку от шока. —Думаю, нам стоит поговорить.  Его тон ровный, но без лица, которое бы его дополняло, Майк не может сразу понять, хорошо это или нет. Затем до него доходит смысл слов Уилла, и да, чёрт возьми, ничего хорошего в этом быть не может. Прошло две недели с тех пор, как он отправил письмо. Майк не ожидал, что Уилл позвонит. Он ничего не ожидал. — Не знаю, — осторожно говорит он, потому что его мать всё ещё смотрит на него с лёгким любопытством, — хорошая ли это идея.  — Ты не знаешь, хорошая ли это идея, — безэмоционально повторяет Уилл. Что ж. Это определённо плохо. Майк морщится, впивается ногтями в ладони, пытаясь вспомнить, как дышать. — Я сказал все, что мне было нужно. Все, что я должен был сказать. И еще кое-что, чего ему не следовало бы иметь, теперь, когда он думает об этом. — О, правда? «Дорогой Уилл, спасибо, что был моим другом, ты был великолепен, но давай больше никогда не будем об этом. Никогда не будем с тобой разговаривать. Прощай!» Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание? В этом и была суть, да. Уилл, похоже, не в восторге от этого. Майк закрывает глаза. — Уилл.. — Пошел ты, Майк. Раздается стук пластика о пластик, и Майку требуется мгновение, чтобы осознать, что он повесил трубку, даже не подумав об этом, и теперь просто стоит посреди кухни, дрожащей рукой все еще держа трубку. Он делает вдох, затем ещё один, пытаясь вспомнить, каково это — дышать, а затем ему приходится остановиться и сглотнуть желчь, которая поднимается в горле.  Ему не следовало отправлять то письмо. Это казалось хорошей идеей. Так и было. Наверное, это должно было стать его первым предупреждением, но он никогда не обращал внимания на тревожные звоночки, не так ли? — Майкл? — спрашивает его мать. Когда он поднимает на неё взгляд, она смотрит на него с беспокойством, а это значит, что он, вероятно, выглядит таким же потрясённым, как и чувствует себя сейчас. — Милый, ты в порядке?  Он не может припомнить, когда она в последний раз называла его милым, не говоря уже о том, чтобы спрашивать, в порядке ли он. Она уже давно знает ответ, так что нет смысла спрашивать. Ответ не изменился. «Наверное, он никогда не изменится», — с горечью думает он. Видит Бог, Майк не лгал. — В порядке, — выдавливает он из себя, как и всегда, и, будучи вечным лжецом, быстро отступает к лестнице, стараясь не бежать, потому что это вызовет ещё больше вопросов, чем ответов, или даже лжи.                             ✉ Я знаю, что между нами всё было странно ещё до того, как мы перестали общаться. Я знаю, что, возможно, это моя вина. Это было просто странно, я думаю, знать, что раньше ты знал меня лучше, чем кто-либо другой в мире, а теперь не знаешь. Как это исправить? Можешь ли ты это исправить? Думаю, нет, раз мы оказались здесь.                            ✉ Он вернулся в свою постель всего полчаса назад, свернувшись калачиком на боку и прижав ладонь к вздымающейся груди, пытаясь успокоить себя и восстановить нормальное дыхание, когда внизу звякает дверной звонок. Его мать всё ещё дома, поэтому Майк не двигается, просто зарывается лицом в подушку и считает удары сердца, пытаясь вернуться к нормальному ритму, стараясь не чувствовать себя так, будто двухминутный телефонный разговор вскрыл его грудь, как древнюю гробницу, обнажив всё, что в ней лежит мёртвым. Очевидно, у него ничего не выходит. По крайней мере, он знает, что не стоит снова брать трубку. По крайней мере, он очень далеко от любых последствий своей глупой, глупой ошибки.  Он закрывает глаза, прислушиваясь к смеху матери внизу.  Если он не будет двигаться, не будет думать, не будет слишком внимательно прислушиваться, то почти сможет представить, что сейчас лето пять лет назад.  Десять. Что он всё ещё маленький ребёнок, а Нэнси просто по другую сторону стены, и он никогда не делал ничего глупее списывания на контрольной по математике, никогда не терял ничего, кроме одной-двух игрушек.  Разговор внизу стихает, и он слышит, как закрывается входная дверь, а затем звук шагов по лестнице.  Наверное, это его мама.  Майк подтягивает колени к груди и не обращает на это внимания в надежде, что она не собирается с ним разговаривать. Сейчас только полдень, и он уже знает, что не сдвинется с этого места до ужина. Но поскольку он самый невезучий человек во всей Индиане, шаги замирают у его двери, и Майк невольно напрягается. «Пожалуйста, уходи..» мысленно просит он свою мать. Раздается стук в дверь. Он замирает. Карен Уилер никогда не стучит. Нахмурившись, Майк садится на кровати. Раздается второй стук, на этот раз более быстрый и резкий. — Я знаю, что ты там, — раздается раздраженный голос из коридора, но… Майк поспешно вскакивает с кровати и резко открывает дверь. Уилл Байерс стоит там, скрестив руки на груди, с горящими глазами и стрижкой короче, чем в прошлый раз, когда Майк его видел. Если не считать того, что он выглядит старше и злее, он словно шагнул прямо из воспоминаний в спальню Майка, пройдя мимо него, оцепеневшего в дверном проёме, словно сотканного из дыма. Воспоминание, думает Майк, наблюдая, как Уилл поворачивается в центре комнаты и смотрит на него, приподняв брови, или кошмар? — Что ты имел в виду, сказав ”мы больше не друзья"? — спрашивает Уилл. — О боже, — еле слышно произносит Майк, потому что не может придумать, что еще сказать. — Вообще-то, я Уилл, — говорит Уилл. — Или, может быть, ты забыл об этом за те пять лет, что прошли с тех пор, как ты в последний раз удосужился поговорить со мной, прежде чем отправить мне это. Он раскрывает руки, чтобы помахать перед носом Майка смятым конвертом, и тот, даже не глядя на свой почерк на лицевой стороне, знает, что это такое. — Я думал, ты в Калифорнии, — выдавливает из себя Майк. Его рука все еще сжимает дверную ручку. Он не знает, держит ли он ее потому, что ему нужно за что-то держаться, или он просто разучился отпускать ее. — Мама переезжает обратно в Хокинс, — говорит Уилл, и Майк в шоке отшатывается. — Я ничего не сказал, потому что собирался сделать тебе сюрприз, а потом в переадресованном письме обнаружилось это. Представь мое удивление.  — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он и ненавидит себя за то, как испуганно это звучит. — Это ты мне скажи, — язвительно произносит Уилл. Письмо сминается в его руке. Он практически душит его. У него такой вид, будто он хочет придушить Майка. — Что это, Майк? Майку почему-то все еще кажется, что все это нереально, поэтому он спрашивает — Ты читал его?  