Форма, лишённая содержания

Гермиона вылетела из комнаты, словно та горела. Коридоры с их гулкой тишиной давили на уши, пол казался зыбким, как трясина. Ноги сами несли её вперёд, не разбирая пути, лишь бы подальше от этой комнаты, этого человека. Он стал ещё злее. Ещё жестче. Ещё меньше. Не в росте, не в осанке – в сути. Он сжался до того, что от человека осталась только оболочка, едкая и пустая. И Гермиона поняла: он никогда не пытался. Ни тогда, ни сейчас. Его "выборы" были не более чем искусством избегания. Уйти в сторону, когда угрожает опасность. Сделать шаг назад, чтобы сохранить лицо. Даже то немногое, что мир был готов признать за ним, обесценилось, когда она взглянула на это под правильным углом. Его «не убил» — не подвиг. Его «не смог» — выбор труса. Гермиона вдруг осознала, насколько смехотворно это было. Как её собственный ум, который она считала своим лучшим оружием, оказался самым слабым звеном. Не было в Малфое ни глубины, ни силы. Его «добрые дела» были просто вынужденными. Лишь короткие мгновения, когда обстоятельства загоняли его в угол. Она посмотрела на свои руки, сжимающиеся и разжимающиеся в рваном ритме. Её пальцы, вечно уверенные и твёрдые, сейчас дрожали. Слова, которые она могла бы сказать ему, рвались наружу, но слишком поздно. На языке вертелось так много. Но она не сказала ничего. Она просто ушла. Он не сказал ничего такого. Не тронул ее. Не унизил публично. Но обида накрывала ее новыми волнами и казалось, что конца этому нет. Он не располосовал её грубо, не разорвал на части. Лишь оставил точечные, выверенные надрезы — там, где нервы были оголены до предела. Не боль, а постоянный фон — глухая, вязкая, разрушающая. Обида, от которой невозможно зажмуриться или убежать, потому что она не кричит, а шепчет прямо в кости.

***

Казалось, между тем проклятым вторником и началом новой недели пролегла целая жизнь. Время растянулось, расползлось вязкой тьмой по коридорам, и только камни в этом замке ещё не зашептали о предстоящем. Гермиона цеплялась за молчание, как за последнюю грань реальности, стараясь избегать любых разговоров о Кубе, Испытании, проклятом будущем, которое медленно, но неотвратимо сжимало пальцы на её горле. С мальчиками она почти не общалась. Мысль о том, что так и не объяснилась с Гарри, висела где-то на краю сознания — не тревожила, но давила. Он, наверное, даже не заметил её отсутствия. Вечеринка прошла по плану. Без неё. И всё бы ничего. Но оттого, что он даже не спросил, где она была, внутри что-то дрогнуло. Тонко, едва ощутимо. Но дрогнуло. А ещё она не высыпалась. Каждую ночь, едва коснувшись подушки, она проваливалась в тяжёлый, мутный сон. Без сновидений. Без ощущения отдыха. Просто чернота, затягивающая её на несколько часов, после которых она просыпалась с чувством, будто не спала вовсе. Голова болела, тело было ватным, а в груди посверкивала тупая тревога, прочно укоренившаяся где-то под рёбрами. Дни сливались в однообразную цепочку. Кровать. Уроки. Кровать. Она существовала на грани: не было ни сил, ни желания втягиваться в общие обсуждения, подстраиваться под чужой ритм. Даже Рон, кажется, заметил, что её не вытянуть на разговор. Он пытался. Несколько раз. Гермиона до конца не могла опознать причину такого состояния. Вероятно, ей вообще не следовало возвращаться в Хогвартс, раз любая вещь вроде Малфоя, школьного испытания или просто очередной новости, которой все только и жили, могла выбить её из равновесия. Она пыталась списать это на усталость. На стресс. На последствия войны, которые, как ни странно, никто не собирался лечить, только заштукатуривали сверху очередной «важной инициативой». Всё в порядке, всё стабильно, просто живите дальше. Она чувствовала себя, будто