Форма, лишённая содержания

Этот день следовало бы заархивировать. Запечатать в несгораемом сейфе, упрятать подальше в чертоги памяти и никогда больше к нему не возвращаться. Малфой стоял рядом, в двух шагах, на тщательно выверенном расстоянии. Собранный. Спокойный. Чертовски невозмутимый. В нём не было ни напряжения, ни недовольства — как будто он просто наблюдал со стороны. Гермиона скользнула по нему взглядом. Мысленно собралась. Но не сказала ровным счётом ничего. Слишком поздно. Опоздала с реакцией, с ответом, с движением — как если бы секунду назад ей бросили пас, а теперь матч уже окончен. Минус балл Гриффиндору за неумение держать удар. В который раз. Воздух в Большом зале был вязким. Натянутым. Как перед грозой. Студенты стояли парами, но в каждой из них угадывалась та же динамика: отстранённость, скованность, сжатые пальцы, взгляды исподлобья. Кто-то слишком напряжённо дышал, кто-то сдерживал дрожь в челюсти. Они были вместе, но никто не ощущал связи. Доверие нельзя навязать. — Теперь, когда ваши партнёры определены, я прошу вас проследовать к отдельному столу, — голос Макгонагалл рассек тишину, вынося финальный приговор. Гермиона перевела взгляд вправо. На проклятый пятый стол. Драматизма было, ей Богу. Словно кого-то на нем собрались разделывать. Поверхность его рябила, волнами перекатываясь между четырьмя цветами факультетов. Мягкий перламутровый туман поднимался от самой столешницы, клубясь, растворяясь в воздухе, будто лёгкий пар над утренним озером. И всё это дышало. Пульсировало. Ждало. Гермиона медленно шагнула вперёд. Затем ещё раз. Толпа двигалась неохотно, будто на эшафот. Кто-то остановился, скрестив руки на груди, отказываясь приближаться. Другие метались взглядами, выжидая, когда кто-нибудь сделает первый шаг. Лаванда бросила быстрый взгляд на Парвати, сжав губы. Финниган нервно теребил мантию. Среди всего этого шума Малфой оставался неподвижным. Легко перехватывал взглядом чужие эмоции и тут же отбрасывал, словно оценивая их вес и приходя к выводу, что они его не касаются. — Ваша безопасность в ваших руках. Однако, чтобы закрепить связь и установить защиту — от возможных травм и друг друга, — необходимо пройти небольшую процедуру, — продолжила Макгонагалл, жестом призывая всех приблизиться. Гермиона нервно выдохнула. Процедура. Прекрасно. Ещё один этап этого фарса, как будто само испытание не было уже достаточно дерьмовым. — Связь, которую вы установите, прервётся, как только вы покинете или пройдёте Испытание. После окончания ритуала вы можете почувствовать легкое головокружение и тошноту, но, спешу заверить, все это абсолютно безопасно, — голос директора оставался ровным, но она усилила его на последних словах, будто заранее предупреждая: протесты не помогут. Но протест всё же последовал. — Прошу прощения, директор. Но кажется, всё это начинает выходить за рамки добровольно-принудительного, — голос Забини звучал утомленно и утомительно. Головы нескольких десятков человек повернулись в его сторону одновременно. Мерлин. Гермионе хотелось захныкать. — Мистер Забини, считайте, что эта часть — принудительная, — Макгонагалл не изменилась в лице, её голос не дрогнул. Ни один мускул. — Партнёры без связи не смогут войти в пространство. — Это решает сразу две проблемы, мэм, — в разговор тут же вклинился Нотт, сложив руки на груди. — Две единственные проблемы, которые я наблюдаю на данный момент — это вы, — её тон не стал жестче, но слова резанули. — Поэтому ведите себя, как взрослые люди и не устраивайте истерик. Минерва выдержала их взгляды — цепкие, холодные, кто-то