В его голосе звучит больше вопроса, чем он хотел. — Ты думал, — спрашивает Уилл, — что я бы не стал? Майк открывает рот и закрывает его, не находя ни единого слова для объяснения, но Уиллу никогда не требовалось, чтобы он что-то говорил, чтобы точно понять, что Майк имеет в виду. Он смеется. Это горький, недоверчивый звук, и он пробирает Майка до костей. — Ты действительно думал... Боже, я не могу в это поверить. Майк говорит беспомощно, без надежды, запинаясь — Я не знал, хочешь ли ты услышать меня. Я не знал, думал ли ты обо мне вообще.  — Боже, — повторяет Уилл, словно умоляя. Как проклятие. — Конечно, хочу, Майк. А как я мог не хотеть? — Мы не разговаривали несколько лет, Уилл.  — Кто, черт возьми, в этом виноват? — Уилл, кажется, вот-вот топнет ногой от досады. — Ты почти не звонил, Майк. Ты почти не писал. Это было все равно что вырывать зубы, чтобы заставить тебя поговорить со мной. Ты так и не навестил меня, а потом уехал в Индианаполис, вместо того чтобы пойти со мной в колледж, как мы договаривались, и даже не сказал мне об этом до того лета! Ты как будто просто исчез. Что мне оставалось делать? Продолжать пытаться? Да, какая-то бессмысленная и эгоистичная часть Майка хочет сказать, что Уилл всегда был тем, кто никогда не сдавался. Он всегда был лучшим из них, и, возможно, именно поэтому Майк всегда убегал от него. Потому что Уилл был хорошим, а Майк не сделал ничего, чтобы заслужить это. Он поступил буквально наоборот. Было бы несправедливо втягивать его в неприятности Майка — по крайней мере, так он говорил себе долгое, долгое время. — Я просто, — пытается сказать Майк, а затем останавливается, сглатывает и изо всех сил сжимает дверную ручку. Ему кажется, что его пальцы, должно быть, дрожат, но трудно сказать наверняка, когда он так крепко сжимает ими металл. Все настолько масштабно, катастрофично и ужасно, что он не знает, сможет ли выразить это словами, эта черная дыра, которая уже много лет зияет у него под ребрами, не имеет никакого смысла. — Я не хотел тебя сдерживать. Моя мама сказала, что мне нужно завести своих собственных друзей. Здесь. Когда я стану старше.    На Уилла, похоже, это объяснение не произвело впечатления. Он усмехается — У тебя может быть больше одного друга, Майк.  Но как объяснить, что у него никогда не было такого друга, как Уилл, и он думает, что у него никогда больше не будет? Что иногда ты встречаешь человека, и он так идеально вписывается в твою жизнь, что кажется, будто ты был рожден, чтобы знать его, что ты растешь вместе с ним, рядом с ним и в такой тесноте, что, когда он уходит, с тебя словно сдирают кожу, выпотрошивают и вывешивают сушиться? Как объяснить, что он поехал в Калифорнию, когда ему было четырнадцать лет, и увидел Уилла таким счастливым, каким он никогда не был, больше не изгоем, не уродом, не тем ребенком, который заблудился в лесу на неделю в 83-м? Как объяснить то, что сказала ему мать, когда ему было семнадцать, и он был одинок, и умолял вернуться в Калифорнию всего лишь на один визит? Последний вариант, по крайней мере, самый простой. Глядя себе под ноги, чтобы избежать обвиняющего взгляда Уилла, Майк продолжает — Да, хорошо. Она сказала, что я должен позволить тебе тоже завести друзей.  Она сказала и другие вещи. Что иногда люди отдаляются друг от друга, и нужно дать им возможность двигаться дальше. Что он удерживал Уилла от того, чтобы жить своей жизнью отдельно от Майка и всех их детских планов, хотя она и не говорила об этом так резко и многословно. И хуже всего было то, что Майк верил ей и продолжает верить до сих пор. У него всегда была привычка держаться слишком крепко, цепляться за вещи, пока они не развалятся на части, не задушат его или не вцепятся в него когтями, пытаясь вырваться. Все мягкие игрушки, которые были у него в детстве, он перекрашивал в один и тот же серо-крысиный оттенок. Он слишком много заботится о себе, и все это знают. Так или иначе, это убило все, что было дорого Майку. Он думает, что однажды это убьет и его, если он не будет осторожен, и, если честно, он был совсем не таким. Майк прочищает горло, поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Уиллом, и говорит: — Я не знал, как быть рядом с тобой, когда меня не было там.  Уилл фыркает. — Это дерьмово. — Да, —  говорит он несчастно. — я знаю. Какое-то время они оба молчат. Уилл переминается с ноги на ногу, нахмурив брови, изучая Майка так, словно тот —головоломка, кусочки которой он пытается сложить вместе. Майк хотел бы, чтобы тот не смотрел на него так. Он также не хочет, чтобы тот отводил взгляд. — Итак, — говорит Уилл медленнее, все так же резко, расстроенно и растерянно, — вот почему ты перестал писать? Майк, наконец, отпускает дверную ручку, разминая ноющие пальцы, которые у него свесились набок. Он не приближается к Уиллу, не осмеливается что-либо сделать, но остается на месте, у все еще открытой двери. — Я не знаю, — говорит он. Это проще, чем говорить правду, полную, ничем не стесненную и уродливую, но и только. Он чувствует себя так, как будто слишком часто кусал губу, беспокоился о том, что остался кусочек кожи, и тут же отдирал его, только чтобы понять, насколько больше ее отслоилось, чем ожидалось. Он чувствует себя так, словно осталось незащищенное место, нежное, воспаленное и чуть-чуть кровоточащее. У него разбита губа, он нагло врет, у него ободрано колено, и ему нужно, чтобы Уилл ушел, пока он не сказал чего-нибудь такого, чего не следовало бы говорить. Чего он не сможет взять обратно. — Я не хотел, чтобы все это случилось. — Я тоже, — коротко говорит Уилл. — И все же мы тут.  Он явно ждет лучшего объяснения, но у Майка его просто нет. Вместо этого он просто говорит — Да. — Майк, — начинает Уилл, теперь уже тише. — Зачем ты написал мне письмо, если не думал, что я его прочту? Закрыв глаза, Майк испускает долгий, прерывистый вздох. — Наверное, я скучал по тебе, — говорит он, потому что, по крайней мере, обязан Уиллу хотя бы этой частью правды. Уилл колеблется. — Ты скучал? Майк пожевывает внутреннюю сторону щеки. — Да. — Чего ты от меня хочешь? —разочарованно спрашивает он. Умоляюще. Ничего, в отчаянии думает Майк. Всё. Прощение. Чтобы ты снова стал моим другом, потому что это я разлучил нас, но я не думаю, что на самом деле хотел этого. Он ничего такого не говорит. Он не может. Майк только пожимает плечами. — Майк, — снова говорит Уилл. Возможно, это предупреждение. — Поговори со мной. — Да, — выдавливает он из себя, жестом указывая на письмо, все еще скомканное в руке Уилла. — Да, и я не понимаю, что, черт возьми, ты пытался этим сказать. ”Мы больше не знаем друг друга»? Майк прикусывает губу так сильно, что чувствует вкус крови. — Спроси меня, какой твой любимый цвет. Уилл, прищурившись, смотрит на него. — Что? — Просто спроси. Пожалуйста? Он вздыхает. — Хорошо. Какой мой любимый цвет? Майк говорит — Я не знаю.  