её с каждой ночью высасывали по капле, оставляя в утро пустой, выжженной оболочкой. Она присутствовала, но не участвовала. Функционировала, но не жила. И самое странное — она не могла сказать, когда это началось. Первые дни по приезде в Хогвартс? Неделей позже? Год назад? Гермиона не знала. Но она точно чувствовала, что с ней что-то не так. В понедельник вечером, когда ужин в Большом зале подходил к концу, к ней подлетел Симус Финниган. Он выглядел так, будто только что принёс вести мировой важности. — Гермиона, Макгонагалл хочет тебя видеть, — выпалил он, запыхавшись. Гермиона кивнула, поблагодарила его и, бросив короткое “увидимся позже” друзьям, направилась в кабинет директора. Голова пульсировала от мыслей, которые она никак не могла уложить в стройный ряд. Но весь её внутренний диалог оборвался, как только она услышала громкие голоса за дверью. — У вас нет документов, подтверждающих мою невменяемость, директор, — голос Драко Малфоя разносился по коридору, звучал громко, напряжённо, почти срывался. — Мистер Малфой, я сказала “нет”. Квиддич для вас закрыт. Пока я директор, вы не сядете на метлу, — отрезала Макгонагалл. Её голос был ледяным, полным раздражения. — Аргументированного ответа я не услышу? — он общался на равных, от чего у Гермионы моментально вырвалась неодобрительная насмешка. — Потому что. Мистер Малфой, квиддич — это привилегия, коей вы не обладаете, — Макгонагалл парировала жестоко, с тем едва уловимым наслаждением, которое оставляют за собой отточенные слова. Она отказала не потому, что это было необходимо, а потому, что могла. — Нет — мой окончательный ответ. Гермиону поразило, насколько все ненавидели Малфоя. Люди рядом с ним теряли чувство меры, превращаясь в жадных церберов, готовых вцепиться в горло, чтобы наказать его. И это казалось правильным. Это даже вызывало внутри неё безмолвную поддержку. Она, не чувствуя ни капли вежливости, решительно толкнула дверь и вошла, не дожидаясь, пока её позовут. Её даже слегка позабавило, что она застала Малфоя в момент унижения. Он выглядел словно вот-вот рассыпется от невозможности как-либо повлиять на ситуацию. — Вызывали, директор? — спросила она, делая вид, что не заметила накала. Макгонагалл резко бросила взгляд в сторону Гермионы такой же острый, какой достался Малфою. — Да, мисс Грейнджер, проходите, — в ее голосе еще плескались остатки раздражения. — Мистер Малфой, что-то ещё? — Нет, — нарочито вежливо ответил Драко, склонив голову набок. Он развернулся, бросив взгляд на дверь, словно готов был выбить её, а не открыть, и вылетел из кабинета, оставив за собой шлейф подавленного гнева. Она могла бы открыть рот, могла бы вставить что-то о равноправии или даже попытаться отстоять Малфоя. Её репутация и влияние это вполне позволяли. Но она не сделала этого. Потому что пошёл он к чёрту. — Мисс Грейнджер, вы хотите чаю? — голос Макгонагалл был ровным, но в нём угадывалась странная натянутость. Гермиона напряглась. Чрезмерная вежливость выглядела искусственно, от чего гриффиндорка напряглась. — Нет, спасибо, — она села прямо, стиснув пальцы на коленях. Макгонагалл чуть прищурилась, как будто пыталась подобрать слова. — Гермиона, — наконец заговорила она, — ваши родители. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Она почувствовала, как дыхание перехватило. — С ними всё в порядке, — быстро добавила директор, будто пытаясь успокоить. — Три месяца назад мы направили колдомедиков работать с их воспоминаниями. Дело в том, что после заклинания, которое вы на них наложили… прошло больше года, и… — Они меня не вспомнят? — резко перебила Гермиона. Её голос дрогнул, прозвучав неожиданно громко. — Я не знаю, Гермиона. Обычно пациенты со схожими случаями начинают реабилитацию в течение первой недели работы. Здесь же… здесь пока вообще нет никаких подвижек. В груди закипало неприятное тепло. — Им просто нужно больше времени, верно? Макгонагалл вздохнула. — Безусловно, — подтвердила она, но её голос был осторожным. Слишком осторожным. — Однако они маглы. Воздействие магии, особенно длительное, на их сознание может… повредить рассудок. Гермиона почувствовала, как стены кабинета начали медленно сжиматься вокруг неё. — Я могу самостоятельно… прочитать что-то, — голос Гермионы сорвался, и она поспешила сглотнуть. — Я найду информацию. Я разберусь. Макгонагал помедлила, переводя дух. Было что-то еще. Что-то еще, что она ей должна была сообщить. — Гермиона, — произнесла она мягче, чем следовало, — в Мунго требуют вашего разрешения на дальнейшие сеансы. Без вашего согласия восстановление приостановят. Эти слова ударили, как плеть. Девушка уставилась на свои руки, которые непроизвольно сжались в кулаки. Вот, как чувствуется удар под дых. — То есть, — её голос стал хриплым, будто она говорила не вслух, а обдирала его о наждак изнутри. — Если я дам разрешение, они могут потерять рассудок? А если не дам — они не вспомнят меня никогда? Макгонагалл задержала взгляд на ней, но не сразу ответила. Она опешила от таких прямых вопросов, явно неготовая на них отвечать. Но Гермиону не волновали обстоятельства и осторожность беседы. Ее волновали факты. — Я не могу дать вам никаких гарантий, — наконец выдала Минерва, чуть дрогнувшим голосом. — Ни в чём. Магия разума, воспоминания — это… — Очень сложная работа, я знаю, директор. Она отвела взгляд, чувствуя, как в груди нарастает жгучая смесь гнева, бессилия и какого-то странного, цепкого страха. Не того, что побуждает к действию, а того, что парализует, стискивает ребра, выдавливая воздух из легких. Это ощущалось, как раскалённый металл в капиллярах, как медленная асфиксия в комнате, пропитанной метаном. Глубокий вдох лишь усиливал удушье. — Когда… когда они хотят ответ? — В ближайшее время, — Макгонагалл смотрела на неё с сочувствием, которое сейчас казалось почти жестоким. — В ближайшее время… — повторила Гермиона тихо, её голова покачнулась, как у сломанной игрушки. Слова звучали внутри её черепа всё громче, ритмичнее. — Мне нужно… мне нужно подумать, — выдавила она, её руки едва заметно дрожали, как у человека, оказавшегося слишком близко к обрыву. Тело будто опьянело в один миг, это было не лёгкое головокружение, а жестокий, всепоглощающий шок. Всё напоминало ведро ледяной воды, настолько холодной, что в первые секунды тело просто отказывалось функционировать. — Если вам нужна помощь, Гермиона, вы знаете, что можете прийти ко мне. — Да, профессор. Спасибо, — ответила она механически, уже поднимаясь, но движения были словно в тумане, как если бы она действовала неосознанно. Гермиона приостановилась у выхода, едва повернув голову. — Они... — голос прозвучал странно плоско, слова вываливались сами. — Они счастливы? Пауза. — Насколько мне известно, да. Гриффиндорка не ответила, лишь медленно кивнула и покинула кабинет. Дверь закрылась за ней ровным, беззвучным движением, оставив в кабинете тягучую пустоту. Она шла, не слыша своих шагов, не ощущая собственного тела. Всё внутри будто закостенело. Поэтому Гермиона даже не сразу поняла, что к ней обращаются. Голос врезался в сознание резко, как холодный укол в кожу. Тонкий, резонирующий, будто звон в ушах после удара. — Грейнджер, есть дело. Мозг не сразу сообразил, что сейчас, прямо сейчас, Малфой действительно что-то от неё хочет. И вдруг, с пугающей ясностью, Гермиона поняла, насколько несущественным был конфликт с ним. Каким ничтожным, незначительным, жалким. Она потратила целую неделю, разбирая в голове