Ирис, оживший после долгой зимы

– Ты сейчас шутишь?! – восклицает Чонин, замерев с тарелкой в руке. – Абсолютно нет, – мотает головой Чанбин, жуя хрустящий салат из капусты. – Сынминни встречался с Чаном еще до дебюта. Где ты был, что этого не знаешь? – В смысле, где я был?! – неожиданно взрывается альфа. – Может, целыми днями пропадал в студии?! Половина наших песен, вообще-то, написана мной! А может, подыхал в танцевальном зале, когда вы все спали?! Да чё я тебе объясняю? Иди ты к чёрту!       Он со звоном ставит пустую тарелку на стол и почти выбегает из гостиной. В тишине, внезапно охватившей альфу и Хёнджина с Джисоном, слышится только непринуждённое чавканье последнего. Наконец Чанбин выдыхает и находит в себе силы выдавить что-нибудь членораздельное. – Я что-то не так сказал?.. – растерянно спрашивает альфа, но Хёнджин только сочувственно улыбается и поглаживает его по плечу. – Он просто ревнует. Жалеет, что не знал все подробности о своём обожаемом омеге. Ты же знаешь Йени: подобные  вещи уязвляют его самолюбие: он же хранитель наших омег и ужасно печётся о нас.       Джисон довольно мычит и ёрзает на диване, всем своим существом выказывая согласие в разговоре, до которого ему, на самом деле, дела нет: курочка, приготовленная Минхо, слишком вкусна, чтобы грузиться философскими размышлениями. – Я думал, он всё знает… – задумчиво почёсывает затылок Чанбин. – Никто ж ничего не скрывал?.. – Не скрывал, но и не рассказывал, – пожимает плечами Хёнджин. – Сонни, не глотай кусками, аккуратнее!       Джисон смотрит на омегу глазами, полными удовлетворения, и отвечает с набитым щеками: – Тфы мне не Минфхо, фтобы командовать!       И запихивает в рот еще одну ложку рагу.       Хёнджин качает головой и возвращается к разговору с Чанбином. – Но вообще, он правда странно себя повёл. Ну да, Сынмин – один из его омег, да, он ему не даёт… ой, то есть, – поправляется омега, поняв, что прозвучал грубо, – он постоянно отказывает Чонину в сексе, но ты же не сказал, что у Сынмина что-то было с Чаном! И почему нужно было так взбелениться просто от того, что Минни за его спиной с кем-то встречался… Хотя даже не за спиной! – Хёнджин хлопает себя по лбу и потирает ушиб: не рассчитал. – До дебюта мы не были стаей, а после дебюта никто не обязывал нас любить друг друга, Сынмин не был в отношениях с Чонином, чтобы тот мог его в чём-то винить… – он поддевает пальцем сушку, лежащую на блюдце среди других сладостей, и наблюдает за тем, как она со звоном падает на другой бок. – В общем, я ничего не понимаю. Как бы это не было началом грозы…       Омега переводит на Чанбина пристальный взгляд, и тот, вынырнув из мыслей, шипит и шлёпает Хёнджина по руке: – Не говори ерунды! Еще не хватало разгребать новое дерьмо!       Он снова уходит в мысли и сопит, доедая обед. Поняв, что больше ничего не добьётся от альфы, Хёнджин ставит посуду в раковину и выходит из гостиной. И бессильно закидывает голову, выдыхая, потому что его чуткий слух улавливает злые глухие рыки дрочащего в спальне Чонина. Не нужно быть слишком умным, чтобы понять, кого альфа представляет, трахая одну из своих игрушек.       Чонин озадачивает Чана, когда врывается в студию в мыле, с горящими глазами и одышкой. Бежал? Но зачем? – Что случилось? – Чан хмурится, готовясь к худшему, особенно потому что Чонин запирает дверь изнутри и с минуту напряжённо смотрит на вожака и Сынмина, устроившегося рядом с ним.       Затем альфа молча подходит к омеге, берёт его за руку и усаживает рядом с собой, поглаживая по бедру. Чан щурит глаза, готовый в любой момент броситься Сынмину на помощь, если Чонин выкинет что-нибудь опасное. – Мне нужно с вами поговорить.       