Уилл просто смотрит на него, приподняв брови, словно ждет ответа. Майк не знает, как объяснить ему, что он уже дал ответ. — Я не знаю, — повторяет Майк. — Я не знаю ни твоего любимого цвета, ни твоей любимой песни, ни где ты учился в колледже, ни учился ли ты когда-нибудь водить машину. Я не знаю, на чем ты специализировался. Я не… черт, Уилл. Я ничего из этого не знаю. Я даже сам себя больше не узнаю. Как мы можем оставаться друзьями, если не знаем друг друга? Долгое-долгое мгновение Уилл пристально смотрит на него. Затем медленно качает головой, не веря своим глазам. — Господи, — произносит он. — Иногда в твоих словах нет никакого смысла, ты в курсе? Ты меня не знаешь, но скучаешь по мне, но ты не... ты не думаешь, что нам больше стоит быть друзьями? Это все? — Это не то, — говорит Майк, с трудом сглотнув, — что я написал. Ты же знаешь, что это не так. — И что это тогда, Майк? — Спрашивает Уилл, снова поднимая письмо. — Какой, черт возьми, во всем этом был смысл? Его голос звучит громче, чем Майк когда-либо слышал, и он удивленно отшатывается. Уилл всегда был тихим и не слишком вспыльчивым, но, возможно, это тоже изменилось, когда Майк отвернулся. Когда Майка не было рядом. Уилл, должно быть, замечает реакцию Майка, потому что он останавливается и делает глубокий вдох через нос, прежде чем сказать — Я не злюсь, ясно? Я просто хочу получить ответы.  — Чушь собачья, — говорит Майк. — Так не говорит тот, кто не злится.  — Я не злюсь, Майк. Майк фыркает. — Очевидно, что злишься, и я… я понимаю. Но друзья не… А потом его мозг начинает работать, и Майк проглатывает остаток того, что собирался сказать, потому что он больше не может этого говорить. Он потерял это гребаное право. Уилл просто смотрит на него. — Скажи это, — бросает он вызов. — Закончи предложение.  Майк говорит — Уходи.  — Майк, — В его голосе больше нет злости. В основном, он звучит просто устало. — Тебе нужно уйти, — выдавливает из себя Майк. — Просто… уходи. Пожалуйста. Долгую и невыносимую минуту Уилл смотрит на него, всё ещё стоящего посреди комнаты Майка, и прошлое, которое он убил и похоронил в безымянной могиле, наконец-то возвращается, чтобы преследовать его. А потом Уилл кивает, всего один раз, и уходит.Майку приходится закрыть за собой дверь, чтобы не сделать чего-то, о чём он потом пожалеет, например, не посмотреть, как Уилл уходит, или, что ещё хуже, не пойти за ним и не умолять его вернуться и забыть обо всём этом. Майк давно уже всё для себя решил, и теперь ему придётся в этом спать. Только когда шаги Уилла стихают на лестнице и он уверен, что слышал, как закрылась входная дверь, Майк отпускает дверную ручку и, спотыкаясь, возвращается в свою комнату, где падает лицом в подушку и кричит, пока не охрипнет. Он не чувствует ничего, кроме усталости.                           ✉ Прости, я болтаю без умолку. Я хотел сказать, что сожалею об этом. Я никогда не хотел причинить тебе боль, потерять тебя, оттолкнуть. У меня было много дел. И сейчас есть. Наверное, это не очень хорошее оправдание. Всегда что-то происходит. Я просто не хотел взваливать всё это на тебя. Может, стоило. Не знаю. Прости.                            ✉ К утру он достаточно приходит в себя, чтобы решить, что это не конец света. Возможно. Уилл, конечно, вернулся в город, но Майк может с этим справиться или, по крайней мере, избежать этого. Хокинс — маленький городок, но не настолько. Майк не знает, в какую часть города вернулась Джойс, но шансы столкнуться с ней или Уиллом где-либо, кроме как на работе, довольно малы. Он нечасто выходит из дома, а Уилл не может оставаться здесь вечно, не так ли? Он упомянул только о том, что Джойс возвращается, а не о себе, Эл или Джонатане.  В конце концов, Майк понимает, что Уилл снова уедет. Он хотел бы, чтобы его грудь не сжималась от этого, но лучше так, чем снова смотреть Уиллу в глаза и испытывать боль. Лучше так, чем что-либо другое. Майку просто нужно жить своей обычной жизнью, не выходя из дома, и всё будет хорошо. Ему не придётся видеться с Уиллом. Всё в порядке.                            ✉ Мне жаль, что мы больше не знаем друг друга. Мне жаль, что мы так давно не разговаривали. Мне жаль, если это моя вина, и я сожалею, что не связался с тобой раньше. Я не знаю, что я пытаюсь сказать всем этим.                             ✉ На самом деле всё не так хорошо, потому что, как оказалось, если не выходить из дома, это не очень эффективная защита от собственной матери, которая приглашает на ужин того, кого ты пытаешься избегать. — Ты сегодня не работаешь, да? — спрашивает Карен на следующее утро, заглядывая на кухню, где Майк потягивает кофе и жалеет, что не выспался. — Нет, — бормочет он в свою кружку. — Не раньше пятницы. — Хорошо, — щебечет его мать голосом, который на самом деле не может означать ничего хорошего, — потому что с нами ужинают Джойс и Уилл.  Майк чуть не роняет кружку. Он неуклюже пытается ее спасти, но не без того, чтобы не пролить горячий кофе себе на запястье. — Что? Карен Уилер не впечатлило его эффектное спасение кружки. Она приподнимает обе брови, как бы говоря «Серьезно, Майкл?» и даже не открывает рта. — Разве Уилл не упоминал об этом вчера, когда вы разговаривали? Они, очевидно, вернулись в город, и я подумала, что было бы неплохо пригласить их. Знаешь, прошло так много времени.  Как будто он не знает. Должно быть, она уловила что-то из его мыслей по выражению лица, потому что мама смотрит на него и говорит — Ты, конечно, придёшь на ужин.  Её тон не оставляет места для возражений, и он даже не может солгать и сказать, что у него работа, поэтому Майк, в равной степени одурманенный кофе и страхом, просто кивает.  Только когда она возвращается в гостиную и включает пылесос, он откидывает голову на шкафчики и стонет.  — Боже, — говорит Холли, врываясь в комнату и чуть не пугая его так, что он во второй раз роняет кружку, — что на тебя нашло?                            ✉ Ты знаешь, я не помню, когда мы в последний раз разговаривали? Я знаю, что это было где-то после школы, наверное, до колледжа, но я не помню, когда именно. Я не помню, о чём мы говорили. Я не помню, что сказал тебе в последний раз, и мне это не нравится. Ты был моим лучшим другом. Почему я не могу этого вспомнить?                             ✉ Байерсы должны были прийти к шести, но в итоге они появились ближе к шести двадцати пяти. Джойс пришла с мороженым и полудюжиной извинений — что-то насчёт сантехников, но Майк не особо прислушивался, — а Уилл тащился за ней. Приходить вовремя никогда не было сильной стороной Джойс Байерс, но никто не возражает. Майк, со своей стороны, почти рад, что она здесь, потому что это означает, что теперь его мать прочно вошла в режим хозяйки, а не одержимо убирает каждую комнату в доме, включая бельевой шкаф наверху, который вообще не имеет никакого отношения к ужину. Майк весь день уклонялся от ее попыток привлечь его к делу. По крайней мере, теперь она оставит его в покое. Недостатком того, что Байерсы здесь, конечно же, является то, что Байерсы здесь, а вместе с ними и Майк. Когда Джойс видит его, её лицо озаряется такой радостью, что Майк слишком занят вопросом, что её так взволновало, чтобы увернуться от объятий, которыми она его обнимает. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз видел Джойс Байерс. Тогда она была на шесть дюймов выше него, а сейчас — как минимум на восемь, но почему-то кажется, что она выше ростом, чем в жизни, от неё пахнет сигаретами, кедром, хозяйственным мылом и домом. Майк понятия не имеет, почему она обнимает именно его. Он так удивлён, что забывает, как обнимать в ответ. — Привет, милый, — говорит она, по-видимому, не замечая замешательства Майка, и секунду-другую покачивает его из стороны в сторону, прежде чем отпустить и, отступив на шаг, потянуть за кончики его волос и сжать его плечи. — Посмотри на себя, такой взрослый! Мы так давно не виделись. — Здравствуйте, миссис Байерс, — с трудом выговаривает он. — Знаешь, ты можешь. называть меня просто Джойс, — кудахчет она. Майк этого не знает, и по выражению лица отца он понимает, что тот тоже не собирается этого делать, по крайней мере, пока она одна из их гостей на ужине.   Уилл, стоя у неё за плечом, пристально смотрит на Майка, и Майк так же пристально смотрит в другую сторону.  Они с мамой одни, без Джонатана и Эл, и Майк лишь наполовину слушает разговор о том, чем занимаются другие дети Байерсов, пока они все идут в столовую. По правде говоря, он немного занят тем, что пытается не чувствовать себя так, будто идёт на собственную казнь.  — Итак, Майк, — любезно спрашивает Джойс, когда мороженое убрано на кухне и все обслужены. — Ты уже закончил учёбу? Майк ковыряет мясной рулет на своей тарелке, старательно игнорируя убийственные взгляды, которыми смотрят на него родители. Если бы общение с этой семьёй было основным предметом, он бы уже десять лет как получил диплом магистра, решает он. — Вообще-то, я сейчас не учусь.  — Правда?  Что ж, по крайней мере, в ее голосе больше любопытства, чем осуждения. Он пожимает плечами.— Я взял перерыв. Разбираюсь с делами. В основном работаю. — У него твоя старая работа в “Мелвалде”, Джойс, — перебивает его мать, немного чересчур бодро. Майк не особенно хотел, чтобы Уилл знал, что он может найти его именно там, за пределами своего дома, но сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать. Может, ему повезет, и Уилл теперь будет избегать старого универсального магазина. — «Мелвальд» все еще где-то рядом, да? — Спрашивает Джойс. — Дональд все еще управляет этим заведением? Майк качает головой. — Он недавно вышел на пенсию. Теперь всем управляет его племянница. — Я никогда не думала, что доживу до этого дня, — говорит она, словно сама себе. — У тебя есть какие-нибудь планы на лето?  Он снова пожимает плечами, надеясь, что на этом разговор закончится. Но, конечно, у него не может быть никаких планов.  — Тебе стоит как-нибудь зайти, — предлагает Джойс. — Посмотреть на новое место. Я уверена, Уиллу бы это понравилось, не так ли, милый? И теперь настала очередь Уилла бросать убийственные взгляды на Майка. Если бы взгляды могли убивать, Майк уже был бы Юлием Цезарем. — Может быть, когда-нибудь, — выдавливает из себя Майк, чтобы не слышать, что Уилл скажет по этому поводу, а затем решительно смотрит в свою тарелку, пока разговор за ужином переходит на другие, менее мрачные темы.                            ✉ В любом случае. В последнее время я много думал, и мама сказала мне, что ты заканчиваешь учёбу, и я подумал, что даже если я больше никогда тебя не увижу, я мог бы сказать что-то, что стоит запомнить.                             ✉ В середине ужина Майк извиняется и уходит в туалет. На самом деле он не идёт в туалет. Вместо этого он проскальзывает в давно пустующую комнату Нэнси, которая так и не была превращена в дополнительную гостевую комнату, как всегда говорила его мать, и вылезает через окно на крышу.   В тот единственный год, что они проучились в одной школе, он и его старшая сестра не были близки.  Тем не менее, они разговаривали гораздо больше, чем раньше. Как ни парадоксально, им стало легче, когда Нэнси уехала в колледж. Что-то в этом расстоянии, в отсутствии постоянства заставило их впервые с тех пор, как Майк ходил в детский сад, захотеть общения друг с другом. Но даже в пятнадцать лет Майк наконец-то понял, почему Нэнси вела себя так, как вела, а Нэнси была достаточно взрослой, чтобы осознать, какое одиночество приносит начало учёбы в старшей школе. Иногда, в особенно унылые вечера, она стучалась к нему в дверь, и он шёл за ней в её спальню, а потом на крышу, где они проводили час или два. Иногда они разговаривали, но чаще просто сидели и смотрели на звёзды. Майк не делал этого так часто с тех пор, как она уехала в Эмерсон, и ещё реже с тех пор, как вернулся из Индианаполиса, в основном потому, что это напоминало ему о том, что её больше нет, но сегодня ему нужно было уйти туда, где никто не будет искать. Там, где Уилл не будет знать, где искать.  Во многих отношениях Майк по-прежнему находится там же, где Уилл оставил его в 1985 году. Этот дом — один из таких мест, и у него не так много вариантов, где можно спрятаться, — по крайней мере, там, где Уилл не будет знать, где его искать. Черепица под его ладонями шероховатая и горячая, не желающая отдавать всё летнее тепло, которое она впитала за день, но Майк прикусывает изнутри щёку и терпит, пока не садится, скрестив ноги, спиной к стене под окном Нэнси, сжимая на коленях горящие ладони. Устроившись поудобнее, он понимает, что было немного глупо приходить сюда без чего-то, что могло бы его занять, даже без плеера, но теперь уже слишком поздно — его легко могут поймать, если он попытается пробраться в свою комнату, а потом обратно в комнату Нэнси, чтобы попасть на крышу. Не в первый раз с тех пор, как ему было двенадцать и он увидел, как Стив Харрингтон забирается в окно Нэнси, Майку хочется, чтобы у него была одна из угловых комнат. Все было бы намного проще, если бы он мог подняться на крышу, не выходя из собственной спальни. Но лучше скучать, чем сидеть внизу с сестрой, родителями и Джойс Байерс, не говоря уже об Уилле, сидящем напротив, решает Майк и закрывает глаза, смиряясь с долгим и спокойным временем, которое ему предстоит провести. Как оказалось, это совсем не так долго, как он ожидал. Спустя неопределённое количество времени, когда Майк уже почти допел до середины все песни ABBA, которые он знает, — а их много, — кто-то отодвигает створку окна и выскальзывает на крышу. Майк подпрыгивает, ругается и снова ругается, когда понимает, кто это.   — Мясной рулет действительно был таким плохим? — спрашивает Уилл, бросая на Майка очень недовольный взгляд. — Или я просто настолько невыносим, что тебе невыносимо находиться рядом, что ты решил рискнуть свернуть себе шею, вместо того чтобы поговорить со мной? — Я не собираюсь ломать себе шею, — это, к сожалению, первый возмущенный ответ, который Майк может выдавить из себя. — До земли еще и двенадцати футов нет, серьезно.  — Да?  — Да. И там есть кусты. — Что ж, я рад, что мы это выяснили, — говорит Уилл. — А теперь подвинься.   Он толкает Майка локтями, пихает и всячески подталкивает его, пока Майк не сдается и не отодвигается от стены, чтобы оказаться дальше от края крыши и дать Уиллу место, чтобы тот устроился рядом с ним.  В течение долгой, невыносимой минуты, а затем еще одной Майк очень осторожно не смотрит на Уилла.  Они оба молчат.  Так тихо, что Майк слышит дыхание Уилла сквозь стрекотание сверчков в кустах внизу. Он не слышит своего собственного голоса, потому что, как он понимает секундой позже, он его сдерживает. Тишина настолько неловкая, что Майк на мгновение задумывается о том, что может серьёзно пострадать, если действительно спрыгнет с крыши в кусты, чтобы сбежать.  Рядом с ним слышится шорох ткани и последовавший за ним щелчок. Мгновение спустя знакомый едкий запах ударяет ему в нос, и Майк с удивлением оглядывается и видит, как Уилл одной рукой засовывает пачку «Кэмела» в задний карман, а в другой у него легко болтается зажжённая сигарета, которую он прислонил локтем к колену.  — Ты куришь? — выпаливает Майк от удивления, а затем краснеет, понимая, что звучит как двенадцатилетний ребёнок.  Уилл приподнимает бровь. — У тебя с этим проблемы? — Нет, — говорит он, потому что ему больше не пристало возражать против того, что делает Уилл. — Нет, я... не знал, вот и все.  — Понятно, — Уилл затягивается, и сигарета на мгновение вспыхивает, словно один из светлячков, которые начинают мигать во дворе. Майк никогда не был в восторге от запаха сигаретного дыма — от него у него даже голова болит, — но есть что-то завораживающее в том, как Уилл держит сигарету и выдыхает длинную, витую струю дыма сквозь зубы. — Я начал курить только в выпускном классе. Хочешь сигарету?  Майк моргает. — Я?..  — Ты не куришь? — спрашивает Уилл, дразняще повторяя вопрос Майка. Майк хмуро смотрит на него. — Моя мама меня убьёт. Это заставляет его слегка нахмуриться. — Тебе двадцать два, Майк. Поживи для себя  немного.  — Я и живу, — говорит Майк, понимая, что звучит как капризный ребёнок, как тот, кем его считают все, когда узнают, что ему за двадцать, что он бросил учёбу и всё ещё живёт дома: незрелый, немотивированный, бесполезный. Он складывает руки на коленях и смотрит на улицу, лишь бы не видеть выражение лица Уилла. — Я живу в её доме, если ты не заметил. Просто проще не беспокоиться, хорошо?  — Всё в порядке, Майк, — тихо отвечает Уилл. Майк так не думает. — Я просто дразнюсь.  Майк вздыхает, ненавидя себя за то, что слышит дрожь в своём дыхании. — Я знаю. Прости.  — Ты не сделал ничего плохого, — мягко говорит Уилл. Он понятия не имеет, насколько сильно ошибается. Наступает задумчивое молчание, и вдруг рука Уилла, все еще держащая сигарету, взмахивает перед лицом Майка, и он не может не смотреть на нее. — Серьезно. Хочешь попробовать? Майк не хочет пробовать. Или — он не думает, что это так, потому что он лишь однажды почувствовал мимолетное любопытство по поводу курения, когда был ребенком и заглядывал в гостиную по пути из ванной во время ночевок у Уилла. Он видел, как Джойс Байерс стояла у открытого окна, курила сигарету и смотрела в темноту, словно часовой, охраняющий ночь, в которой когда-то потерялся ее сын. Где-то по пути он утратил это любопытство. Он думает, что это, вероятно, случилось в старших классах, когда он обнаружил, что вкус большинства алкогольных напитков на самом деле отвратительный, а целоваться с девушками — это не так круто, как кажется, и, честно говоря, нет ничего особенного в том, чтобы позже ложиться спать, если тебе не с кем гулять допоздна. Майк каким-то образом пришёл к выводу, что курение, должно быть, разочаровывает так же сильно, как и всё остальное, чего он ждал от взрослой жизни. В конце концов, он так и не попробовал. Но теперь Уилл предлагает ему свою сигарету, которую он только что выкурил, и это должно было бы обеспокоить Майка больше, чем это происходит на самом деле, вот только Майк ловит себя на том, что переводит взгляд с предложенной сигареты на лицо Уилла, выражение которого колеблется где-то между любопытством и задумчивостью, а может, и чем-то ещё, с чем Майк не знает, что делать, и…   — Ладно, — говорит он, и голос его звучит немного сдавленно. — Я… да, ладно. Я попробую. Уилл не протягивает ему сигарету, как ожидает Майк. Вместо этого он подносит ее ближе в явном приглашении, и Майк, поняв намек, наклоняется вперед, чтобы обхватить губами предложенный фильтр и сделать осторожную затяжку. На секунду их взгляды встречаются. Уилл смотрит. Он смотрит. А потом дым попадает Майку в горло, его вкус наполняет рот, и он отдергивает руку от Уилла, кашляя и пряча лицо в локтевом сгибе. Боже, сигареты на вкус просто отвратительны. Майку хочется умереть. — О боже, — хихикает Уилл, прикрывая смех одной рукой, пока Майк хрипит. — Ты ведь никогда раньше этого не делал, да? — Нет, Господи, — хрипит Майк. Он едва сдерживается, чтобы не вытереть язык о рубашку, чтобы избавиться от привкуса того, что он считает никотином. — Тебе нравится это дерьмо? Ты делаешь это ради забавы? Это было отвратительно. Напомни мне, чтобы я больше так не делал. Уилл делает еще одну затяжку и усмехается, глядя на недовольное выражение лица Майка, дым выходит у него изо рта ленивыми завитками. — Наверное, это к лучшему, — говорит он, опираясь на свободную руку и улыбаясь Майку. — Я влюбился в этот вкус.  — Вкус? — Недоверчиво повторяет Майк. — Вкус? —  Уилл снова смеется над ним, и Майк не может удержаться от смешка. В конце концов, они оказались в абсурдной ситуации, а с Уиллом всегда было легко смеяться. Смех затихает через несколько секунд, но этих нескольких секунд им было достаточно. Часть ужасного напряжения между ними рассеялась и улетучилась. Майк чувствует себя легче. Когда он делает вдох, ему кажется, что это его первый нормальный вдох с тех пор, как он открыл дверь и увидел Уилла по другую сторону.  