уже не скрывал ярости, кто-то просто ждал момента, чтобы сказать что-то ещё. Она видела перед собой не детей. Взрослых. Тех, кто прошёл через ад и выжил. Тех, кого нельзя было загнать в угол одними словами. Губы её сжались в тонкую линию. В глазах — ничего, кроме усталости. Та, что копилась годами. Та, что с каждым месяцем давила сильнее. Но отступать она не собиралась. Тео стоял рядом с Забини, сжимающий руки в кулаки. Блейз выглядел спокойным, но его пальцы едва заметно постукивали по сгибу локтя — единственная нервная привычка, которую можно было у него выловить. Директор проигнорировала их напряженные позы и произнесла заклинание, которое никто ранее в стенах школы не слышал: — Vinculum coniungere. И мир замер. Всё, что было до, вдруг перестало существовать. Тишина накрыла Зал вязким, тягучим одеялом, похожим на эффект Оглохни. Как будто их всех опустили под воду — глубоко, на самое дно, где давление спрессовывает в бетонные плиты, а реальность становится чужой и неосязаемой. Гермиона сделала глубокий вдох и медленно осмотрелась. Глаза нашли Гарри. Он стоял неподалёку, нахмурившись, словно взвешивая обстановку. Взгляд внимательный, усталый. Внутри него, как и внутри неё, что-то прикидывало возможные варианты, подбирало слова, которые могли бы объяснить происходящее. Взгляд Гермионы двинулся дальше, мазнул по Малфою, незамедлительно проносясь мимо, но затем резко вернулся назад. Мерлин, он смотрел на неё. Нет. Сверлил глазами. Гермиона не отвела глаз — это выглядело бы зашуганно. Он был расслаблен и собран одновременно. Эта его отстранённая лёгкость, эта самодовольная безмятежность, которую невозможно было выбить ничем, бесила так сильно, что хотелось вцепиться пальцами ему в глотку и сжать её до хруста костей. А потом он подмигнул. Гермиону передёрнуло, шарахнуло током. Вольт эдак на семьсот. Малфой рассмеялся — тихо, низко, коротко. Покачал головой, будто она только что подтвердила что-то, что он давно знал. Гермиона невольно сжала челюсти. Девушка в серьез задумалась о его психологической стабильности, потому что его выпады были буквально нездоровыми. Но, что хуже всего, он снова выбил её из равновесия. Как, как он это делал? Закатив глаза, она отвела взгляд в сторону. Казалось, что для него, она была карманной обезьянкой, которую можно раздраконить в любой момент ради очередной дозы дофамина. Будь на её месте кто угодно другой — он бы вёл себя точно так же. Необходимо научиться это игнорировать. Момент затянулся. Тягучий, застывший, почти невыносимый. Ожидание висело в воздухе, как грозовой заряд перед бурей, но ничего не происходило. Ни вспышек, ни дрожи в земле, ни льющейся с потолка воды. Только тишина — густая, плотная, как снегопад. Макгонагалл даже не шелохнулась. Смотрела на стол так, словно знала, что он должен сделать первый шаг. Гермиона медленно выдохнула, откидывая голову назад. Раздражение разливалось по венам, требовало выхода. Минуту назад ей казалось, что она уже достигла предела. Теперь она поняла, что предел — это бездействие. Неуверенность. Ожидание. Сколько прошло? Минута? Пять? Час? И тут стол зашевелился. Еле заметно. Почти неуловимо. Словно что-то, долго спящее в его недрах, начало просыпаться. Поверхность вспыхнула глянцевым отблеском, туман заклубился плотнее, и из него, будто пробиваясь сквозь толщу воды, выплыли шкатулки. Они были крошечными. Чуть больше спичечного коробка. Перламутровыми, мягко мерцающими в полумраке Зала. Все одинаковые. Но внимание привлекла только одна. Гермиона сразу её заметила. Она не знала, почему именно