Уравнение хаоса

      Свежий воздух хорошо отрезвлял. Капли, что раз за разом врезались в меня, тоже приводили в чувство. У меня нет сил на борьбу. Закончились. Иссякли. Даже на это подобие истерики. Или что это было?       По голове снова проходит электрический импульс. Больно. Глаза автоматически зажмуриваются. Хорошо, что он не видит. Хотя какая разница? Выхода нет. Спасения тоже. Сдаться. Осталось только это.       Дождался капитуляции. Он с самого начала был прав. Ленивое похищение — не ошибка, а право. Я и так никуда не денусь.       Дом Полины отдалялся все быстрее. Это время бежало слишком быстро? Или, наоборот, замедлилось, а теперь стало нормальным? Странное чувство. Чем дальше её дом, тем сильнее ощущение, когда отобрали что-то, что должно принадлежать тебе. Свободу, например. Ладно. Сил держать голову больше нет. Повешу вниз головой. Может из-за притока крови гениальная идея поразит мой мозг. А может, клапан оторвется.       Скорее клапан. Голова тяжёлая, словно её набили свинцом. Кровь стучит в висках. Распирает череп. Чёрные точки. Всё больше. И больше. Надо закрыть глаза. Дышать тяжело. Подташнивает. Думай. Думай о чём-нибудь. Только не о теле.       Он заметил, что я успокоилась? Сразу или недавно? Недавно это сколько в минутах? За хорошее поведение будет награда? Или лимит…       Его руки резко и цепко обхватывают меня под спину и под колени. На мгновение я теряю опору. Кровь хлещет к голове ещё сильнее. Затем всё обрывается в новое положение: он держит меня перед собой. На руках. Спасибо, что ли?       Слишком близко. Его лицо в паре сантиметров. Вижу каждую веснушку. Их много. Что за эмоцию ты испытываешь? Брови нахмурены. Лицо усталое. Серое, с кругами под глазами. Он внезапно опускает взгляд на меня. Глаза в глаза. В следующую секунду происходит самое конченное. Мои щеки начинают гореть. Совсем дура?! Инстинктивно поворачиваю голову влево.       Машина. Черный внедорожник. Ясно, зачем ему понадобилось меня развернуть. В багажник? Блять, может он перестанет пялиться на меня?! Всем телом чувствую его взгляд. Хотя какая разница? Я теперь и правда фарфоровая куколка. Со мной можно делать всё, что захочешь. Сопротивление бесполезно. В голове сразу возник образ Леши. Он не найдет меня. Скорее всего…       Резко его ладонь исчезает из-под коленей. Я на долю секунды проваливаюсь вниз. Сердце подскакивает к горлу, а руки автоматически цепляются за его шею. Его вторая рука перемещается мне под спину. В тот же миг он поднимает колено, подставляя под мои падающие ноги. Это произошло за секунду, но сердце колотится, как после марафона. Шокированными глазами упираюсь в абсолютно спокойное лицо, которое более заинтересовано поиском чего-то в кармане. Блять. Я слишком устала для такого пиздеца без предупреждения.       Короткий писк. Искал ключи от машины. Ясно. Я все еще держусь за его шею. Но если уберу — просто упаду. Это ли самое страшное сейчас? Щелчок. Свободной рукой открыл дверь, не меняя положения. Движение отточенное, как будто делает это не впервые. Дверь открылась до скрипов в петлях. Колено уходит, рука сразу подхватывает. Его руки действуют так, словно я вовсе не человек, а какой-то легкий груз.       Моя спина впечатывается в холодное кресло. Ноги подгибаются сами собой. Я всё ещё держусь за него. Господи, отцепись от него. Как ошпаренная резко убираю руки, и они зависают в воздухе, как неприкаянные. Ремень безопасности даже не трогает. Просто оставляет. Металл двери закрывается рядом глухим звуком. И что это, блять, было? Явно не багажник. Переднее сидение с сервисом. Пять звезд.       Накурено. Настолько, что каждый вдох будто тушил сигарету прямо в лёгких. Никотина больше, чем кислорода. Начинает подташнивать. Сколько же нужно выкурить, чтобы так изменить воздух? Много. Он нервничал? Впервые что-то пошло не так? Пф. Я бы позлорадствовала, если бы сейчас не сидела внутри его кокона смога. Теперь остаётся только глотать гарь и надеяться, что не вырвет.       Он садится тяжело, будто вваливается в машину вместе с этим холодом с улицы. Дверь хлопает. Руки ложатся на руль: не просто держат, а вцепляются. И вдруг он опускается вперед, прямо лицом к своим ладоням. Лоб почти касается костяшек.       Я уже впилась в дверцу будто, чем плотнее я в неё упрусь, тем незаметнее буду. Его плечи ссутулились, дыхание слышно даже сквозь шум дождя снаружи. В другой ситуации я бы открыла дверь и побежала. Но я набегалась. И куда бежать тоже не ясно. И зачем? Меня трясёт то ли от усталости, то ли от холода, то ли от страха, потому что картина необычная. Он резко поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. Жутко.       — Вот скажи мне. Что тебя, блять, не устроило?! Лучшая, сука, клиника. Что? Просто какого хуя, блять?!       Я вздрагиваю от неожиданного крика. Стоп. Он кричит на меня? На меня?! Да с такой формулировкой будто я его, блять, благодарить должна?! Меня чуть не стошнило от абсурда. Мне искренне казалось, что до того, как я просто упаду в обморок, осталось пару минут, но его крик скомкал и выкинул всю мою усталость. Но прежде, чем я успеваю сформулировать хоть что-то, он продолжает:       — Хорошо, блять! Я могу теоретически, нахуй, понять всю эту беготню. Но клиника! Что, блять, не так в клинике?!       — Да ты её купил! — успеваю вставить я, прерывая этот поток цирка.       — Ох, ну, конечно. Конечно, блять. Как будто я мог ждать другого ответа! — с каждым предложением, он все больше поднимал децибелы крика.       — С хера ли? Ты, вообще, меня отравил! Какое ты имеешь право даже кричать на меня? — я, как дурочка, стараюсь перекричать его, просто чтобы меня услышали.       — Да тебе нужна ебанная помощь, ты хоть это понимаешь? — он наклоняется резко вперёд, как будто мои слова ударили по нему физически.       — Помощь? Себе, блять, помоги. Не знаю, сходи к психиатру, проконсультируйся какого это выкрадывать девушек, — тот самый момент, когда навык красиво отчитывать пригодился.       Я вижу, как слово «психиатр» ему, словно под кожей проходит. Как он на долю секунды отвёл взгляд. Попала.       — Хоть иногда думай головой, что ты вообще говоришь. Никто тебя не выкрадывал, — крик закончился, и единственным признаком злости было его лицо в сопровождении с этим спокойным голосом.       — Да-да, конечно. Амнезия и бла-бла-бла. Могло бы сработать до того, как ты мне что-то в чай подмешивал.       Надо додавить.       — Ты не оставила мне выбора!       Бинго.       — Можно было выбрать меня не похищать, не накачивать и не закрывать в купленной больнице.       Ответом меня не удостоили. Он лишь закрывает лицо ладонями. Так резко, будто хочет выключить сам факт моего существования. Пальцы проходят по скулам, вцепляются в виски, и он издаёт этот глубокий, до смешного драматичный стон. Так театрально, будто публику развлекает. Однако, я точно не целевая аудитория.       — Ладно. С этим мы разберемся потом, — произносит он привычным показушно спокойным голосом.       — Да я вообще не с чем не хо… — я не успеваю договорить, как…       Его рука впивается мне в рот. Тёплая. С запахом табака. Я инстинктивно замолкаю. Он наклоняется. Его дыхание ощущается на щеке.       — Я. Отойду. На пару минут. Ты. Сидишь в машине. Истери. Делай, что хочешь. В машине. Если у тебя появится хоть на секунду идея выйти, вспомни, что я догоню тебя. При любом раскладе. Я. Тебя. Найду, — он проговорил это чуть ли не по слогам, как для особо одаренных.       Руку с лица не убирает, ожидая реакции. Я киваю. Кивок. Всё, что остаётся. Только после этого он убирает руку и выходит из машины не закрывая её. Проверяет? А что проверять? Доверять ли мне? Не сбегу ли? Или насколько угрозы работают?       Внимательно осматриваю ручку. Просто потянуть и побежать. Звучало занимательно…или замечательно? Или какая разница? Мысли путаются. Мне некуда идти. У меня нет сил. Даже на эти размышления. Я просто хочу выключиться. Тут тепло. Тихо. Спокойно. Глаза закрываются сами собой.