Может быть, находиться в одном пространстве, в одном доме, в одном городе с Уиллом Байерсом — это не катастрофа пятой степени, как он думал. — Твоя мама знает? — спрашивает Майк, слишком любопытствуя, чтобы удержаться от вопроса. — Что, что я курю? — Уилл обдумывает вопрос, а затем пожимает плечами. — Наверное. Не то чтобы я это скрывал. И она тоже, знаешь ли. — Да, — бормочет Майк. — Я помню. Уилл, кажется, не знает, что на это ответить, поэтому Майк тоже молчит. Какое-то время они просто сидят и смотрят на светлячков во дворе. Майк всё ждёт, что вот-вот услышит, как его мать взбегает по лестнице, но этого не происходит. Наконец, когда Уилл докуривает сигарету и тушит окурок о черепицу, Майк собирается с мыслями и набирается смелости, чтобы снова заговорить. — Как ты меня нашёл? — спрашивает он. — Мы никогда сюда не выходили. — Отдай мне должное, Майк, — говорит Уилл, и хотя его тон небрежен, слова звучат как угодно, только не так. — Ты изливал мне душу каждый раз, когда ловил Стива Харрингтона, крадущегося к Нэнси в окно, весь год, пока они встречались. Что, кстати, случалось много раз.  Майк действительно делал это, теперь, когда он думает об этом. И он настаивает на этом, потому что это, типа, отвратительно. — К тому же, — продолжает Уилл, и теперь его голос звучит немного свободнее, немного теплее, — наши брат и сестра тоже когда-то встречались, если ты помнишь. Майку сразу становится ясно, на что он намекает, что тоже отвратительно. Большое спасибо, Уилл. — Не напоминай мне, — стонет Майк. — Поздновато для этого. Нэнси и Джонатан встречались примерно с тех пор, как Майку и Уиллу исполнилось по тринадцать лет, и до тех пор, пока Байерсы  не переехали, и они оба решили, что лучше расстаться, чем пытаться поддерживать отношения на расстоянии. После разрыва с Джонатаном Нэнси почти полностью посвятила себя журналистике, чем, кажется, вполне довольна, а Майк знает о Джонатане примерно столько же, сколько о своих одноклассниках из третьего класса, которые переехали в Индианаполис ещё в средней школе. Теперь он мог бы спросить Уилла. Если бы захотел. Но вместо этого, когда он открывает рот, Майк спрашивает — Зачем ты вообще меня искал? — Когда Уилл молчит, он уточняет — Я имею в виду, после вчерашнего.   Наконец-то становится достаточно поздно, и солнце садится за деревьями позади дома, разделяя мир на полосы света и тени. Участок крыши, на котором они сейчас сидят, находится в тени, поэтому Майку трудно понять, какое именно выражение появляется на лице Уилла, когда он задаёт этот вопрос. Но что-то определённо происходит. В течение восьми ударов сердца Уилл молчит.  А затем вместо ответа он смотрит на Майка и говорит — Хочешь уйти отсюда?  В том, как он смотрит на Майка, есть что-то свирепое, что-то, что Майк не хочет называть отчаянием, но не знает, как это назвать по-другому — может, надеждой? Но это не та надежда, о которой они читали в учебнике по английскому, не та, которую описала Эмили Дикинсон. Эта надежда о чём-то просит Майка, прямо и не прямо. Как будто Уилл спрашивает о двух вещах одновременно, и Майк не знает, как ответить на обе.  — С тобой? — глупо спрашивает он. — Нет, с моей мамой, — огрызается Уилл. — Да, со мной, Майк. С кем же ещё? — Куда? Уилл пожимает плечами. — Мне всё равно. Куда-нибудь, где не твоя крыша, куда наши мамы, скорее всего, рано или поздно придут нас искать. Ты хочешь пойти или нет? Он и хочет, и не хочет. Он столько лет тосковал по Уиллу в глубине души, что его возвращение в город, в жизнь Майка в любом качестве, похоже на то, как если бы он был под кайфом. Как будто всё возможно. Это чертовски пугает, потому что он знает, как легко всё испортить — на этот раз навсегда. Потому что вот в чём секрет: Майк не доверяет себе в том, что касается хорошего. Уилл был лучшим, что было в его жизни, и Майк так давно не испытывал ничего хорошего, что уже и не знает, что делать с этим хорошим. Он забыл, как заводить друзей, как быть другом. Как впустить Уилла в свою жизнь. Но, может быть, дружбу не так-то просто забыть, шепчет какая-то часть его разума или, может быть, сердца, та часть, которая ненавидит годы разлуки между ними, всё ещё заключённые в тесных шести дюймах пространства, оставшегося между ними здесь, на крыше. Та часть, которая хочет прижаться к тёплому телу Уилла и запомнить всё, что в нём изменилось с тех пор, как Майк видел его в последний раз, хочет снова узнать его, как раньше. Та часть, которая написала письмо в три часа ночи и отправила его, не задумываясь, потому что когда-то давно Майк не задумывался о том, чтобы быть друзьями. Он просто делал это. Может быть, дружба — это мышца, и Майк всегда был вынужден дружить с Уиллом. Как и дышать — лучше не контролировать это.   Что самое худшее, что может случиться? спрашивает он себя, стараясь не ерзать под пристальным взглядом Уилла. У него такое чувство, что Уилл не собирается вечно ждать ответа Майка. Когда-то, может, и ждал. Но не сейчас.  По правде говоря, Майк не беспокоится о худшем, что может случиться, потому что он уже однажды это пережил. Его пугает не это, и он это знает.  Но ему всегда было трудно сказать «нет» Уиллу Байерсу.  — Ладно, — говорит Майк. — Показывай дорогу.                           ✉ Думаю, я пытаюсь сказать, что мне жаль, что мы больше не друзья. Думаю, я говорю «прощай».                            ✉ Они не возвращаются через дом, за что Майк благодарен. Вместо этого, несмотря на свои слова, Майк первым спускается с края крыши, демонстрируя, как аккуратно спрыгнуть с черепицы на ящик, где они хранят садовый шланг, а оттуда — на дорожку перед домом. Майку, который даже спустя столько лет выше Уилла на несколько сантиметров, легче. Он протягивает руку, чтобы Уилл не упал, но тот лишь качает головой, и Майк неловко опускает руку. — Не думаю, что ты взял с собой ключи от машины, — говорит Уилл, оглядываясь через плечо на подъездную дорожку Уилеров, ведущую к гаражу. Майк качает головой. После инцидента с его собственной машиной ему не разрешают водить ни одну из машин родителей, а он ещё не накопил достаточно, чтобы купить другую, какой бы старой она ни была. Он почти не хочет этого делать, хотя знает, что она ему понадобится, если он когда-нибудь захочет снова уехать из Хокинса, хотя в прошлый раз это не принесло ему особой пользы. Однако он ничего не говорит об этом Уиллу, и Уилл просто пожимает плечами. — Пойдём прогуляемся, — говорит он и топает по лужайке к улице. Майк выдыхает и идёт за ним; больше ему нечего делать.  