эта коробочка примагнитила её взгляд. Та не отличалась от других. Не выделялась ни формой, ни цветом. Но что-то в ней тянуло, звало, цепляло на уровне инстинкта. А потом она услышала пение. Вкрадчивое, разливающееся тихой мелодией. Как если бы музыка впиталась в воздух. Голос лился прямо из шкатулки. И чем ближе она подходила, тем отчётливее становилось пение. Приятное, дурманящее. Она не знала этой мелодии. Но внутри неё что-то отзывалось. Малфой остановился рядом с ней. Его рука, двигающаяся к шкатулке, замерла за секунду до того, как пальцы девушки коснулись крышки. Он смотрел на неё. В упор. Внимательно. — Ты слышишь? — её голос прозвучал почти шёпотом. — Слышу, — отозвался он, но в его голосе сквозила насмешливая недоверчивость. Щелчок. Крышка вспорхнула, как крыло бабочки, и раскрылась. Изнутри разлился свет. Тёплый, медовый, дышащий. Он выплеснулся мягкой волной, окутывая всё вокруг, заполняя пространство. Границы размылись, исчезли звуки, растворились силуэты. Люди рядом больше не существовали. Гермиона слышала только музыку. Не нотами, не словами. Она проникала в кости, струилась под кожей, перекраивала реальность. Шкатулка не просто пела — она играла на струнах души. И в первый раз за долгое время Гермиона почувствовала... Счастье. Не эфемерное, не призрачное, а настоящее. Тягучее, обволакивающее, всепоглощающее. Оно наполняло грудь, текло по венам, ласково касалось висков, погружая в тот самый миг перед пробуждением, когда мир ещё не успел стать реальным. Её ресницы дрогнули, словно на них лёг свет, пробивающийся сквозь занавески ранним утром. Покой. И тогда изнутри шкатулки, сквозь свет и музыку, вырвался тонкий луч. Он был чётче, плотнее, осмысленнее — не просто сияние, а нечто живое. Нить. Она скользнула вверх, переливаясь на свету, медленно огибая пространство, будто ища, к кому прикоснуться. Её движение было почти нежным, осознанным. Гермиона смотрела, заворожённая. Но через секунду поняла, что смотрит вовсе не на неё. Она смотрела на него. Освещённый этим мягким светом, он казался совсем юным. По-настоящему живым. Словно кто-то стёр с его лица годы, забрал назад тяжесть и усталость. Его обычно серые, выцветшие глаза сейчас были другими. Голубыми. Пронзительно чистыми, глубокими, как озеро в ясный день. И он смотрел на неё. Смотрел так, словно видел впервые. Смотрел так, словно она была чем-то важным. Без презрения. Без насмешки. Без злости. Нить медленно двинулась вперёд, её движение было живым, осмысленным, почти осторожным. Драко поднял руку, не спеша, словно отвечая на невидимый зов, и та скользнула к нему, касаясь кожи с ласковым трепетом. Обвила запястье, затягивая петлю, не грубо — мягко, терпеливо, позволяя привыкнуть к её присутствию. А затем потянулась к Гермионе. Она не двигалась. Только смотрела, затаив дыхание, пока шелковая нить не дотянулась до неё, приостановившись в воздухе. Кончик приподнялся и замер. Словно смотрел. Гермиона медленно подняла руку, протягивая вперёд. Нить дёрнулась неуверенно, но затем, словно приняв решение, скользнула вокруг её кожи, сомкнув кольцо. Она была лёгкой, как дыхание. Тёплой, как солнечный свет. И когда связь замкнулась, их руки едва заметно потянулись друг к другу, почти непроизвольно. Едва касаясь. Достаточно, чтобы ощутить, как между ними что-то выравнивается, закрепляется. Нить замерла. А затем начала медленно растворяться. Тепло её впитывалось в кожу, проникало вглубь, заполняло собой всё пространство между ними. Это не было приказом. Не было насилием. Это была самая честная магия. Словно в мире не существовало решения правильнее, чем это. Её рука всё ещё была рядом с его – не соприкасаясь, но чувствуя тепло. Малфой не двигался, не дёргался, не пытался сбросить с себя этот новый, неведомый им обоим якорь. Его лицо оставалось спокойным, слишком ровным, но губы едва заметно сжались, а в глазах застыло что-то странное – тягучее, внимательное. Ему это тоже казалось правильным. Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, секунды. Может быть, вечность. Но, когда тепло окончательно впиталось, когда их руки остались пустыми, в воздухе повисло что-то невидимое, но ощутимое. И всё закончилось. Резко, почти болезненно. Гермиона моргнула. Один раз. Второй. Всё, что было до, показалось ей сном — коротким, иллюзорным. Тишина сменилась звуками, свет исчез, оставляя после себя глухое давление на затылок. Нечто резкое пронзило её изнутри. Кололо за рёбрами, дёргало за нервные окончания. Мир будто треснул, и через трещину хлынуло нечто чужое. Гермиона напряглась. Словно упала в воду, слишком холодную, слишком глубокую. Воздух вдруг стал другим, как если бы лёгкие отказались его принимать. Голоса вокруг звучали слишком громко. Шорох мантий, дыхание, чей-то приглушённый стон — всё слилось в один спрессованный шум. В голову хлынул поток эмоций — огромный, безжалостный, сметающий всё на своём пути. Печаль, тревожность, раздражение вернулись, словно старые друзья, но теперь они были другими. Громче. Ярче. Помноженные на сто, на двести, на тысячу. Гермиона отшатнулась, едва удержав равновесие. Малфой не шелохнулся. Даже не подумал поймать её. Он стоял, недвижимый, но в следующий миг с остервенением уставился на запястье, где ещё мгновение назад была нить. Там остался след — едва заметный, белёсый, тонкий, как ниточка шрама. Он перевёл взгляд на зал, на остальных, на чужие запястья, словно искал подтверждение. Потом резко выдохнул, будто пришёл к выводу, который ему категорически не нравился. Люди вокруг хватались за головы, кто-то вскрикивал, кто-то оседал на пол, несколько человек потеряли сознание. Чей-то сдавленный крик вонзился в воздух, оставляя за собой рябь. Один из студентов — кажется, парень из Пуффендуя — вскрикнул. Его трясло. Он вцепился в шею, словно пытался что-то с себя сорвать, потом рухнул на колени. Ещё одна девушка из Когтеврнана судорожно обхватила голову, пальцы вцепились в волосы. — Стойте! — кто-то рявкнул, но голос был заглушен шумом, топотом, дыханием. Кто-то уже выбежал из зала. Гермиона смотрела на это, как зритель, застывший в кресле перед сценой, где разворачивается нечто страшное, необратимое. Она чувствовала только лёгкое головокружение и слишком резкие эмоции, колющие виски, будто вспышки боли. Но в остальном была в порядке. Макгонагалл уже склонилась над Лавандой, её палочка вспыхнула мягким светом. Гарри и Дафна суетились возле Пенси. Что, чёрт возьми, происходит? Звуки в Зале были, как после битвы. Острые, рваные. Кто-то звал профессора, кто-то дышал так часто, будто задыхался. Паника. Она поднималась в воздухе, вжимала в грудь, давила. — Те, кому нужна помощь, пройдёмте со мной! — голос Слизнорта разрезал пространство, гулкий, как набат. В зал вошли преподаватели. Разделились на группы: одни помогали тем, кто не мог встать, другие осматривали остальных, оценивая их состояние. Забини что-то резко бросил Уизли, а потом молча поднял Пенси на руки и двинулся к выходу. Гермиона поспешила к Гарри и Рону. — Что происходит? — она перехватила взгляд Поттера, требовательно, почти с отчаянием. — Я не имею ни малейшего понятия, но моя голова сейчас разорвётся. — Ей