***

      Это я? Похоже. До последней родинки. Только волосы длиннее. Как и должно быть. Она улыбается. Улыбаюсь ли я?       — Привет, — копия машет мне, будто мы знакомы сто лет. — Ты зря спишь. Очень зря. Я пытаюсь что-то сказать, но звук вязнет. Вязн6т.       — Ты…       — Ну да, — она подается чуть вперед, — Ты же не думала, что я дам контролировать тебя этому *73?.%3*2(. Ладно. Не отвлекайся. Просыпайся.       — Но…       — Ох не начинай! — она закатывает глаза так по-детски, что это выглядит неправильно. — Мы ещё поговорим. Я расскажу тебе.

я защищу тебя.

      Она смеётся. Громко. Искренне. Так, будто её ничто в мире не тревожит. Смех ударяет в уши, слишком звонкий, слишком раскатистый, как игрушечный.       — Меня? — спрашиваю, хотя и так знаю ответ. Или не знаю?       — Тебя, конечно же. Не путайся.       Она наклоняется ближе. Глаза у неё ясные. Слишком ясные. Как будто она видит все мои мысли разом.       — Главное: не пей таблетки, — шепчет она уже совсем иначе. Голос стал плоским. Стальным. — Не ешь раст4-буЛку.       Слова дрожат, как будто идут через треснувший динамик.       — Почему? — но звук от меня не выходит, я лишь думаю его.       — Потому что…6п90*4 №7(4 — её губы шевелятся, но звук не собирается в слова.       — Потому что, что?       — Ты же знаешь. — Она моргает слишком медленно. — Ты знаешь, Марго.