каждую его фразу, каждый жест, пропуская сквозь себя каждую колкую насмешку, выстраивая оборону. Бессмысленно. Глупо. Малфой мог говорить что угодно — это не имело веса. Его слова, его жестокость, даже эта навязчивая игра в психологические пытки — ничто из этого не могло сравниться с реальностью, в которой её родители могли никогда больше не вспомнить её имени. В сравнении с этим Малфой был пылью. Он мог орать ей в лицо, вывернуть её самооценку наизнанку, швырять в неё всю свою отравленную ненависть — и это всё равно не причинило бы ей той боли, которую она уже испытала. Она не остановилась. Просто пошла дальше, как будто его не существовало. Как будто он — пустое место. — Чёрт, Грейнджер, остановись, — раздражённо бросил он. Она чувствовала себя пьяной, обесточенной, стерильной. Каждый её шаг отдавался глухим эхом в черепе. Но она всё же замерла. Развернулась медленно, с той обречённостью, с какой люди оглядываются на место аварии, зная, что увиденное врежется в память навсегда. Глаза пустые. Взгляд стеклянный. Где-то внутри, на уровне интуиции, она, все еще живая, колотила по голове и умоляла уйти. Но та, которая стояла здесь, даже не вздрогнула. — Ты же общаешься со старухой? — голос его был предельно вкрадчивым, почти ласковым. — Мне нужно небольшое одолжение. Он приблизился к ней, едва заметно, но этого движения хватило, чтобы создать необходимую дистанцию. Её дыхание сбилось. Не потому что он зашел на ее территорию, не потому что его голос скользил по нервам хищной, намеренно мягкой бархатной лапой. А потому что в этот момент она осознала: ему плевать. Любой человек, у которого в черепной коробке обнаружены хотя бы зачатки разума, заметил бы её состояние. Но не он. Он не видел её. Видел лишь инструмент. Смотрел непрошено, нахально. Общался так, словно они были давними знакомыми, время от времени прикрывающими друг другу спины. Гермиона не сказала ни слова. Только внутри себя уже выстраивала ответ — резкий, точный, такой, который сожжёт его к чертям. — Короче, квиддич, — он говорил так, будто обсуждал что-то незначительное, не стоящее её внимания. — Мне запретили летать, и это, полагаю, даже незаконно — не справедливо уж точно. — Уголки губ подрагивали в полуулыбке, глаза сверкали заинтересованностью. Мерлин, он пытался применить всё своё обаяние, но делал это слишком ненавязчиво, невероятно естественно. — А с несправедливостью нужно бороться. Внутри дрогнуло раздражение от того, насколько хорошо он умел манипулировать. Он торговался, выдавая подачку уважения в обмен на услугу. Но в каждом слове был искусно завуалированный посыл: Мне тяжело, но я выше этого. Но тебе-то, Грейнджер, не плевать на справедливость, верно? Она смотрела на него, но видела пустоту, обтянутую кожей и вставленную в дорогую оправу. Всё, что в нём было — искусный расчёт и мастерство пользоваться теми, кто не умел плотно закрывать за собой двери. Он использует людей. Это его инстинкт. Он даже не считает это чем-то предосудительным — для него это норма. — Малфой, — её голос звучал спокойно, почти нежно. — Ты держишься достойно, но есть крошечная проблема, — она слегка склонила голову набок, копируя его жест. — Ты сделал столько дерьма, что ни одна твоя попытка использовать меня успеха не возымеет. Она подошла ближе, голос стал бархатным шепотом: — У всего есть предел. Малфой замер, словно оценивая, насколько далеко можно зайти. — Грейнджер, это просто одолжение, — произнёс он, словно объясняя очевидное. — Если не можешь, просто скажи. Она усмехнулась. — Всё-всё, можешь не продолжать, — она отступила на шаг, выставив руку вперёд, будто ставя между ними невидимую преграду. — Если ты разразился этой пафосной речью, значит, я — одна из немногих, кто