Уилл молчит так долго, что они проходят всю Мейпл-стрит и сворачивают на Уотер-стрит, вероятно, направляясь в центр города, прежде чем он снова заговаривает.  — Итак, — говорит он, слегка толкая Майка локтем. — Что ты всё ещё делаешь в Хокинсе? Я думал, что ты уже где-нибудь в Чикаго или Нью-Йорке.  Даже сейчас Майку удивительно, что Уилл вообще вспоминает о нём после школы. По правде говоря, Майк Уилер всегда считал, что в глубине души он хоть немного, но недостоин любви. В последнее время он начал опасаться, что это не просто немного, и мысль о том, что его помнят, думают о нём и скучают по нему после всего этого, кажется ему невыносимой. Но всё это не является ответом на вопрос Уилла, поэтому Майк проглатывает несколько десятков «почему» — почему ты думаешь обо мне, почему тебе не всё равно, почему ты всё ещё здесь, почему ты хочешь знать — вместе с комом в горле.  — Я бросил колледж, — тихо говорит он, пиная камешек и наблюдая, как тот катится по тротуару перед ними. — В прошлом году. — Почему? — спрашивает Уилл. В его тоне нет осуждения, к которому Майк привык, когда люди узнавали, что он не окончил учёбу, и это немного снимает напряжение, которое вернулось к нему после их смеха на крыше.  Это хороший вопрос. Жаль, что у Майка нет хорошего ответа на него.  Он пожимает плечами. — Бизнес — отстой. Может, я и вернусь, — (одна из самых больших и частых лож, которые он когда-либо говорил) — когда-нибудь. Я… я работаю. Решаю проблемы, наверное. А как же ты? — А как же я?—  Когда он оглядывается, то видит, что Уилл удивленно поднимает брови. Майк снова пожимает плечами. — Почему ты вернулся? Я думал, тебе понравилось в Калифорнии. — В Калифорнии все в порядке, — говорит Уилл, хотя осторожная нейтральность его тона мало что говорит о его чувствах в любом случае. — В школе тоже было хорошо. Вообще-то, Эл до сих пор живет там. У нее квартира в Сан-Диего. Эл, сокращенное от "Одиннадцать", это Джейн Хоппер-Байерс, его приемная сестра. Еще один человек, с которым Майк не разговаривал много лет. Ему интересно, какую историю она рассказывает людям о своем прозвище сейчас — ее любимом в детстве, и он думает, что это, вероятно, правда, хотя она всегда подмигивала и отмахивалась от него, когда он спрашивал, — что это из-за ее дня рождения, одиннадцатого ноября. У неё была по меньшей мере дюжина историй, которые она любила рассказывать людям: о своём дне рождения, о своём счастливом числе, о счастливом числе Хопа, о том, что она работала на правительство и это было её кодовое имя, что её второе имя было Элеонора, и так далее, и так далее, и так далее. Она считала, что всё, что связано с числом одиннадцать, приносит удачу. Эл всегда любила числа. Она говорила, что в них больше смысла, чем в людях. Сейчас Майк склонен с ней согласиться. — Я спрашивал не об Эл, — говорит он, хотя и задаётся вопросом, не стоит ли ему спросить. В конце концов, она теперь сестра Уилла, но её здесь нет, а Уилл здесь, и они определённо дружили, когда были моложе, но Майк не провёл восемь лет с дырой в своей жизни в форме Одиннадцатой, как он провёл их с Уиллом. Некоторые дружеские отношения просто другие. Их с Уиллом отношения были одними из таких. Они сворачивают с Уотер-стрит и идут по другой улице, неопределённо направляясь в сторону старшей школы. Уилл, кажется, не особо обращает внимание на то, куда они идут. Он говорит — В Леноре у нас было много места, и оно нам больше не нужно. Мама рассматривала только здешние места, даже до того, как решила продать дом. Наверное, ей здесь не хватало.  Он не говорит, не хватает ли ему, хотя Майк не знает, почему. Хокинс никогда особо не жаловал Байерсов, да и вообще никого из друзей Майка. — Ты здесь только для того, чтобы помочь ей переехать? — спрашивает он. На самом деле он спрашивает, как долго ты пробудешь здесь, когда ты уедешь, как скоро я снова начну скучать по тебе? Но он недостаточно смел, чтобы сказать это вслух. — Не знаю, — отвечает Уилл. — Я не совсем уверен, чем хочу заниматься теперь, когда я закончил колледж , понимаешь? — Да, — отвечает Майк. Он даже не знал, чем хотел заниматься, когда учился в школе, не говоря уже о том, чтобы знать это сейчас. — Я понимаю. — Я подумал, что, может быть, было бы неплохо вернуться на какое-то время, — признаётся Уилл, и хотя его голос звучит немного смущённо, в нём также слышится лёгкая тоска. Может быть, легче забыть о том, что причиняло тебе боль, когда ты годами был вне досягаемости. Может быть, именно поэтому Уилл сейчас вообще разговаривает с Майком. От этой мысли у Майка перехватывает дыхание, и он ничего не говорит. Они молча идут дальше, бесцельно блуждая по Мейн-стрит и возвращаясь по ней к Малберри, пока в сумерках зажигаются уличные фонари. Уилл иногда замечает что-то, чего не узнаёт, но в основном Хокинс — это капсула времени, в которой хранится их детство и, вероятно, детство их родителей. Здесь мало что меняется. Мало кто уезжает. Майк пытался, и посмотрите, к чему это его привело?  Они сворачивают с Малберри на одну боковую улочку, потом на другую, и Майк вдруг понимает, где они. Он резко сворачивает за угол налево, не обращая внимания на вопросительный возглас Уилла, и идёт по дороге, пока не находит то, что ищет, окружённое ржавым сетчатым забором.   — О, — тихо говорит Уилл, подходя к нему сзади.  — Я и не знал, что оно всё ещё здесь.   Одна из немногих вещей, которые изменились в Хокинсе с 1980-х годов, — это то, что несколько лет назад начальная школа Хокинса объединилась со средней школой Хокинса.  Изначально это было временным решением. Школьный совет, а может, и городской совет — чёрт его знает, обращал ли Майк на это внимание, — намеревался отремонтировать старое здание и перенести всё обратно, но, как и многое другое в Хокинсе с тех пор, как Старкорт сгорел дотла, дело застопорилось и провалилось. С тех пор это место гниёт, как и «Бенни» на Рэндольфе, или старая лаборатория на Мирквуде, рядом с тем местом, где раньше жил Уилл.  Игровая площадка, которая сейчас перед ними, в гораздо худшем состоянии, чем когда им было по пять лет. Песочница заросла сорняками, а по карусели вьются лианы. Половина качелей сломана и свисает на ржавых цепях с ещё более ржавого каркаса. Едва ли это можно назвать местом, где они встретились. Майк пытается не воспринимать это как своего рода кармический знак свыше, когда перепрыгивает через забор. — Ворота вон там, — говорит Уилл с весёлым видом, но когда Майк оглядывается на него, он уже карабкается за ним. Может, тогда всё не так уж сильно изменилось.  — Ворота для неудачников, — кричит Майк, пробираясь через заросли к качелям. — Верно, и ты определенно не неудачник, раз зависаешь на заброшенной игровой площадке с тех пор, как мы ходили в детский сад. Майк пробует одно из трех плавных движений, прежде чем плюхнуться на сиденье и вытянуть ноги перед собой, глядя на Уилла снизу вверх с самым равнодушным видом, на который только способен. — Нужно знать друг друга, Байерс. Ты же знаешь, я не один на этой игровой площадке.  Уилл закатывает глаза, но устраивается на качелях рядом с Майком, обхватывает локти руками и пару раз раскачивается вперёд-назад. Майк чувствует себя одновременно слишком старым и слишком молодым, как будто ему пять лет в теле двадцатидвухлетнего, слишком большого во всех неправильных местах, слишком маленького во всех остальных. Они с Уиллом нашли здесь что-то много лет назад, и он не знает, когда именно они это потеряли, но они это потеряли. Он задаётся вопросом, можно ли найти что-то подобное во второй раз. — Я был зол, — тихо говорит Уилл через минуту, — когда получил твоё письмо.  Майк вздрагивает. — Прости.  — Нет, — говорит Уилл, качая головой. Уже почти стемнело, и единственный приличный источник света — уличный фонарь за забором. Майк может разглядеть в темноте его профиль и линию плеч, но не может разглядеть выражение его лица, когда он вот так отворачивается. — Нет, не стоит, это... я не злился на тебя, на самом деле. Я злился, потому что это было правдой, или, по крайней мере, отчасти правдой, что мы больше не знали друг друга по-настоящему. Я ненавижу это.  Майк сжимает пальцами цепи своих качелей, пока металл неприятно не впивается в ладони. Уилл продолжает говорить, пиная носком кроссовка комок одуванчиков перед собой.  — Мне не нравилось думать о нас, — говорит он. — О нашей дружбе. Никогда. В моей голове ты всегда был здесь. Если бы я когда-нибудь вернулся, ты бы ждал меня в Хоукинсе, и здесь ничего бы не изменилось, даже если бы я вернулся. Наверное, я думал, что если просто не буду об этом думать, то ничего не изменится. — Кот Шрёдингера, — бормочет Майк.  — Ботаник, — обвиняет его Уилл, но Майк слышит улыбку в его голосе, даже если не видит её.  — Но… да. Почти. А потом я получил твоё письмо, и… и я был неправ. И это меня разозлило.  Он замолкает.  Майк задерживает дыхание, почти не осознавая этого. Мимо них по улице проезжает машина, и в свете её фар Уилл выглядит уставшим. Утомлённым, молодым и неуверенным в себе. Он очень похож на того парня, которого Майк встретил здесь в первый день сада семнадцать лет назад. Уилл смотрит на него и очень чётко говорит: — А потом я понял, что скучал по тебе.  — О, — выдыхает Майк. Он так крепко сжимает цепи, что у него немеют пальцы. — Не думаю, что я тебе это говорил, — продолжает Уилл. — Когда мы разговаривали вчера, ты сказал, что скучал по мне. Я не сказал этого тогда, но…Я тоже скучал по тебе. Я все еще скучаю по тебе. И, кстати, мой любимый цвет — желтый. Майк думает, что где-то в глубине души он это знал, там, где хранятся воспоминания о выкрашенных в желтый цвет стенах спальни Уилла, его рисунках с подсолнухами и желтых клетчатых рубашках на пуговицах, которые он всегда носил. В конце концов, он всегда считал Уилла чем-то вроде солнца. У него есть своя собственная притягательность. Свет, тепло и огонь — вот что составляет Уилла Байерса.  С трудом сглотнув, Майк говорит: — Мне жаль, что мы потеряли связь. Я не хотел этого.   — Как я уже говорил, я тоже. Так почему же мы это сделали? — спрашивает Уилл, наконец повернувшись к нему лицом. Майк закрывает глаза и делает долгий, осторожный вдох. — Наверное… наверное, мне было проще сказать себе, что я поговорю с тобой, когда снова увижу тебя вживую. Я не… я не умею общаться на расстоянии. (Пожалуй, это самое неудачное преуменьшение года. Майк Уилер не создан для общения на расстоянии, занятий спортом или случайных дружеских встреч. Эта ситуация подходит под два из трёх, более или менее, так что неудивительно, что всё обернулось именно так.) — Но я просто… — он выдыхает, что-то среднее между смехом и всхлипом, и продолжает, не обращая внимания на обеспокоенный возглас Уилла. — Я.. просто продолжал всё портить. И, не знаю, я…  Я испугался, не говорит он, потому что он всё ещё напуган. Он всегда чертовски напуган. Майк думает, что забыл, как не быть таким. — Через какое-то время мне показалось, что проще вообще не разговаривать. Так что я не разговаривал.  — Так ли это было? — наконец спрашивает Уилл. Майк издаёт сдавленный смешок. — Нет. Боже, нет. Это было чертовски отстойно.  Но он привык к тому, что всё отстойно, не так ли? И сейчас привык. Поэтому он никогда не пытался это исправить, до тех пор, пока не получил письмо, и даже сейчас он не уверен, что это письмо не было просто очередной попыткой отправить то, что осталось от их дружбы, в могилу. Чтобы никто другой не смог разрушить то, что было ему дороже всего. Чтобы взять вину на себя, как поступил бы любой хороший сын.  Он ничего из этого не говорит. Вместо этого, наконец открыв глаза и повернувшись, чтобы посмотреть на Уилла в мягком персиковом свете уличного фонаря, Майк шепчет: — Можем ли мы… можем ли мы попробовать ещё раз?  Он не знает, как долго Уилл пробудет в Хоукинсе. Он не знает, испортит ли он всё снова или Уилл когда-нибудь сможет простить его за то, что он всё испортил. Но Майк знает, что скучает по Уиллу, по их дружбе, скучает по нему, даже когда тот сидит рядом с Майком, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться его. Майк устал скучать по людям. Майк устал в целом. — Я хочу снова стать друзьями, — добавляет он, и его голос срывается на последнем слове, так что ему приходится остановиться, сглотнуть и собраться с силами, прежде чем продолжить. — Если ты позволишь мне».  Долгую и ужасную минуту Уилл смотрит на него и ничего не говорит. Майк уверен, что в течение шестидесяти двух секунд, трёх дрожащих вдохов, Уилл скажет ему убираться. Что, возможно, он так сильно изменился в Калифорнии, что рассмеётся Майку в лицо, чего, как считает Майк, он, вероятно, заслуживает. Это самая ужасная минута в жизни Майка. А потом..  — Знаешь, Майк, — тихо говорит Уилл с грустной улыбкой на лице, — я не думаю, что мы когда-либо переставали быть друзьями.                             ✉ Я очень рад, что знал тебя. Попросить тебя быть моим другом было лучшим, что я когда-либо делал. Спасибо, что дружил со мной, когда мы были детьми. Это много значило для меня.  Прощай, Уилл, и поздравляю. Я знаю, что у тебя будет прекрасная жизнь.                                                                                                     С любовью,                                                                        Майк