      

Нет. Не знаю. Или знаю…?

      Пространство р4бит.       — Не пей…

Не ешь…

Проснись… Просыпайся…

— …идиотка…

***

      Из сна резко выдергивает. Требуется пару секунд, чтобы проморгаться и понять, где я. Однозначно в машине. Там, где меня оставили. Что это было вообще? Сколько я спала? Час? Минуту? Пару минут? В любом случае, он до сих пор не вернулся. Провожу ладонями по лицу чтобы прийти в себя. Глубокий вдох.       Глаза все равно смыкаются обратно. Ну уж нет. В такие сны я добровольно не вернусь. Когда я нормально спала? В больнице снился какой-то абсурд. Сейчас тоже. Сука! Он. Он все испортил. Он все это сделал! Он. Он. Он. Просто тварь, блять! Со своими ебанными похищениями. Со своими ебанными шприцами! А потом еще орать на меня! Ни существовать нормально. Ни спать. Ни-ху-я.       А Полина? Спасибо, блять, подружка. Я прекрасно знаю, что она ему позвонила! Она меня сдала! И сколько стоила наша дружба? Лям? Два? Надеюсь, блять, тебе хватит до конца жизни, чтобы утереться этими сраными деньгами. Просто конченная сука.       Слёзы уже льются из глаз. Горячие. Противные. Не вытираю. Пусть текут. Меня трясёт. Сначала руки, потом плечи, потом всё тело. Я начинаю бить ладонями по бардачку. По дверце. По всему, что рядом. Каждый удар, как будто, выбить из себя хоть что-то. Хоть воздух.       — Ненавижу! — визг вырывается, — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       Удары становятся бесцельными. Пальцы болят. Ногти цепляются за кожу, но я всё равно колочу, как будто можно пробить этот чёртов мир и вылезти наружу. Больно. И слава богу. Пусть больно.       Взгляд цепляется за окно. Тонировка. Пальцы ложатся на край стекла. Липкий, скользкий край. А нахуй тебе тонировка? Подцепляю ногтем. Чтобы никто не увидел? Рывок. Что знаменитый пидор похищает девушек? Сначала отходит лишь кусок. А она тебе не нужна! Кусок все больше. Пусть все, блять, увидят! Рывком тяну на себя. Все пусть увидят, что ты больной на голову! Слёзы мешают видеть, но уже всё равно. Ты псих, Даня! Плёнка наконец срывается. Ты ебанный психопат!       Нажимаю кнопку. Стекло съезжает вниз. Одним движением выбрасываю тонировку в окно. Холод врезается в лицо. Дыхание сбивчивое, не скоро придёт в норму. Мокрые дорожки от слёз пульсируют по щекам. Он, конечно, самонадеянный еблан, что даже машину не закрыл. Взглядом падает на ручку. Просто нажать. Ничего сложного. Одно нажатие и свобода. Аккуратно кладу руку на саму ручку.       Мне некуда идти. Все, что было до того, как я дошла до Полины, снова станет актуальным. Холод. Толпа людей. Ни денег, ни документов. Я не знаю, где он. Я не знаю, насколько быстро он сможет реализовать свою угрозу. Я не могу сейчас никому доверять. Но все это хуже, чем остаться с ебанутым? Продажа органов. Проституция. Торговля людьми. Самое страшное: оставить меня для личного пользования.       Решать надо быстрее, пока… Хлопок дверцы. Я вздрагиваю, и сердце тут же сбивается, а горло сдавливает, будто кто-то затянул удавку. Ну умничка, Марго. Просрала время на сон и истерический припадок. Это же было самое важное. Медленно разворачиваюсь, хотя и так знаю, что увижу. Однако…       Сидит, промокший, с прилипшей к вискам рыжей чёлкой, а капли от дождя стекают по его лицу, будто он нарочно позирует для клишированного артхаусного фильма. Даже не смотрит в мою сторону. Просто уставился в окно, словно специально избегая меня. Необычно?       Никакого привычного ехидства, никакого дебильного комментария, который был бы ожидаемым. Теперь играем в меланхолию? Раз уж я все еще в машине мне нужно хоть примерно представлять, что дальше. Зачем я ему? День прошел, число сменилось — вопросы не изменились. Все еще слишком мало данных. И он, блять, даже не ведет себя, как обычно! Просто молчит. Просто тишина, от которой хочется вжаться в сиденье и исчезнуть. Это хуже. Намного хуже.       Спустя, наверно, несколько минут он все же поворачивается ко мне. Губы приоткрываются в явном намерении что-то сказать, но я вижу, как его глаза цепляются за окно сзади меня, и он сразу замолкает.       — Ты отодрала тонировку? — спрашивает он, спокойно, как будто уточняет, не забыла ли я выключить свет.       — Да, — специально приподнимаю подбородок для увесистости моих слов.       Я должна выглядеть уверенно. Что не раскаиваюсь. Что не боюсь. Что это было не импульсивное решение, а что-то более, чем бесполезное.       — Ясно, — он сразу отводит взгляд обратно, от меня.       Никакой реакции. Лишь смотрит в одну точку в окне. Что-то выглядывает? В ту же секунду ко мне приходит столь очевидное озарение. Он не просто молчит. Он размышляет. Но над чем? Что такого произошло за время пока он отходил, что вместо криков он молчит? Думает, что со мной делать? Что можно, блять, так обдумывать в его ситуации?! Бери и делай, что хочешь. Птичка в клетке.       — Ладно, ничего страшного. Правда, ничего страшного. Содрала и содрала, — бормочет он себе под нос, с долгими паузами, словно всё ещё в своих мыслях.       — Ну? — вырывается у меня.       — Что «ну»? — он даже не поворачивается.       — Что будешь делать со мной? — я ненавижу, что слышу собственный страх.       Он отвечает сразу, без паузы, но так ровно, что становится хуже:       — Поверишь, если скажу, что не знаю?       — Нет, — слишком быстро.       Молчит секунду. Две. Три.       — Отвезу в бордель, заберут лишнюю почку, а потом сдам за… ну, тысяч пятьдесят. Больше не дадут, — он говорит это «устало», нет более подходящего слова, без улыбки, и я вжимаюсь в кресло, рука инстинктивно хватается за ручку двери.       — Господи, да я шучу! Пятьдесят пять тысяч, — добавляет он.       Он наверно должен улыбнуться. Чтобы я хоть что-то понимала. Резкий звук звонка сразу прерывает все.       —Да, Искан? Нет. Скинь, я посмотрю. Нет, потом. Да. Да. Не очень, мягко говоря. Я понимаю. Я посмотрю. Скажи кратко.       Он не смотрит на меня, полностью поглощённый разговором. Бери шанс, пока дают. Резко дёргаю за ручку, но, прежде чем успеваю открыть дверь, его пальцы мгновенно хватают моё запястье. Хватка резкая, почти болезненная, и он, одним движением, возвращает меня обратно, как будто я весила ровно ничего. Он даже не отвлекается, лишь коротко кивает и показывает ладонью «пять минут».       —…я понял. Но хоть немного утихло сейчас? Пиздец, — голос у него дерганый, рваный, даже не пытается скрыть раздражение. — Хуево, что еще сказать? — в этот же момент его большой палец машинально проводит по моему запястью. Плавно. Успокаивающе. Как будто это жест, который у него вырабатывался годами. Он сам даже не замечает.       — Ладно… потом, — выдыхает резко, словно давит в себе вторую волну злости. — Да. Давай.       Мои глаза всё ещё прикованы к его пальцам. К тому самому, который только что сделал «успокаивающее» движение. Совсем конченный. Меня бесит, что меня это не бесит достаточно.       — Так, что ты хочешь? — он убирает телефон в карман.       Я сразу перевожу взгляд на него, приподнимая бровь. Он всё ещё держит мою руку, но будто подавляет всю злость надевая показушное спокойствие. Что я хочу? Теперь играет в хорошего полицейского? Я хочу спать. Я хочу поесть. Я хочу, чтобы тебя, блять, не существовало в моей жизни.       — Чтобы ты отпустил.       Он сразу искренне улыбается, отпускает мое запястье и поднимает руки, как будто сдаётся:       — Отпустил.       Как будто дело только в запястье. Как будто он не понимает, что я имею в виду.       — Верни вещи.       Он потирает переносицу и тяжело выдыхает. Вот и всё, Данечка. Добро пожаловать к границе твоих возможностей.       — Я переформулирую, — он смотрит прямо, почти спокойно. — Что ты хочешь в целом? В глобальном плане. Ну вот я верну твои вещи, и что дальше? Зачем?       — Я смогу добраться домой.       — Вот. Наконец-то, — он наклоняется ближе ко мне — Куда домой?       — В Москву, — отвечаю шепотом, боясь дальнейшую реакцию. Может он рассмеётся?       —Хорошо, я сам тебя отвезу.       Секунда. Вторая. Он не улыбается. Не смеется. Всё ещё слишком близко. Ни одного признака вранья. Ни дрожи в голосе. Ни попытки отвести взгляд. И не отстраняется. Не объясняет. Просто смотрит. Ждёт. Как будто ему даже не нужно, чтобы я поверила, ему нужно, чтобы я осознала, что он сказал. Он… серьёзно?       — Блефуешь, — выдыхаю я, надеясь услышать хоть тень шутки. Хоть что-то, что вернёт всему «нормальность».       — Абсолютно нет, — даже моргнуть не удосуживается. Спокойствие, от которого мурашки по коже.       — Зачем тебе это? — голос выходит тише, чем хотелось бы. Мне необходимо понять хоть что-то.       — Чтобы ты увидела сама, что нет никакого «дома», — он чуть склоняет голову, рассматривая мою реакцию. — Что ты была дома. И он не в Москве.       Смешок почти сорвался с моих губ. Господи. Держи себя в руках. Не смейся в голос. Сказочный идиот. Сам довезёт меня до дома, чтобы доказать свой бред. Вдох. Выдох. Не заливайся, я прошу. Марго, соберись!       — Ха-х… — срывается всё равно.       Я тут же отворачиваюсь и закрываю рот ладонью, чтобы не заржать ему прямо в лицо. Но трясёт уже от самого абсурда. Это просто идиотизм! Ха-ха-ха. Это что вообще за уровень безумия? У тебя расстройство личности? Мамочка травмировала? Синдром спасателя? Ты правда думаешь, что сможешь привезти меня в Москву и доказать, что я там «не живу»?       Я медленно выдыхаю, прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать новый смешок. Ладно, мне-то что? Спокойно доберусь до Москвы и воспользуюсь всем сервисом. Боже мой! Если бы я знала, что ты настолько идиот, я бы даже силы не тратила. Смех снова подступает, но я уже стискиваю зубы, чтобы не хохотнуть вслух. Спокойно! Рассмеешься и он сразу передумает!       — Не веришь мне.       Я оборачиваюсь, стараясь стереть улыбку, но она всё равно остаётся. Натянутая. Слишком широкая. Смех словно толкается изнутри, и я почти слышу, как он скребётся в горле. Ещё секунда — и я реально засмеюсь ему в лицо.       — Я в любом случае согласна, какая разница разделяю ли я твою теорию? Ты же мне хочешь «доказать»! — я придвигаюсь ближе, сокращая дистанцию почти до интимной. — я всего лишь воспользуюсь предложением и буду дома, где спокойно напишу на тебя заявление.       — Хорошо, без проблем, — он ни капли не реагирует на мою провокацию.       — Так уверен в своей теории?       — Более чем. Не смущает это? — отвечает он уже иначе: коротко. Сухо. Словно экономит воздух на лишние эмоции.       — Не загазлайтишь. Своей голове я верю больше, чем тебе.       — Замечательно, — отрезает он. Прерывая мою попытку конфронтации. — Три условия. За поездку же надо платить.       — О! Вот мы и перешли к классике. Удивляй, — насмешливо бросаю я.       — Первое, — его слова идут строго — ты не истеришь, не саботируешь и не привлекаешь внимание. Никакое.       — Знаменитый мальчик боится лишнего внимания? — я нарочно тяну гласные и делаю голос детским.       — Я жду прекрасное слово «обещаю», — обрывает он. Без улыбок. Без ответа на провокацию. Просто требование.       — А если нет? Если нарушу обещание или не захочу на эту милость подписываться?       — Сдам в психушку. В больницу. Могу наручниками приковать и самостоятельно лечить.       Холодок тут же прошел по спине. Он был прав. Он мог. Мог все что угодно. И самая базовая мысль пронзила тут же мою голову: его идиотское предложение не давало мне право что-то отстаивать, спорить и не меняло моего положения. На даже самую идиотскую придумку он имел право, потому что моя беспомощность никуда не пропала. Поэтому надо играть по его правилам пока он глобально играет для меня.       — Обещаю, — уже спокойнее произнесла я, а его улыбка просто засияла.       — Второе: если я прошу что-то сделать — ты делаешь. Без споров и дополнительных вопросов.       Вот это требование. Интересно насколько это правило безгранично в применении? Он же может просить все, что угодно. Начиная от какого-нибудь прислуживания, заканчивая…       — Даже в интимном плане?       — Я похож на человека, у которого с этим проблемы? — он спрашивает, словно я выдала глупость вселенского масштаба и ответ очевиден.       — Да.       — Блять, господи, — он протяжно простонал, как будто над ним издеваются. — Я даже забыл, насколько ты противная.              — Чтобы забыть надо помнить и знать. Пример второго правила. Мне же надо знать, насколько это правило обширно в применении.       — Ну например, даю таблетку, а ты пьешь без вопросов.       Я резко замираю. Даже на секунду забыла, как дышать. Он правда говорит мне это, после всего?       — Нет. Что угодно, но не это.       — Давай по-другому, — его голос становится мягче, но от этого только хуже. — Ты же чувствуешь себя плохо?       — Нет, — сорвалось слишком быстро. Слишком отчаянно.       — Ток в голове?       — Нет, — я вцепляюсь взглядом в его глаза, потому что так слова кажутся убедительнее.       — Ощущения нереальности всего вокруг?       — Нет.       Он попадает в цель слишком точно. Слишком.       — Скачки давления?       — Нет, со мной все абсолютно хорошо.       — Ну, как в старые добрые. Легче умереть, чем признать.       Не поверил. Конечно, не поверил. Тему нужно заканчивать. Срочно. Пока он не понял, что я не дала согласия. Пока не решил «решить вопрос» так, как умеет.       — Какое третье правило? — перебиваю резко.       — Мы поедем завтра. Переживешь один день ничего не сломав?       — Да.       — Отлично, — уголок его губ чуть дернулся, — тогда пристёгивайся.       Он делает паузу. Секунда. Две.       — Или это тоже делать мне?       Закатываю глаза, щёлкаю ремнём и, как назло, чувствую, как по телу прокатывается волна странного тепла. Чужая. Неправильная. Условия и правда… терпимы. Может, даже слишком. И вот это «слишком» пугает сильнее всего.       Почему-то дышать становится легче, а плечи опускаются сами, и появляется чувство, будто можно наконец выдохнуть. Будто он, действительно, «обеспечил безопасность». Логически… я была не согласна. Правила. Условия. Вся эта ситуация — сплошная антибезопасность.       Однако собственному организму уже было чхать на мои доводы. Глаза предательски тяжелели. Мысли цеплялись за что могли: не спать… нельзя спать… рано… опасно… не смей… Но они становились слишком ленивыми, размазанными. Дыхание выравнивалось, однообразно и убаюкивающе. Мир вокруг становился мягким. Глухим. Дальним. Я ещё попыталась открыть глаза, но они тут же опустились обратно. Организм выбрал за меня.       Хоть и до последнего шептала самой себе, что не собираюсь. Но это уже не имело значения.