может тебя выручить. Неудобно, правда? Малфой улыбнулся. Легко, лукаво, почти весело — так, будто это было не унижение, а возможность поразвлечься. — Меня не нужно выручать, милая, — голос его растянулся, словно мед. — Это просто сделка. Ты говоришь пару слов старухе, я продолжаю наслаждаться жизнью, ты продолжаешь верить в свою моральную непоколебимость. Все в выигрыше. Гермиона качнула головой, её взгляд медленно, обескураживающе изучал его лицо. Он видел, как её губы дрогнули в притворном сочувствии, как глаза чуть прищурились, скользя по его выражению — она смаковала момент. — Малфой, квиддич — привилегия, коей ты не обладаешь. Что-то мелькнуло в его глазах — на долю секунды, почти незаметно. Её охватило чувство возвращённого долга, триумф вспыхнул где-то в глубине груди. Уголки её губ дрогнули в улыбке. — Ты удивительно мнительная, знаешь? — Малфой качнул головой, делая вид, что серьёзно озадачен её реакцией. — Неужели мой маленький комментарий о твоей объективной непривлекательности настолько тебя задел? Он развёл руки в насмешливом жесте примирения, но в голосе скользнула откровенная издёвка. — Честно, Грейнджер, я думал, ты посмеёшься. И вот оно. Он снова сделал это. Ситуация, которая в её голове была завершена. Переварена. Выброшена. Внезапно снова стала живой. Только теперь её контуры были искорёжены, а суть вывернута наизнанку. Ведь его слова в выручай комнате были о другом. Господи, он переписывал их конфликты, внося в них новые унижения. Постфактум. Снова эта его лёгкость. Безупречная, бесстыжая лёгкость, с которой он разрушал всё вокруг себя. У него не получилось добиться своего, и теперь он ее наказывал. Мозг ещё не успел скомандовать, но внутри всё уже полыхнуло: смесь ярости, унижения и… чего-то ещё. Объективная непривлекательность. Самая паршивая фраза, которую женщина может услышать от мужчины. Не «не в моём вкусе», не «не мой типаж» — а объективно. Будто её внешность можно измерить, взвесить и вынести окончательный приговор. Хоть Малфой и не вызывал у нее никаких романтических помыслов, у нее были глаза. Она находила его внешность красивой. Объективно привлекательной. Она вобрала в себя воздух, словно перед большой битвой. Один раз она уже убежала от него, сделать это дважды — преступление против себя. — Малфой, — голос был ровным, но в глубине звучала острая, едва сдержанная нота. — Ты можешь тешить себя мыслью, что твои слова имеют вес, но давай будем честны: тебя даже в собственном доме не воспринимают всерьёз. Она сделала паузу, позволяя фразе осесть, впитаться, разбухнуть от смысла. — Так вот уясни раз и навсегда, — её взгляд прожигал до костей. — Твоё место не здесь. Не в этой школе. Не в этом городе. Твоё место в Азкабане. Она резала и колола, колола и резала. Ей так хотелось собрать все самое обидное и гадкое из возможного, что ладони покалывало от этой мысли. — И сколько бы ты ни держал лицо, сколько бы дерьма ни выливал на окружающих, ты был и останешься жалким пожирателем смерти. Только теперь без денег своего отца. Без достоинства. Без уважения. Тишина. Она не планировала говорить всё это. Слова сами вырвались наружу — и уже невозможно было их остановить. Он смотрел на неё с изучающим выражением, как будто пытался разглядеть что-то невидимое. Что-то под её кожей. — Ого, Грейнджер. Это уже что-то личное, да? Она не ответила. Челюсти сомкнулись так крепко, что свело скулы. Он говорил спокойно, но в его голосе было что-то неправильное. Как будто она только что сделала ход в шахматной партии, но не заметила, как угодила в матовую ловушку. — Как трогательно. Давай проясним одну вещь, — его голос опустился на тон ниже. Стал тише, глубже. Он сделал шаг к ней и посмотрел взглядом, который палачи бросают