Лидер откидывается на кресле, прикрыв глаза, от напряжения у него на виске проступает пульсирующая венка. Он вздыхает и смотрит на Чонина в упор. – Убери, пожалуйста, руку с бедра Минни. Ты знаешь, что ему трудно даётся контакт с альфами. – Минхо тоже альфа, – щетинится Чонин, не убирая ладони. – Но с ним Сынмин почему-то гораздо ближе. – Он делает это потому, что ему так комфортнее. А как ты помнишь, комфорт в нашей стае превыше наших собственных желаний. Руку убери. – Не пытайся командовать мной, Чан, – зло выплёвывает Чонин. – Ты вожак, но я всё ещё самый доминантный из всех.       Чан молча кусает губы, то и дело демонстрируя выпущенные клыки. Чонин, может, и доминантнее, но у Чана клыки длиннее. И власти больше, раз уж на то пошло. – Ты прекрасно знаешь, – начинает лидер, до боли сжав подлокотник кресла, – что альфы нашей стаи не командуют друг другом без крайней необходимости. Таковы наши правила, которые мы утвердили вместе, и ты в том числе. И поэтому сейчас, когда ты ни во что не ставишь чувства своего омеги, я вынужден применять доминантный голос. И ты обязан подчиниться.       Чонин фыркает, отнимая руку от бедра зажавшегося притихшего Сынмина, и Чан, готовый к очередной словесной атаке, удивлённо выдыхает, когда понимает, что альфа не пренебрежительно фыркает, а всхлипывает. Его надменная защита рушится за секунду, и пафос, с которым Чонин заявился в студию, сдувается, как воздушный шарик, под безутешный плач своего владельца. – Я просто ужасно расстроен тем, что вы с Сынминни скрыли от меня свои отношения! – выдаёт он на выдохе и снова заходится горькими рыданиями. – Какие отношения? Кто скрывал?       Злость Чана улетучивается сразу, как только он видит, насколько его щенок расстроен, и вожак подкатывается к Чонину на кресле, чтобы приобнять его за колени и заглянуть в заплаканные глаза. – Кто тебе сказал, что мы от тебя что-то скрывали? Кого мне пойти отругать? – Н-н… н-ник-кто… т-то… Я п-просто так почу… чувствовал… мн-не пок-ка… показалось… что вы… хотели это скр-рыть от меня… потому что… мммх… я один н-не знал о в-вас и о том, что Минни… что Минни встречался с тобой ещ-щё до дебюта…       Он судорожно всхлипывает, содрогаясь всем телом и размазывая слёзы по лицу. Чан переглядываются с омегой, который смотрит уже не испуганно, а озабоченно, и поглаживает альфу по коленям. – Ну знаешь, – усмехается он, снова поглядывая на Сынмина. – Там особо нечем гордиться: я был мудаком, а Минни – неопытным хрупким омегой, поэтому ты бы не захотел знать всех подробностей. Но мы ничего не скрывали, если тебя это волнует. Просто ты был очень занят, чтобы можно было рассказать тебе сразу, а потом как-то не было удачного случая.       Чонин снова издаёт плачущий сдавленный звук и расстроенно оглядывает альфу и омегу. Он выглядит, как побитый волчонок, и явно очень сильно винит себя за сцену, которую устроил. – Эй, всё хорошо, – Чан мягко улыбается, поглаживая Чонина по голове. – Всё хорошо, окей? – Всё хорошо, – вторит ему Сынмин и сам кладёт его ладошку себе на бедро, и когда Чонин вскидывает на него удивлённо-недоверчивый взгляд, кивает и улыбается. Альфа аккуратно сжимает ногу омеги, и его запах расцветает благодарностью и удовольствием. – Ты хотел поговорить? – спрашивает вожак, притянув Чонина к своей груди и продолжая прочёсывать его волосы. – Мгм, – гудит Чонин. – Мне просто… я заревновал, когда обо всём узнал. Почувствовал себя крайним… Как будто меня выкинули из этого события – ваших отношений – и отобрали целый кусок пазла, который был у всех остальных…  – Я понимаю тебя, солнце, – ласково шепчет Чан, укачивая альфу в объятиях. – Но никто сознательно не отлучал тебя от жизни стаи: так случилось, это просто обстоятельства. Тебе приходилось много времени проводить вне дома, а значит, ты многое упускал. Да и знаешь, Сынминни… он… это в его характере – стесняться отношений. Но я думаю, ему лучше самому об этом рассказать?       