***

Идиот0а! Ид8тка! 5диотка!

Голос звучит так, будто он рождается прямо под кожей.

Пространство? Пространство? Есть ли оно вообще?

—Идиотка! — раздается из-за спины.

Я пытаюсь развернуться.

Правда пытаюсь, но онo она держит.

Я чувствую, как её руки фиксируют голову.

Кожа к коже. сливаются. емся.

Мы?

Я?

Она? — Лучше бы ты сдохла от холода, чем ему поверила.

Ты же знааааешь… он не спасёт.

Он только ломает. Лом9ет. Л4мает. Ломае3!

— Я не понимаю

— Ты мёртвая

Или

живая?

И вот она уже передо мной.

Все такая же копия только с длинными волосами.

Вот только её голова резко падает с тела, словно фарфор откололся.

— Я не знаю?

— Если мёртвая — это чудесно! Там ты с Лёшей. В раю. Он тебе машет ручкой. Видишь? — сзади копии и правда появляется тень от руки

— А если живая… сгниёшь в аду с Даней. Так что выберешь? Жизнь?

Смерть?

— Я сплю?

— Ты НЕ ответила! Комната или то, что могло быть ей,

мгновенно становится слишком узкой, слишком низкой, будто стены подползли ближе.

Дискомфортно.

— Я всё сделала для тебя! А ты снова! Снова к этой ошибке тянешься, словно там мёдом намазано. Он всё испортил.

Он.

Он.

Он.

А ты!

Обратно.

Обратно.

Обратно!

      Комната закружилась, и я, не выдержав этого просто упала перед ней.

— Что он сделал?

— ****, а потом *****

я тебя *****

я ******

чтобы тебе **** ****** а ты!

Надо было всего лишь ******.

Он бы не ******, — слова распадаются на чёрные хлопья, которые падают ей на руки — Я не понимаю…я не слышу — Конечно не слышишь. Я тебе уши закрыла. Тебе нельзя это слышать. Нельзя пытаться. Тебе просто надо ****

— Надо что?

— ****, идиотка!

Теперь голос идёт не из головы и не от неё.

Он идёт сзади.

Справа.

Из пола.

Из дыхания.

Моего или её.

Существует ли разница?

— Я не…

— Не пей таблетки! Они отравят. Пленят. Убьют, ты знаешь. Главное беги!

Б

Е

Г

И

Слово «беги» говорит она, но тысячу раз. Разными интонациями, но

при этом одной.

Одно из этих «я» шепчет слишком близко к уху. Другое будто из-под кожи на затылке.

Третье де*ским голосом.

Четвёртое задыхающимся.

И ни один из этих голосов не принадлежит целиком

ни мне,

ни ей.