на своих жертв перед казнью: словно он уже опустил гильотину ей на шею. Словно уже победил. Стало холодно и гадко. — Ты можешь сколько угодно бросать мне в лицо клише про Азкабан, достоинство и всё остальное. Но знаешь, что действительно имеет значение? Он широко улыбнулся, зная, что следующие слова станут для неё похоронами. — Ты ничего не стоишь. И не окажись ты рядом с Поттером, осталась бы тенью. Ты лучшая на курсе не потому, что умная, а потому, что грызла книги, пока остальные жили. С тобой дружат не потому, что ты интересная, а потому, что удобная. Всегда под рукой. Но в любой момент можно безболезненно отложить в сторону. И если тебя завтра не станет — мир даже не сбавит шаг. Он наклонился чуть ближе, почти шепча: — Ты не незаменимая, Грейнджер. Ты — запасная. Он склонил голову чуть набок, наблюдая за ней так, будто смотрел на безнадёжно испорченную картину, которую проще сжечь, чем исправить. — Всё, что у тебя есть, есть и у других. Просто им досталось это в сотню раз легче. Им не нужно было обдирать ногти до мяса, чтобы быть особенными. Им не приходилось сдирать кожу в попытке стать частью чего-то большего. А тебе приходилось. Всегда. Он сделал едва заметную паузу. Не для эффекта — ему просто было скучно. — И знаешь что самое забавное? Сколько бы человек я ни убил, сколько бы раз ни стоял справа от Волдеморта — любая девушка в этом замке и сейчас ляжет под меня, если я захочу. А тебя не хочет никто. И я не о сексе. Хоть ты сто раз спаси мир и перескажи любую долбанную книжку наизусть. Гермиона не дышала. Буквально. Как будто сознание отключилось, отказываясь фиксировать момент падения. Отказываясь видеть. Это было неправдой. Каждое слово. Было же? Но в его подаче это звучало, как истина. Фундаментальная истина, которая существовала с начала времён, просто она, Гермиона Грейнджер, по какой-то причине не замечала её. Он подменял постулаты её жизни так ювелирно, что у неё подкашивались ноги. Всё, во что она верила, всё, что любила, из чего выстраивала свою личность, вдруг стало карточным домиком, который он опрокинул парой предложений. И она не могла это остановить. Он буквально за пару диалогов сформировал ей ПТСР на коммуникацию с ним. Она думала, что защищается. Думала, что держит удар. Думала, что у неё получается. Но чем жёстче она ставила барьеры, тем изощрённее он их рушил. Он не просто бил по больным местам — он их создавал. Выстраивал для неё новую реальность, в которой он решал, что было правдой, а что нет. И ей точно не хотелось проверять, насколько далеко в своих унижениях он может зайти. Малфой не пытался что-то доказать. У него не было миссии, идеи, цели. Он не искал оправдания, не вымещал боль, не требовал компенсации. Он делал это просто так. Потому что мог. Она хотела выдать хоть что-то. Кинуть хоть какое-то оскорбление. Но он развернулся и ушёл так легко, будто за последние минуты не превратил её в пыль. Будто это был просто очередной разговор — несколько обменянных фраз, ничего значительного. А она осталась стоять, чувствуя себя фольгой, которую притоптали ботинком. Раздавленная. Смятая. Бесполезная. Впору было разрыдаться. Этот день становился слишком тяжёлым. Этот год мог смело соревноваться с прошлым, только теперь у него было одно ключевое преимущество: в прошлый раз она не успевала осознать происходящее. Всё было на бегу, в гонке за выживанием, в постоянном напряжении, которое не оставляло времени на рефлексию. Действуй. Спасай. Думать потом. Но теперь заняться было нечем, кроме как думать. Теперь всё можно было пережить снова и снова. В следующий раз он даже не откроет рот. Она уйдёт раньше, чем он успеет приблизиться. Потому что это не была бойня, в которой можно победить. Это была казнь.

