Заяц-Паук : Alternative story

Тело Антона застыло. Будто невидимые нити сомкнулись вокруг суставов, лишая даже тени движения. Воздух стал вязким, как густой дым. Где-то рядом, сквозь этот мрак, чувствовалась чужая ухмылка — холодная, как лезвие ножа под кожей. Улыбка Кукловода. Она будто давила, даже не видимая. — Что... что здесь происходит?.. — Антон судорожно обернулся. Голос дрогнул, сорвался, будто в нём не осталось воздуха. Ответа не было. Лишь тишина — не мёртвая, а живая, гнетущая. Она будто слушала его. А потом — тихий, вязкий смех. Он скользнул по комнате, пробрался под кожу, осел где-то за позвоночником. Из темноты Кукловод поднял голову. Сквозь линзы маски, в которых плескалась тьма, он смотрел прямо в душу, словно осматривал новую игрушку. — Добро пожаловать... — голос проскрежетал, будто кто-то говорил изнутри сломанной куклы. — В свои кошмары. Пол под ногами застонал и начал трескаться. Антон не успел вскрикнуть — тело ухнуло вниз, в холодную пустоту. Падение было бесконечным. Глаза видели только мрак, вязкий и липкий, словно чёрная вода. Потом — удар. Спина встретилась с чем-то твёрдым, металл завыл, уши заложило. В голове звенело, будто тысяча комаров бьются в черепе. Он очнулся не сразу. Холод. Ветер. Скрип железа. Перед глазами — небо. Чёрное, будто изгоревшее. Ни звезды, ни лунного блика. Только мрак, бескрайний, голодный. Он перевернулся на бок, медленно поднялся. На руках — старые веб-шутеры, потрескавшиеся, будто из старого сна. На груди — выцветший символ паука. На теле — тот самый спортивный костюм, который он давно выбросил. Антон стоял на крыше поезда. Состав мчался куда-то во тьму, грохоча рельсами. По бокам мелькали серые силуэты деревьев — словно чьи-то вытянутые руки. — И что ты хочешь мне этим сказать?.. — прохрипел он в пустоту. Ответом стал шёпот. Он не имел направления, звучал одновременно отовсюду. Холодный, чужой, похожий на дыхание за спиной. — Что я хочу сказать?.. — хихиканье, едва слышное. — Похвально... ты держишься. Притворяешься смелым. Но ведь это ложь, правда?.. Ты боишься. — Я?.. Чего?.. —Себя. Голос стал тише, но ближе. Будто кто-то говорил прямо в ухо: — Ты прячешь страх за маской. И думаешь, я не вижу? Перед ним, словно сотканная из тумана, появилась Оля. Стояла неподвижно, бледная, с растерянными глазами. — Тош?.. — её голос дрожал, будто ветер колебал струну. — Что происходит?.. — Оль... — выдохнул он. — Это... не может быть... Поезд вдруг дёрнулся, заходил ходуном. Олю отбросило к краю, её крик пронзил грохот колёс. Антон бросился вперёд, успел схватить её за руку. — Я тебя держу! Слышишь? Держу! — он вцепился до боли. — Не смотри вниз! Всё будет... Но договорить не успел. Резкий толчок — вагон пошёл под откос. Олина рука выскользнула. Он успел увидеть её глаза — полные мольбы и ужаса, — прежде чем её тело исчезло в темноте. — Н-нет!.. — выкрик сорвался в пустоту. Поезд рухнул следом. Антон сорвался вместе с ним. В глазах стало двоиться, а тьма в них стала все заполнять.. Ощутив жуткий холод по телу, он резко открыл веки. Антон очнулся в снегу. Холод пробрал до костей, воздух пах железом и хвоей. Вокруг — лес, тот самый, знакомый до боли. Только деревья были будто мёртвые, иссушенные. Дыхание вырывалось короткими, рваными облаками пара. Антон тяжело повернул голову — позади кто-то дышал. Слабо, едва-едва, будто само дыхание стеснялось своей слабости. Он обернулся. В нескольких метрах, наполовину утопая в снегу, лежала Оля. Ледяные кристаллы покрывали её волосы и ресницы тонкой серебристой пылью, словно