***

      Я резко вскакиваю, а плечи сотрясаются по инерции. Ремень резко блокирует внезапное движение. Я падаю обратно в кресло и оглядываюсь по сторонам. Машина. Уебок. Все как обычно. Фууух. Сердце стучит так, что я слышу его в ушах. Сны с каждым разом превосходят градус абсурда и все сильнее номинируются на оскар. И самое отвратное: я помню сон слишком хорошо, и помню, что подобное когда-то снилось. Как продолжение прошедшего сна, только какого? Дежавю?       — Все хорошо? — он лишь на секунду кивает в мою сторону.       — Давай без показной заботы, тошнит уже.       — Как хочешь. Через пять минут будем дома.       — Сколько я спала?       — Около тридцати минут. Кошмары?       — Что-то вроде.       Он кивнул, и, слава небесам, больше не доебывал. Я уставилась на виды местной архитектуры, которая может и не была столь отвратительной. Может я и поторопилась с выводами. Хотя я точно не любитель этого декаданса и отсутствия реставрации.       Сон. Моя копия, которая орет и оскорбляет. Есть ли тут, что анализировать? Просто игра подсознания, которому не нравится, что я согласилась и сдалась. Можно ли предположить, что по версии моего мозга эта «копия» — идеальная версия меня, что убежала? Может я и права, и так было бы, действительно, лучше.       Нет ведь никаких гарантий, что все пройдет хотя бы наполовину нормально? Да не то, что гарантий нет — скорее есть факт, что он передумает и еще что-то выкинет. Могу ли я сказать, что не было выбора? Что я устала? Что некуда идти? Наверное, нет. Выбор был, хоть и с большими рисками. Я так и не решила, что более рискованно поверить ему или валяться без сознания в листве?       Интерес. Мне интересно. Вот что. Потому что, как бы ни было стыдно признавать, часть меня предполагает, что он может быть прав. Несмотря, на то, что я закидывала эти мысли невероятно глубоко в себя, эта теория все сильнее жужжала в голове. Но если на миг предположить, что он не врет. Что у меня амнезия или то, что он придумал, то… Нюанс: я все помню. При амнезии люди теряют память либо кусками, либо полностью. Теория нежизнеспособна научно.       К тому же, он влил в меня снотворное обманом. Как минимум. Наверно люди в такой предполагаемой ситуации вели бы себя по-другому. Чтобы я делала? Леша проснулся и не помнит меня. Ну наверное, не ограничивала бы его. Точно дала телефон. Точно не запирала. И много чего еще. Я бы поговорила. А ты Даню не слушаешь. Это другое. Его собственные действия не на его стороне.       Но несмотря на все эти факторы, интерес от этого не падает. Почему? Вдруг я упустила что-то при анализе. Вдруг существует что-то, что все объяснит и будет намного интереснее, чем похищение. Чувство было подобно тому, как найти тему для статьи, которую никто до тебя не изучал. Хотя…я, если честно, не особо хочу, чтобы этот интерес в итоге оказался оправдан.       В любом случае, я и так на привязи. Какая разница, когда он начнет реализацию своих планов на меня? Ничего не теряю. Так хотя бы, возможно, буду дома. Или наберусь достаточным количеством сил чтобы прийти в себя и уже самостоятельно добраться до дома.       Как ты там? Грустишь? Ищешь? Кстати, так удобно, забрать у меня телефон. Леша по местоположению бы вычислил. Умно. В любом случае я скоро буду дома и через неделю мы вместе над всем этим посмеемся. Ну и главное не забыть превратить Полину в мокрое место. Наговорить ей столько гадостей, чтобы она хоть на секунду ощутила, то, что сделала. И вообще сделать её соучастницей. Фу. Не хочу о ней думать. Потом.       Паркуется. Хороший такой домик. Трехэтажный. Старый фонд. Если бы выходила в окно, то что-нибудь себе точно сломала. Охраняемая территория. Ой, сколько пафоса. Не подавись только.       — Мы приехали.       — Вижу, — бормочу, даже не пытаясь звучать вежливо.       — Погоди, не выходи, — он уже открывает дверь, не ожидая моего ответа.       — Как скажешь.       Надеюсь, ты ценишь, какая я послушная. Все равно отстегиваюсь и перевожу взгляд на него. Я провожу глазами каждое его движение, вне салона. Почему я не должна выходить? Но он только обходит машину. Это все…чтобы открыть мне дверь? Зачем? Но прежде, чем я успеваю задать вопрос, он подходит ближе и в следующую секунду его руки уже под животом и под коленями. Даже не успеваю выдохнуть, как меня поднимают.       — У тебя какой-то фетиш кого-то на руках носить?       — Смотри. Лужи. А ты в носках, — он кивает на большую лужу рядом.       Я автоматически вцепляюсь ему в плечо, просто чтобы не упасть, но выглядит это так, будто я его обнимаю. Фантастика. Второй раз за день. Предлагаю повторно еще поиграть в переглядки для полной картины.       — Поставь. На. Землю, — шиплю я тихо, но достаточно, блять, отчётливо.       — Там лужи, — повторяет он, почти флегматично.       Ну да, лужи. Конечно. Страшная угроза. Не дай бог намочу носочки. Это же намного ужаснее, чем то, что ты спокойно себе позволяешь второй раз за день таскать меня на руках. Я лишь демонстративно громко выдыхаю и кладу свою голову ему на плечо. Пусть делает, что хочет. Заебал. Все равно не поставит, там же ЛУЖИ.       