ответил Рон, его голос был натянутым. Он смотрел вслед уходящему Блейзу, глаза метались, цеплялись за происходящее. Гермиона еще раз тревожно оглядела пространство вокруг, глаза невольно нашли Драко. Среди обезумевшей толпы Малфой стоял, будто античный сосуд. Гладкий, без трещин. Безмятежный. Форма без содержания. Словно его здесь не было вовсе. Он выглядел очень сконцентрировано, словно решал самое сложно уравнение в своей жизни. Гермиона попыталась присмотреться к нему внимательнее, но не ощутила ровным счетом ничего. — Мы чувствуем друг друга. Теперь. — Дафна Гринграсс, все это время стоящая подле Гарри, говорила ровно, но в её голосе сквозило напряжение. — Чувства перемешались. Особо впечатлительным досталось больше всего. Она чуть приподняла уголок губ, улыбка получилась пустой, будто нарисованной. Гермиона едва заметно прищурилась. Она не до конца понимала причин всеобщей паники, а теперь, после слов Дафны, не понимала ещё больше. Потому что она не ощущала ничего странного. Кроме своих эмоций, разумеется. Либо что-то пошло не так в их ритуале с Малфоем, либо же он безэмоциональный психопат. Тем не менее, сейчас Грейнджер волновало совершенно другое. — А вы? Вы в порядке? — Гермиона подошла ближе к ребятам, осматривая их на предмет физических повреждений. Её голос звучал слишком быстро, слишком резко. — Как видишь, — Дафна пожала плечами. Вежливо. Сухо. Формально. — Если бы Пенси не отключилась, я бы словил кровоизлияние в мозг, — рявкнул Рон, оседая на ближайшую лавку и сжимая виски. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Давайте уйдём. Нужно поговорить. Голос Гарри прозвучал низко, твёрдо, отрезвляюще. Он был внешне спокоен, но каждый, кто его знал, мог уловить эти мелкие, почти незаметные детали. Как чуть подрагивает мышца на щеке, как сжимаются пальцы в кулак, как напрягается плечо. Без лишних слов, все четверо направились к выходу. Гермиона на мгновение задержалась, скользнув взглядом по Залу. Её взгляд нашёл то место, где ещё минуту назад стоял Малфой. Его там больше не было. — Господа, я не с вами. Дафна вышла из их небольшого круга так, будто и не была частью этого разговора. Она не сделала лишних движений, не потратила ни одного ненужного слова. Просто провела ладонью по волосам, пригладила светлую прядь и окинула их лёгким взглядом. В ней было что-то пугающее. Не красота, а её манера существовать. Как будто даже её дыхание было выверено до миллисекунды. Как будто каждое слово отмерялось заранее. Как будто внутри неё ничего не было. Еще один красивый сосуд, и Мерлин знает, что было внутри. Гарри взял Рона за локоть и увёл дальше по коридору, ближе к нише у окна. Гермиона последовала за ними. — Короче говоря, — начал он глухо, почти шёпотом, — я пытался что-то найти. О Кубе, об Испытании. Я был в запретной секции, шерстил историю Хогвартса, даже отдел о тёмных магических артефактах. Гарри говорил быстро, монотонно, словно зачитывал чужие заметки, время от времени закусывая щёку. Он нервничал. — И? — И ничего. Ни строчки. Ни единого упоминания. — Но Макгонагалл говорила… — Гермиона тут же запротестовала. — Макгонагалл много чего говорила. — Гарри метнул в неё взгляд, полный раздражения. Она слишком часто чувствовала себя дурой в последнее время. — Ты искал что-то о нитях? Может… — Мерлин. — Он резко выдохнул и поднял руки. — Я узнал об этих долбаных нитях полчаса назад, как и ты. — Тише-тише, — вмешался Рон, ошеломлённый резким тоном друга. — Она-то при чём? Гарри отвёл взгляд, шумно выдохнул, собирая крупицы спокойствия. — Не суть, — сказал он. — Всё это