мороз сам пытался спрятать девочку от жестокого мира. Глаза смотрели куда-то вверх, в неподвижное чёрное небо — пусто, но всё ещё живо.. —Оль... — голос Антона дрогнул. Он бросился к ней, упал на колени и осторожно прижал сестру к себе. Тело было ледяным, но он обнимал крепче, будто мог вытопить холод теплом своего отчаяния. Сняв маску, он дрожащими руками провёл по её лицу, вытирая иней. — Эй... смотри на меня... слышишь?.. — его голос был почти шёпотом. Оля медленно повернула голову. На бледных губах появилась слабая, почти детская улыбка. Антон ответил ей такой же, из последних сил вытягивая уголки губ, будто боялся расплакаться. —Тош... — прошептала она. Голос был едва слышен, сиплый, будто застрявший между вдохом и плачем. — Не говори ничего, ладно? — он попытался улыбнуться по-братски, как в детстве. — Побереги силы... — Где мы?.. — Оля дышала неровно. Каждое слово звучало как последний вздох. — Мы... — Антон метнулся взглядом по сторонам, глотая ком в горле. — В лесу... но не важно... — Сейчас... мы выберемся... я сварю тебе какао, помнишь?.. Он тихо рассмеялся — фальшиво, надтреснуто, почти детским смехом. — С какао и белым хлебом со сгущёнкой... как ты любишь... Он попытался поднять её. И в этот момент раздался хруст. Тихий, но густой, как ломающееся дерево под снегом. Антон застыл. Он чувствовал, как под его руками что-то неправильное... холодное... Из-под снега медленно расползалось алое пятно. Сначала он не поверил — просто не смог. — Оль?.. — выдохнул он. Она не ответила. Только смотрела. Её глаза были открыты — слишком открыты. Взгляд стал странным, мёртвым и спокойным, как у куклы. Он посмотрел вниз. И время остановилось. Половины её тела не было. Снег пропитался кровью, что уже застывала по краям чернеющей коркой. Внутренности — нереальные, чужие — выглядывали из рваных краёв одежды. Мир замер. Не было ни ветра, ни леса — лишь звон в ушах, как после взрыва. — Это ты... — прошептала Оля. Её губы почти не двигались. — Ты... убил меня... В её глазах ещё мгновение теплился свет, потом померк, угас, будто кто-то задул свечу. Антон опустил её на снег, аккуратно, словно боялся разбудить. Колени предательски подогнулись. Он посмотрел на свои руки — красные, дрожащие, в крови. Пальцы подрагивали, словно чужие. —Это... не я... — прошептал он. — Не я... Слёзы скользнули по щеке, мгновенно замерзая. Мир снова стал слышимым — послышался треск ветвей, далёкий шепот ветра, но для Антона всё это уже не имело значения. Внутри него будто что-то сломалось, рухнуло. Мир, в котором была Оля, исчез. Остался только холод, и боль, и тишина. Антон стоял а позади него что то послышалось, и в тот же миг ощутил: кто-то стоит за спиной. Он тихо наблюдал за ситуацией, не вмешиваясь в процесс.. Тихо ждал, мочла дыша.. Он резко обернулся. Перед ним — гараж. Ржавый, обветшалый, словно выдернутый из старых фотографий. Двери сорвало с петель, они упали в снег с глухим звуком. Изнутри потянуло мраком — вязким, живым. В темноте проступил силуэт. Он стоял неподвижно, голова чуть наклонена. Смех — тихий, едва различимый, но от него в груди сжалось всё. Антон хотел крикнуть, но язык не слушался. Силуэт растворился. И тьма — ожила. Она поползла к нему, цепляясь за ноги, вгрызаясь под кожу. Он выстрелил паутиной — нить зацепилась за что-то, натянулась... и начала рваться. С треском, с отчаянием. — Нет... — прохрипел он. Но было поздно. Паутина оборвалась. И тьма поглотила его. Он открыл глаза. Комната. Его собственная. Полумрак был повсюду. Неужели это был сон больной фантазии?.. Луна пробивалась сквозь окно, разливая серебристое пятно по полу. Антон тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Но вдруг — ледяное касание на шее. Чужая рука. Мёртвая хватка, железная, безжизненная. Он не смог даже вдохнуть. —Дом, милый дом... Так ведь, Антон?.. — прошептал Кукловод у самого уха. Голос был липким, словно кто-то скреб ногтями по внутренней стороне черепа. Антон вздрогнул. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как чёрный дым. Из темноты перед ним начали вырисовываться фигуры. Сначала смутно, словно из сна, потом — всё отчётливее. Все как в ряд стояла его семья: Мать, Отец и сестра.. Стояли в ряд, глядя прямо на него. Неподвижные, чужие. И глаза… глаза были неправильными. Неживыми. Пустыми, как стеклянные шарики в витрине старого магазина игрушек. — Семья... Все как один, — прохрипел Кукловод, пряча улыбку за маской. — Каждый друг друга любит... и не потерпит чужака. Антон сделал шаг назад. Сердце билось где-то в горле, дыхание сбилось. Он хотел что-то сказать — спросить, позвать. Но слова застряли. Может, потому что эти «родные» не моргали. Не дышали. Просто стояли, будто выставленные манекены. Сквозь окно в комнату ворвался луч луны — слишком яркий, будто искусственный. Свет лег на их лица… И они начали меняться. Сначала — мелочь: под глазами выступили тени, кожа натянулась на скулах. Потом — появились пятна. Зелёные, расползающиеся, будто гниль под кожей. Тело отца дёрнулось, челюсть хрустнула, из уголков губ потекла черно-зелёная жидкость. Мама улыбнулась… но улыбка разошлась вместе с кожей. Под ней — мышцы, и рвущиеся волокна. Глаза сестры вывалились из орбит, повисли на нитях, качаясь, как маятники. Антон закричал — но звука не было. Он хотел отвернуться, но тело вновь застыло. Нити — они снова оплели его, вонзаясь под кожу. — Почему тебе неприятно смотреть?.. — шепнул Кукловод, притворно сожалея. — Это же всё из-за тебя... Голос будто капал ему в уши, вязкий, ядовитый. Антон пытался закрыть глаза, но веки не слушались. Его заставили смотреть. Он видел каждую деталь: как кожа родителей отходит, как под ней бурлит гной, как суставы ломаются, а из треснувших черепов сочится черная слизь. Мясо падало на пол с влажным хлюпаньем, пропитывая доски. А запах… Запах был реальным. Нестерпимым. Как будто сама смерть стояла рядом, облокотившись на плечо. — Это твой дом, Антон. И твоя семья. Посмотри, как прекрасно ты их сохранил. Кукловод тихо засмеялся. Смех был похож на треск старого радио. Пальцы сомкнулись на шее Антона, и мир потемнел. Воздух перекрылся. Кукловод приблизился, почти касаясь шлемом его щеки, и прошептал: — Это была лишь разминка. Хватка ослабла, и Антон с хрипом рухнул на пол. Он бросился к двери, сорвался с места, кубарем перекатился через кровать. Дверь перед ним сама открылась. За дверью — лабиринт зеркал. Бесконечный, как сон, из которого невозможно выйти. Отражения множились. Сотни, тысячи Антонов — каждый с чуть искажённым лицом. Вместо костюма — старая одежда, испачканная грязью. На коже — следы от нитей, будто ожоги. Он шёл осторожно, боясь смотреть в зеркала. — Это всё неправда... — пробормотал он, едва слышно. —Неправда?.. — голос возник отовсюду, мягкий, насмешливый. — Страхи хоть и неосязаемы, Антон... но они живут внутри тебя. Антон остановился. Боковым зрением заметил движение. Любопытство победило страх. Он повернул голову. В зеркале стоял он сам. Только... не совсем он. Глаза налиты кровью, губы растянуты в безумной улыбке. Кожа потрескавшаяся, испачканная засохшей кровью. В