Он замирает ровно на секунду. Совсем короткую, но я её чувствую кожей. Плечо едва заметно опускается. Будто он подстраивается. Подстраивается под меня. Под мою голову. Под мою, блять, тяжесть. Не спрашивает. Не комментирует. Не делает никаких замечаний. Просто принимает как факт.              Блять. Ну, конечно. Мое действие слишком интимное. Ахуенно, Марго. Давай по слогам: я положила самостоятельно свою голову на плечо психопату, который таскает меня как пакет картошки. Потому что…так удобнее. Теперь так и объясни. Это же не будет странно и еще более неловко. Идиотка, блять. Убрать — еще хуже. Господи. Ладно. Ничего не сказал, значит ему нормально.       Кладу подбородок на его плечо. Такое положение не казусное и не странное. И есть время рассмотреть то, что сейчас абсолютно не важно. Поскольку присутствует потребность занять голову, для того чтобы щеки, в итоге, не покраснели. Двор — тихий, аккуратный. Не пафос. Не роскошь. Просто приятный, ухоженный старый фонд, который петербуржцы почему-то считают «современной роскошью».       Клумбы симметричные, вылизанные, с какими-то круглыми кустами, которые подстригают явно часто. Плитка на дорожке ровная и чистая. Всё приятно. Красиво. Но не так, чтобы «вау». Просто место, где живут люди с деньгами и вкусом, но без необходимости кричать об этом.       Поворачивая голову, замечаю, что дом, где меня недавно запирали, уже перед носом. Перед нами старые, тяжёлые двери. Они высокие, с латунной ручкой, потемневшей от времени. Из-под навеса тихо капает. То ли с последнего дождя, то ли просто Питер живёт своей жизнью повышенной влажностью.       Он чуть поднимает меня повыше и одной рукой достаёт ключ. Вот тут движение привычно даже для меня. Дежавю с интервалом в час или полтора. Дверь поддаётся тяжело, с коротким хрустом, и он вталкивает её плечом.       Внутри парадная. Ожидаемо. Настоящая питерская парадная, не затертая в хлам: светлая штукатурка, бежево-серые стены, высокие потолки, гипсовые карнизы, которые кто-то заботливо отреставрировал. Пол — мозаичная плитка, тёплых тонов, с чуть неровными осколками, которые выдали бы возраст, если бы они не были так аккуратно переложены. Опять же: ухоженно.       Пахнет старым деревом и чем-то чистым. Не хлоркой, именно чем-то чистым. Может какое-то средство для полов. Поднимаю глаза вижу, как за стеклянной перегородкой сидит консьержка. Лет под шестьдесят, с аккуратным серебристым пучком и книгой в руках. Толстой. Не газета, не кроссворд. Книга. Вот она, культурная столица.       — Даня… — она кивает ему, а потом на секунду задерживает взгляд на мне, — Ну ты смотри, чтобы не простудилась.       Чтобы не простудилась. Ни «не урони», ни «кто это», ни закатанных или безразличных глаз. А вот мне и аргумент в сторону интереса. Спасибо, я их не хотела. Но может я надумываю?       — Следим. Доброго дня, Мария Петровна.       — И вам, — она снова опускает взгляд в книгу, словно уже давно привыкла к местному сумасшествию.       Вам. Ему и мне. Мне тоже. Я однозначно гиперболизирую. Обычная фраза. Нужно было вообще попросить меня отпустить, тут точно нет луж. А где лифт? Быстро провожу глазами и понимаю, что есть быстрый ответ: он направляется к лестнице. Лифта нет. Отлично. Конечно. Питер. Ладно, останусь в таком положении. Сил и желания для лестницы у меня нет. Если есть возможность, зачем отказываться? Это же ничего не значит.       Логично, что нет лифта: в доме четыре этажа. Не думай. Возможно, на четвёртом и нет квартир, только вторые уровни тех, что на третьем. Нам на третий получается? Не думай. Потому что вот он: второй пролёт, и тут я вижу входные двери. Я только что добровольно осталась у него на руках. А что, если на четвертом тоже есть входные двери, а вторые этажи квартир уходят на условный чердак? Не думай об этом, блять! Если бы открыла входную дверь он бы догнал на лестнице. Секундное замешательство и у него преимущество. Получается, ничего бы не поменялось. О! Угадала! Третий этаж.       — Может, поставишь? Тут… кажется, нет луж, и… ну…       Я ненавижу, что звучу так жалко и смущенно.       — Да, конечно, — он сразу опускает меня на плитку, — аккуратнее.       И всё. Ни комментария, ни взгляда. Просто поставил. Хотя, я уверенна мы оба понимаем, что я могла попросить раньше и не класть свою голову ему на плечо. Продолжай рассматривать плитку и не поднимай свое идиотское лицо на него, потому что я чувствую, как щеки печет. Просто…до ужаса интересная плитка. Черная…белая…потрясающе интересная.       — Идешь?       — Да…да-да, — выходит слишком поспешно и слишком нервно.       Я почти подбегаю к двери, рядом с которой он стоит. Но он не двигается. Просто смотрит.       — Смотри, — спокойно произносит он и берёт мой палец, даже не спрашивая, и прижимает его к электронному замку.       Щеки разгораются еще сильнее. Ну почему меня надо обязательно трогать?! Что он вообще делает? Мы оба знаем, что дверь по моему отпечатку не…открылась.       Дверь. Открылась. По моему отпечатку. И сколько бы я ни смотрела на это идиотское электронное табло. Оно все также горело зеленым.