очень странно. — Слушай, не думаю, что Макгонагалл стала бы… Гарри полностью проигнорировал его реплику. — Сначала Испытание. Кто его объявил? Зачем? Потом этот ритуал, на который нас загнали, как скот. Ни слова о нем на первом собрании. Распределение. Нераскрытые детали. Очень, очень много вопросов. — Ты драматизируешь, — Гермиона шагнула ближе, но Гарри едва заметно отстранился. Она подумает об этом позже. — Да, вот! — подхватил Рон, указывая на Гермиону. — Она права. Просто очередной цирк от Министерства, в первый раз, что ли? Тем более это не обязательно, и эта штука… — он кивнул на запястье, — спадёт, как только мы выйдем. Прекрати накручивать себя. — Рон, ты осознаёшь, какой силы была магия, которой ты подвергся? Ты видел, что было с людьми? — Гарри прищурился и с недоумением посмотрел на друга. — Я не умственно отсталый, спасибо. — Рон чеканил слова резко, с нажимом. — Я бы сам рухнул, если бы Пенси не сделала это первой. Эмоции хлынули, как из пробитой плотины, вот всех и накрыло. — Просто… — Гермиона стиснула пальцы на переносице, пытаясь собрать мысли воедино. — Давайте ещё раз сходим в библиотеку. Может, найдём что-то ещё. Она замялась. — И… мне нужно зайти к Макгонагалл. Тяжесть вновь рухнула ей на плечи. Ощутимо, осязаемо, будто кто-то положил руку прямо на грудь и надавил. Её родители. Мерлин. Ведь по большому счёту не было ничего важнее. Её выбило из этой реальности на несколько часов. Испытание, ритуал, этот хаос вокруг. И на мгновение, всего на одно проклятое мгновение, её мысли были заняты чем-то другим. Но реальность вернулась. И теперь это стало снова главным. Ответ, которого она боялась. Ответ, который появился ещё в тот момент, в кабинете, когда Макгонагалл произнесла первое слово. — Отлично, — Гарри щёлкнул пальцами, выводя ее из транса. — Ты к Макгонагалл, а мы в библиотеку. — Но… Она, скорее всего, занята, — Гермиона нахмурилась. — Ну, когда освободится, — улыбнулся Гарри. Быстро. Вежливо, отступив в центр коридора. Рон посмотрел на него с вопросительным выражением, затем перевёл взгляд на Гермиону. — А зачем тебе к ней? Гермиона закрыла глаза. Она хотела с кем-то это обсудить. Хотела рассказать. Хотела выговориться. Хотела сказать о родителях, о бессонных ночах, о Малфое, о страхе резких звуков. Хотела напомнить себе, что друзья для этого и нужны. Но стоило ей только открыть рот, как Гарри перебил её: — Расскажешь потом. Лёгкий прищур и опять эта проклятая натянутая улыбка. Он ухватил Рона за локоть и двинулся вперед по коридору. Девушка смотрела им вслед. Он что, всерьёз так себя ведёт после той несостоявшейся встречи в Выручай-комнате? Она так и не поговорила с ним. Не подошла. Не бросила даже короткое «позже всё расскажу». В её глазах это было пустяком. В его, похоже, нет. Ещё одна проблема, которую она не могла контролировать. Этот список становился пугающе длинным.

***

Кабинет Макгонагалл пах пергаментом, горелым воском и чем-то острым, раздражающим — словно пережжёнными нервами. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, как будто стены впитали в себя слишком много разговоров, решений, судеб. Гермиона надеялась, что дверь окажется заперта. Что её остановят, развернут, дадут ещё немного времени. Но нет. Она подалась внутрь слишком легко, и теперь нельзя было ни сбежать, ни спрятаться. Директор не сразу обратила внимание на её присутствие. Минерва двигалась быстро, резкими, чёткими жестами. Перебирала бумаги, раскладывала что-то по стопкам, накидывала в сумку свёрнутые в трубку документы, царапала что-то на клочке пергамента. Она