Сынмин быстро моргает и мычит, собираясь с мыслями и нервно потирая ладошки. – Ну… Да, как сказал Чан, мне в целом очень трудно привыкать к новым… людям. К альфами в особенности, потому что… ну…  – Потому что я вас, омег, очень сильно напугал, когда…       Сынмин прерывает его прикосновением к запястью и морщится, потому что явно не рад потревоженным воспоминаниям. – В общем, как-то так сразу получилось, что с Минхо мне было очень комфортно и легко, мы изначально очень сдружились и я часто приходил посоветоваться с ним о чём-нибудь. Ну и неудивительно, что в какой-то момент словил чувства. И всё пришло… ну, знаешь… к сексу… – он смущённо отводит взгляд и слегка краснеет. – И я открыл для себя еще одну комфортную сторону отношений с ним. И поскольку мне сложно приспосабливаться к изменениям, я не думал что-то менять. В смысле, я думал о вас, о других альфах, о том, какими вы были бы в постели… Но не мог преодолеть свою природную застенчивость. И поэтому… ну… как сказать… – он поднимает на Чонина свои удивительные, полные стыдливости глаза, но снова роняет взгляд. – Поэтому я тебе отказывал всё это время, а не потому, что не хочу тебя! В-вот.       Чан не может не рассмеяться, умилённый непосредственностью своего омеги и поражённым, абсолютно озадаченным лицом Чонина. – Боже!..       Альфа выдыхает это, прикрыв рот ладонью, и его взгляд стремительно темнеет, когда он поворачивается к Сынмину всем корпусом, увлечённый внезапной мыслью. – То есть ты, – начинает Чонин осторожно, – был бы не против получить мою метку? Временную, – спохватывается, когда Чан порывается напомнить, что брачная «насухую», без должной подготовки в виде долгих ласк будет слишком болезненной. – Я был бы очень рад.       Сынмин окончательно тонет в стыде и смущении и собирается по своей привычке встать и убежать куда подальше, но не тут-то было: Чонин ловит его, обняв за талию, и тянет к себе на колени. – Я люблю тебя, знаешь же?       Сынмин напряжённо кивает, так и не поднимая глаз, и дрожащими от волнения пальцами расстёгивает кофту, в которую закутался по горло. – Сюда.       Он закидывает голову, и Чонин, простонав, присасывается губами к коже под кадыком, и в его голове что-то лопается и рассыпается на миллиарды искр, потому что он почти пометил своего любимого омегу, потому что Чан наблюдает.       Альфа лижет пятнышко, которое всё вернее наливается синим, и царапает зубами нежную кожу, а потом, примерившись, оттягивает её и смыкает челюсти. Сынмин взвизгивает, но терпит, Чан одобрительно ворчит, а Чонин торопливо, извиняясь, зализывает ранку. – Всё, всё, – шепчет, целуя Сынмина в шею под кадыком. – Всё, больше не будет больно. Спасибо.       Он утыкается носом в ямку под ключицами и с удовольствием дышит застенчивым запахом ириса – его, Чонина, ириса – и лукавыми довольными глазами поглядывает на вожака. Альфа добился своего – и теперь Сынмин помечен им и признаёт его как своего возлюбленного. Пока не как мужчину и альфу, но Чонин обязательно дойдёт с ним и до этого.       Всё обретает какой-то новый смысл после этого разговора. Чонин уже без сомнений и страха альфьей сильной рукой приобнимает Сынмина при встрече, когда омеги, взбудораженные и радостные, приходят в студию после похождений по магазинам. Альфа с интересом рассматривает все обновки своего омеги, которых он – тот еще модник! – набрал с дюжину, и то и дело косится на его шею, где под плотным воротником водолазки рдеет временная метка.       Как только омега заканчивает воодушевлённое хвастовство новой одеждой, Чонин утаскивает его к себе на колени и с лицом, подёрнутом сытым выражением удовлетворения, тычется носом в запаховую железу и длинными сильными пальцами нежно сжимает ладошку Сынмина.       Стая посмеивается, наблюдая за нежностями, которые Чонин впервые, наверное, не прячет, а младший альфа по-доброму перерыкивается со старшими, чувствуя себя ужасно довольным от мысли, что этот застенчивый ласковый омега точно не против принадлежать ему.       