***

Гермиона не спала уже сутки, и теперь, сидя в Большом зале, ощущала, как противно щиплет внутри черепа. Недосып был хуже, чем болезнь или похмелье – он пронизывал каждую клетку, делая реальность липкой и нечеткой. Всё вокруг казалось размытым, как будто она существовала на несколько секунд позади самой себя, едва успевая за окружающим миром. Неделя прошла, не оставив следа. Она не участвовала в разговорах, не обсуждала Куб, старалась держаться подальше от тех, кто находил в этом испытании хоть какую-то романтику. Она видела блеск в глазах студентов, слышала возбуждённые пересуды за завтраком, но ей это было чуждо. Она не хотела быть здесь. Этот вечер был формальностью. Торжественный, абсурдный, как похороны человека, который уже неделю как умер. Макгонагалл должна была объявить пары для испытания. Всё. Дело нескольких минут. Она примет к сведению имя напарника и пойдёт дальше. Всё просто. Она уже решила, что выйдет из комнаты, едва переступив её порог. Но что-то в этом зале её тревожило. Интерьер был тем же, каким она видела его сотни раз, сегодня Зал не был трансформирован, как в день объявления Испытания. Но что-то было не так. Взгляд зацепился за пятый стол. Он стоял параллельно остальным, вытянувшись вдоль зала, словно чужеродное тело среди привычного интерьера. Гладкая поверхность поблескивала, отражая мерцающий свет свечей, а по краям, почти незаметно, пульсировали руны. Они не светились явно, не бросались в глаза, но в их незримом мерцании было что-то беспокойное. Это была не просто мебель. Это был инструмент. Она нервно впивалась ногтями в кожу, пытаясь угомонить сознание. Если что-то невозможно контролировать — нужно перестать пытаться. Гермиона понимала, что её парой может оказаться кто угодно. И, конечно, предполагала самый худший вариант из возможных. Она уже готовилась к нему. Доведи ситуацию до абсурда — и он перестанет быть пугающим. Но тогда почему так колотило? Рон, сидящий напротив, яростно размахивал руками, что-то доказывая Гарри, его жесты были резкими, подчеркнуто эмоциональными. В нормальном состоянии она бы прислушалась, вмешалась в спор, вставила бы свой аргумент, но сейчас… Сейчас на это просто не было сил. Они не разговаривали по существу всю неделю. И что хуже — сил задумываться об этом тоже не было. — Ты чернее тучи, — заметил Рон, скользнув по ней обеспокоенным взглядом. — Я не выспалась. — Голос был хрипловатым, сухим. Словно связки отказались работать как надо. — Долго нам тут сидеть? — Минут тридцать, думаю. Только последний курс участвует, нас немного. — Только последний? Рон удивленно хмыкнул, чуть подался вперёд. — Ты вообще всю неделю в вакууме жила? — Он посмотрел на неё, прищурившись, словно пытаясь понять, шутит она или говорит серьёзно. — Мне кажется, про этот сраный Куб уже каждый пятый кошмар видит. Все, с кем я говорил, собираются слиться. А разговаривал я много. Она предполагала, что так и будет. И всё равно не почувствовала облегчения. Гул голосов в Большом зале постепенно стих, растворяясь в напряжённом ожидании. Кто-то шикнул Рону, заставляя его замолкнуть, но его раздражённое фырканье всё равно прозвучало громче, чем следовало. Гермиона сжала ладони в кулаки, когда Макгонагалл поднялась со своего места. Она не могла объяснить, почему в этот момент её позвоночник будто окатило холодной водой. Директор окинула взглядом зал, на секунду