выглядела иначе. Слишком собранной. Слишком напряжённой. Профессор Макгонагалл всегда держалась прямо, но сейчас в её осанке была жёсткость, будто позвонки стянуло проволокой. Её не покидало чувство срочности. Всё в ней было пронизано этим — спешка, слишком резкие движения, слишком сжатые губы. Будто у неё на руках пульсирующая проблема, которой необходимо заняться немедленно. И этой проблемой точно не была Гермиона. — Мэм. Голос прозвучал твёрдо, но не слишком громко. Директор вздрогнула, резко подняла голову, как будто только сейчас осознала, что в комнате кто-то есть. — Мисс Грейнджер, — слишком резко, слишком раздражённо, — прошу, зайдите позже. Как будто Гермиона — помеха. Как будто её проблемы были ничем. Неприятное, раздражающее напоминание о том, на что не хочется тратить время. Минерва даже не смягчилась в лице. Сжала губы тоньше, стряхнув невидимую пыль с рукава, прежде чем вновь вернуться к пергаментам. — Я по поводу родителей, — Гермиона не отступила. — Вы просили дать ответ как можно скорее. Макгонагалл даже не взглянула на неё. Перевернула страницу, бросила что-то в сумку, пригладила ладонью угол стола. — Какой ответ? — Минерва даже не подняла головы. Только упорядочила стопку пергаментов, словно сортируя что-то действительно важное. Что-то, что требовало её полного внимания. Грейнджер глубже вдохнула. — Восстановление их памяти. Я приняла решение. Она произнесла это твёрдо. Уверенно. Она ожидала тяжести в груди, удушающей, как перед прыжком в ледяную воду. Но её не было. Было только странное оцепенение. Как если бы её собственные слова не до конца доходили до сознания. Но они не успели осесть. — Мисс Грейнджер, это может подождать? — Магконагалл перебила её с лёгкостью, будто обсуждала график занятий. — Я получила три совы от разгневанных родителей за последний час. Я просто в недоумении, и я совершенно… — Это не может подождать. — Отрезала Гермиона. Слишком грубо для диалога с директором. Минерва подняла на неё взгляд — быстрый, цепкий, острый, как раскалённая проволока. Вскинула голову, поджала губы. — Хорошо, — короткий выдох, сухой, будто она уступала в споре, в котором давно поставлена точка. — Каков ваш ответ? Не так Гермиона себе это представляла. Отнюдь. — Я хочу приостановить процедуру. Слова прозвучали так, словно их вырвали наружу. Словно если бы она промедлила хоть на секунду — её эгоизм, её надежда, её проклятая, неубиваемая вера в чудо взяли бы верх. Она ждала. Честно, очень ждала, что профессор скажет хоть что-то. Что предложит подумать ещё, дать хотя бы один слабый аргумент в пользу продолжения лечения. Хотя бы посмотрит на неё с сочувствием. Но Макгонагалл вернулась к своим сборам, как будто этот разговор даже не выбил её из ритма. — Я пошлю вечером сову в Мунго. — Коротко. Окончательно. Как будто решение Гермионы — ничего не значило. Как будто разделённая на «до» и «после» жизнь только что была смята в кулак и брошена в мусорную корзину. — Мне нужно что-то подписать? — гриффиндорка тянула этот разговор, пытаясь придать ему значимости. — Они пришлют соглашение. В руках директора шуршал пергамент. Перо скользнуло по бумаге, ставя очередную подпись. Стопка книг с глухим стуком легла в сумку. Гермиона рвано выдохнула, но воздуха в лёгких не прибавилось. Внутри что-то сорвалось с места и полетело вниз, кубарем, гулко ударяясь о каждую ступень. Перекатываясь, ломаясь, оставляя после себя только острые края. Она только что отказалась от родителей. От надежды. От шанса. И никто не спросил, уверена ли она. Никто не попытался её переубедить. Никто даже