одной руке — нож, блестящий, как осколок зеркала. В другой — маска лисы, из-под которой капала кровь. — Какой прекрасный внутренний портрет, не находишь?.. — прошипел Кукловод. — Настоящее произведение боли. Антон отшатнулся. Сделал шаг назад, спиной упершись в холодное зеркало. Оно треснуло. Изнутри, из этих трещин, зашевелилось что-то. Паукообразная тварь. Маска на лице разорвана, пасть раскрыта, из неё торчат длинные жвалы. В разбитых линзах — десятки глаз, горящих слабым, белым светом. Тварь шевелила руками — их было слишком много, будто она была соткана из чужих тел. Зеркало застонало, лампа над головой начала мигать. Мир стал сыпаться на части. Он пятился, пока зеркало не взорвалось. Из него рванула тварь, в клочья разбив отражения. Антон упал, едва успел выставить руки. Пасть чудовища клацнула у самого лица. Он ударил — один, второй, но руки дрожали. Паутину — выстрел! Только слабая нить, растворившаяся в воздухе. — Нет... почему?.. Монстр зашипел, медленно приближаясь. Его дыхание жгло кожу. — Беги, Антон. — шепот Кукловода стал тихим, почти заботливым. — Беги, ведь ты не герой. Ты заяц... жалкий заяц под маской. Антон сорвался с места. Бежал, не разбирая дороги. Зеркала вокруг трескались, отражения гнулись, повторяя его движения с искажёнными лицами. Позади — шаги. Скрежет когтей. Тяжёлое дыхание монстра. И вдруг — впереди свет. Маленький, дрожащий, будто пламя свечи. Он рванулся к нему. Сердце грохотало, ноги подкашивались. Позади голос Кукловода почти пел: — Беги, герой... спасайся. Я хочу посмотреть, как ты боишься! Антон почти рухнул в свет, упал, перекатился. Монстр прыгнул следом — и растворился. Остался только пепел, опустившийся медленно, как первый снег. Антон смотрел на него. На ладонь упала крошка пепла. Теплая. Почти живая. На миг он подумал, что всё закончилось. —Антон... Антон... Голос. Тихий. Родной. Он поднял голову. — Отец?.. — Сынок, ты слышишь меня? — голос дрожал. — Господи, мы смогли достучаться... Где ты, Антон? Он огляделся — темнота, ничего больше. — Я... не знаю. Всё чёрное. Я не вижу выхода... — Главное, говори со мной, слышишь? Мы вытащим тебя. Просто держись! На мгновение сердце наполнилось надеждой. Звук голоса отца был настоящим. Тёплым. Родным... И вдруг — смех. Резкий, режущий, как нож по стеклу. Из мрака вышел Кукловод. — Ах, какая трогательная сцена! Отец спасает сына! Я сейчас расплачусь... — он провёл пальцем по линзе маски, будто стирая несуществующую слезу. — Но, увы... в наших правилах посторонние не предусмотрены. Он вытянул руку. Между пальцами натянулась нить — светлая, почти ослепительная. В другой руке — ржавые ножницы. — Напрасные попытки... — прошептал он. Щелчок. Нить лопнула. Свет исчез. Голос отца оборвался, словно его вырвали из эфира. — Напрасно надеешься, Антон. Здесь только ты... и я. Он вытянул руку — и воздух перед ним взорвался волной. Антона отшвырнуло назад, в зияющую бездну. Свет исчез. Мир рухнул. Он приземлился в нечто вязкое. Темнота теперь была не просто мраком — жидкой, липкой, тянущей. Пахло сыростью, гнилью, и чем-то древесным — как будто смола впитала запах смерти. Антон пытался вырваться, но тело не слушалось. Каждое движение только сильнее засасывало вниз. Холод и страх моментально окутали его, а тишина заполнила уши.. Он поднял руку — последняя попытка ухватиться за жизнь. Но вокруг — только чёрная жижа. И Кукловод, где-то далеко, засмеялся. — Вот видишь, Антон... никто не придёт. Даже Бог устал ждать тебя. Последний вдох. Пальцы исчезли в темноте. И осталась лишь пустота...