задержалась на каждом столе, и в её глазах читалось нечто большее, чем строгая сдержанность. Разочарование. — Уважаемые студенты, — её голос, как всегда, был ровным и холодным, но сегодня в нём скользнуло что-то ещё. Тонкая усталость, спрятанная между словами. — Ваше недовольство и скептицизм понятны. Но позвольте напомнить: это испытание не моя прихоть. Это решение Министерства. Мерлин, да, они знали. Они слышали это уже сотни раз. — Никто не желает вам зла и лишних проблем. Я очень хочу донести до вас: мы на вашей стороне. И все мероприятия, которые мы проводим, нацелены на ваше благополучие. — Сейчас я зачитаю вам пары, — продолжила Макгонагалл. — После объявления я проинструктирую о дальнейших действиях, прошу не высказываться, пока не дослушаете меня до конца. Кто-то нервно переступил с ноги на ногу, тишина сгустилась, будто стала осязаемой. Имена полились ровным потоком, чужие судьбы складывались перед глазами в бесконечный узор, в котором её собственной не существовало. Гермиона сидела неподвижно, глядя перед собой. Паравати Патил — Теодор Нотт. Лаванда Браун — Винсент Крэбб. Гарри Поттер — Дафна Гринграсс. А затем. Как гвоздь под ноготь. Гермиона Грейнджер — Драко Малфой. Секунда. Всё внутри скрутило судорогой, и секунду казалось, что её просто вырвет на стол. Она отказывалась верить в самый неприятный исход, который рисовал ее разум накануне ночью. Но Макгонагалл уже зачитывала дальше. Слова утекали мимо неё. Рон Уизли — Пенси Паркинсон. Она услышала его имя, но не отреагировала. Мир перед глазами плыл, размазываясь в неразличимую кашу теней и звуков. Вокруг шевелились студенты, вставали со своих мест, кто-то радостно хлопал напарников по плечу, кто-то недовольно вздыхал. Но всё это звучало глухо, приглушённо, как будто её окунули с головой под воду. Она осталась сидеть. Ноги будто залили свинцом. Рон дёрнулся рядом, привстал, будто собирался что-то сказать, но тут же замер. Он смотрел на неё, и выражение на его лице невозможно было расшифровать. Смесь неловкости, тихого ужаса и сочувствия. — Ты в порядке? — его голос прозвучал будто откуда-то издалека. Гермиона моргнула. Но картинка не изменилась. Его фамилия всё ещё висела в воздухе, тяжёлая, как проклятие, рядом с её. — Нет, — ответила она. Она не в порядке. Гермиона чувствовала, как её пульс гулко отдаётся в висках, как тяжелеют пальцы, цепляясь за поверхность стола. Воздух в Большом зале вдруг стал плотным, вязким, его приходилось буквально проглатывать. Рядом Рон медленно, словно боялся спугнуть, наклонился ближе. — Гермиона, — его голос звучал так, будто он проговаривал это имя про себя уже несколько секунд, прежде чем решился произнести вслух. Дальше, все было, как под счет метронома. Она не ответила. Просто встала. Резко, словно кто-то выдернул её вверх за нитку. Она пошла вперёд, как во сне. Окружающее слилось в рябь из голосов, шороха мантий, чьего-то смеха вдалеке. Он уже стоял. Не смотрел в её сторону. Не сделал ни одного движения. Будто вообще не замечал происходящего. Гермиона ощутила, как внутри поднялась ярость. Тупая, хлесткая, обжигающая. Он даже не удостоил её взглядом. Выше неё. Снова. Она сделала шаг. Второй. Малфой, наконец, повернул голову. Секунда. Он не выдержал первым. — Только не устраивай истерик, — его голос прозвучал так, будто он до смерти устал. — Мы выйдем оттуда сразу же, как переступим порог.