не притворился, что это важно. Её выбор, её боль, её проклятое, ненавистное "я приняла решение" — всё это оказалось настолько незначительным, что даже не стоило остановки в движении руки, даже не стоило паузы между словами. Макгонагалл уже закончила разговор. А значит, он больше не имел никакого значения. Гермиона покорно попятилась назад, покидая кабинет. Дверь за спиной закрылась тихо. Слишком. Как если бы мир даже не заметил, что только что в нём что-то разломалось. Гермиона шагнула вперёд, механически, не задумываясь, просто чтобы двигаться, просто чтобы не застыть на месте, не вмерзнуть в эту проклятую реальность. Лицо свело от напряжения. Она сжала челюсти так сильно, что заболели виски. Гермиона Грейнджер никогда не была эгоисткой. Она не ждала, что кто-то будет разбирать её по кускам, выискивая, где именно внутри неё пошла трещина. Но, чёрт возьми… будь на её месте Гарри, Рон, кто угодно из тех, кого она называла друзьями — она бы заметила. Она бы почувствовала. Содрала бы с себя последнюю кожу, лишь бы согреть их, вытащить из их молчания, докопаться до правды, даже если бы слышала в ответ только натянутое «всё нормально». Но вот она. Вот её глаза. Вот её беда. И никто даже не спросил. Гарри наказывал её за одну ошибку, в которой она даже не было ее вины. Минерва, которая всегда была больше, чем просто наставником, перечеркнула её самое важное решение так, будто ставила подпись в очередном рапорте. Все остальные, кого она называла близкими, даже не заметили. Ни того, как у неё дрожат руки. Ни того, как выцветает взгляд. Она шла, не разбирая дороги, просто механически переставляя ноги. Гермиона не помнила, как дошла до туалета, который редко кто-то посещал. Просто толкнула дверь, вошла, сползла вниз по ледяному камню и вжалась спиной в стену. Обняла себя за плечи. Вдавила ногти в кожу. Несправедливость. Равнодушие. Безучастность. Мир рушился. Внутренняя опора трескалась с мерзким, хрустящим звуком. Она пыталась объяснить себе, что никто ей ничего не должен. Никто не обязан подставлять плечо. Никто не обязан вытаскивать её из её собственного одиночества. Но ситуация была настолько бескомпромиссной и настолько чудовищно несправедливой, что никаких доводов в её оправдание не находилось. И вдруг захотелось к маме. Не домой. Не в прошлое. Не в спокойные времена, когда жизнь была предсказуемой и управляемой. А именно к маме. Просто услышать её голос. Зарыться носом в её плечо. Почувствовать, как чьи-то руки держат её крепко, безусловно, без вопросов, без необходимости быть сильной. Чтобы кто-то обнял её так, как обнимают только матери — так, как будто ты не можешь быть неважной. Но мама не придет. Больше никогда. В груди сжалось. А потом что-то внутри треснуло, хрустнуло, разломилось — больно, противно, так, что перехватило дыхание. Горло сдавило судорогой, воздух вырвался из лёгких с надрывом, похожим на всхлип ребёнка, которого никто не утешил. Слёзы проступили на глазах, горячие, злые. Пульс отстукивал в висках, напоминая, что сердце всё ещё бьётся, хотя ей казалось, что оно разорвётся. Рыдания разносились по пустому помещению, рикошетили от каменных стен. Гулкие. Отчаянные. Истерика накатывала волнами — тяжёлыми, солёными, неотвратимыми. Её трясло. Дыхание сбивалось. Она чувствовала себя уничтоженной. Одинокой. Запасной. Она не знала, сколько просидела там, вжимаясь в ледяные плиты пола, но в какой-то момент эмоции начали иссякать, как вода, медленно уходящая в трещины камня. Слёзы высохли, оставив после себя пустоту. Дрожь схлынула. И в конце осталось только безразличие.