Молоко и мёд

      Тони, толкнув дверь, заходит в спальню к жене. Чиэса, сидящая на кровати, оборачивается и смотрит вопросительно.       — Ну? Как?       Он вздыхает.       — Ты же понимаешь, что однажды нам всё равно придётся рассказать Джи правду? Всю правду? А не только ту часть, которая удобна нам.       — Понимаю, Тони, конечно, понимаю. Но она ещё ребёнок.       — Ты её такой видишь, — не соглашается с ней муж. — Наша дочь сражалась с опасным человеком. Как и её одноклассники.       — Тони…       — Чиэса, у Джи есть пламя и дар, который ей стоило давно развивать, чтобы суметь постоять за себя. Будь это моё пламя, я бы уже занимался с ней. Но ей достался Туман. И ещё ты категорически упёрлась, что не…       — Я не позволю Йемитсу забрать мою девочку, — шипит Чиэса, — и испортить ей жизнь.       — Ты знала, за кого выходила замуж, — спокойно, без обвинений говорит Тони, напоминая.       — Знала.       — И ты не сможешь воевать с Вонголой вечно, Чиэса.       — Мне не нужна война. Мне нужно, чтобы Джи была спокойная жизнь.       Энтони со вздохом садится рядом и обнимает жену. Он и сам не был в восторге, но иначе никак нельзя.       Надо принять тот факт, что его дочь нужна Вонголе. Нужна будущей наследнице, будущему боссу семьи. Семья — не пустой звук для Энтони Бергамо. Что своя, что Вонгола.       Господи, думает он, они ведь ещё дети — что Джи, что Тсуна.       Чиэса отстраняется.       — Я всё понимаю, — тихо произносит она, — просто это так… Ужасно и несправедливо.       — Знаю.

***

      — Нет-нет-нет, — мотает головой Джи. — Не смотри на меня так, Акияма. Идти к Хибари — это тоже, что сунуть голову в клетку ко льву!       — Вот поэтому я тебя и прошу, — не отстаёт от неё Амайя. — Ты удивительным образом неплохо с ним ладишь. По крайней мере, в твою голову тонфы не прилетали.       — Слушай, после травмы я выбрала клуб, потому что так требовали правила. Я не хочу заниматься самодеятельностью и вставлять палки в колеса Комитета…       — Просто спроси. Дальше за реализацию возьмусь я.       Джи это очень не нравится. «Просто спроси» — такое вряд ли закончится хорошо. Особенно, если ты спрашиваешь Хибари. Особенно Хибари.       Амайя отступать не намерена.       — Акияма…       — Нам всем необходимо расслабиться после случившегося. Вечер танцев — идеальная для этого возможность.       — А Хибари от стресса избавится, когда ты натравишь его на меня?       — Ты пессимист, Мураками, — усмехается она. — У меня стакан наполовину полон. Он тебя не тронет.       — Откуда такая уверенность?       — Что-то не припомню, чтобы он избивал тебя тонфа. Если ты где-то косячишь, то отрабатываешь потом скучной бумажной работой. Мы с тобой обе знаем, что Хибари ни с кем не церемонится.       Джи кивает, признавая слова Амайи. Всё так и есть.       — Ладно, — сдаётся она, — Я поговорю с ним, но ничего не обещаю.       — Прелесть. Ты — прелесть, Мураками.       — Набей это на моей могильной плите, — бормочет Джи, поправляя галстук и направляясь в кабинет Дисциплинарного Комитета.       Впервые после случившего в Кокуё она видит Хибари в своей естественной среде обитания — до этого он находился в больнице, а когда выписался, то они не пересекались, потому что он разбирался с оставшимися преступниками (это Джи узнала от Кусакабе).       — Разговаривала с Акиямой, — начинает Джи, смотря на сидящего за столом Хибари — тот что-то выводит на бумаге ровным почерком. — Она предлагает организовать вечер танцев. Я пообещала, что спрошу тебя об этом. За организацию она возьмётся сама, Комитет ей поможет. Что думаешь?       Кёя не отвечает. Он вообще делает вид, что её тут нет.       — Хибари, ты со мной разговариваешь? Я… Что я сделала? Или не сделала? — добавляет она после паузы.       Впервые за время их разговора он удостаивает её взгляда.       — Я не просил тебя вмешиваться.       — Я не спрашивала твоего разрешения.       — А ещё ты — иллюзионист.       — И? В чём проблема? Ты тоже далеко не обычный человек.       Следующая его фраза заставляет Джи замереть, потому что она не знает, как на неё реагировать.       — Я ненавижу иллюзионистов. Не считаю их за людей.       — Я тебе ничего не сделала. Я пыталась помочь. Почему…       — Я не обязан тебе ничего объяснять.       — Хорошо, — отзывается она. — Как скажешь. По предложению Акиямы общайся с ней напрямую.       Она разворачивается и покидает кабинет, чувствуя ком в горле.

***

      Хибари к ней несправедлив. Джи, вытирая слёзы, не понимает, почему она плачет из-за него. Что в его словах её задело? Почему её задело? С каких это пор ей важно, что о ней думает Хибари Кёя?       Ведь не выбирала, кем родиться.       И что, то, что она — иллюзионист, делает её не человеком? Уродиной?       Она смотрит на пальцы — кажется, потекла подводка. Придётся, думает Джи, с такими темпами переходить на водостойкую.       — Мураками? Что случилось?       Джи, сидящая на ступенях, поднимает голову — на неё с беспокойством смотрит Ямамото.       — Ничего.       — Да у тебя на лице всё написано.       — Поговорила с Хибари, — криво усмехается она.       — Эта скотина довела тебя до слёз? — раздаётся голос Гокудеры, который подходит ближе. — После того, что ты сделала? Ты же ему помочь пыталась.       — Для Хибари это не аргумент, — Джи шмыгает носом и поднимается на ноги. — Давайте не будем здесь задерживаться, а то случится скандал.       — Да плевать на Хибари, — Гокудера раздражён. — Он когда-нибудь бывает благодарен?       — Не плачь из-за него, — Ямамото треплет Джи по плечу. — Мы тебе очень признательны. Спасибо, что помогла.       — Не за что.       — Мы с Гокудерой собирались в суши-бар, мой папа наготовил кучу всего. Пойдёшь с нами?       — Я даже и не…       — Отказы не принимаются, — Ямамото с улыбкой настаивает на своём.       — Пойду. Спасибо.       — Не за что, — отмахивается Хаято. — Мы ведь все в одной лодке. Теперь и ты с нами. Идём, пока Сасагава всё не съел.       Занавеска в кабинете Дисциплинарного комитета задёргивается.