И Чонину радостно осознавать, что Сынмин готов довериться ему после всего зла, которое он по неосторожности причинил омегам. Это воспоминание продолжает ковырять сердце, время от времени подкидывая тёмные картинки слёз и страха мужчин, которых Чан ему доверил, но которых Чонин так бессовестно напугал.        Альфа нервно вздрагивает и просыпается, трёт переносицу, сглатывая. Снова этот ужасный сон, где он и Ликс на постели, Минни, скорчившийся у стены, Джисон, умоляющий прекратить…       Сука. Блять. Дыши. Дыши. Дышать.       Сынмин сонно ворочается под боком, соловелыми глазами взглядывает на альфу и снова устраивается в его сильных руках. – Чего ты проснулся? – лепечет непослушным языком. – Всё же хорошо. – Точно? – дрожащим шёпотом переспрашивает Чонин. – Тебе точно рядом со мной спокойно? – Абсолютно, – едва слышно бормочет тот. – Засыпай и не мучай себя: всё давно прошло и все тебя простили. – Мгм.       Чонин утыкается в пушистые каштановые волосы Сынмина и постепенно приходит в себя, вслушиваясь в размеренное нежное дыхание омеги. Когда же эти ужасы, которые натворил его альфа, перестанут его донимать?..       Но это не единственная вещь, которая грызёт сердце. Помимо горечи за проступки прошлого от груди к паху то и дело утекает недовольство мыслью, что Сынмина пока нельзя взять. Что нужно дождаться момента, когда омега сможет раскрепоститься, и прийти к нему, и разделить с альфой ложе, и стоны разделить на двоих.       Боже, сколько же проблем приходится разгребать из-за своего доминантного зверя, который проснулся, когда тело, сдерживаемое его, было еще слишком слабым?!       И теперь, помня ошибки прошлого, Чонин изо всех сил держится, отлучается в ванную, чтобы подрочить, если внезапно возбуждается, когда видит, что омега доверчиво лежит к нему спиной. Ему бы закусать его всего, занежить, чтобы до всхлипов, до сорванных  высоких стонов, до мокрых следов страсти на простыне, но нельзя. Нельзя. Не сейчас. А потом Чонина начинают мучить новые картинки, сфабрикованные, видимо, его изнурённым возбуждённым сознанием, потому что то, что часть за частью всплывает в его голове, когда он укладывается спать, никогда, ни при каких обстоятельствах не могло случиться.       Потому что в этих ложных воспоминаниях он чувствует, как его трахают сквозь сон, и отчаянно, жарко, свежо рвётся к нему через сонную дымку умопомрачительный запах ириса. Сынмин берёт его в этой спальни, стонет отзывчиво, ломко, и Чонин, и альфа его полностью подчиняются омежьей воли. Но ведь не могло этого быть на самом деле, просто не могло! Потому что Чонин никогда ни под кого бы не лёг, он бы лучше умер, чем сделал это, и поэтому ни в одной из вселенных это воспоминание не может существовать! Не может же?..       Чонин, кажется, сходит с ума, потому что через неделю он уже помнит всё от начала до конца так, будто прожил всё в реальности, и в конце концов почти вбегает к Сынмину в спальню в тот редкий час, когда омега не находится рядом с ним, а прихорашивается перед зеркалом. – Минни, скажи, у нас же с тобой… было?!       Прямой вопрос, без лишних приготовлений и такой же прямой ответ румянцем на омежьих щеках. – Великие предки, я в самом деле… Боже, я правда тебе дал?!       Сынмин мнётся, зажимая ладошки между худых бёдер, и кивает, но Чонин и без того уже знает ответ: он дал, и он был этому рад и рад сейчас. Да, обескуражен, да, пристыжен, но понимает закономерность произошедшего, потому что он так мучительно слаб к этому омеге, что…       Чонин чувствует прикосновение к пояснице и хмурится, бормоча несуразицу. Он слишком утомился и ужасно хочет спать, поэтому что только отмахивается от мембера, который пришёл докучать.       Кто это, Джисон? Или шаловливый Ликс? Или хитрый Хёнджин? А, ирис, Сынмин: всё хорошо, можно спать дальше.       Но цепкие пальцы не собираются оставлять его в покое и помимо прикосновений альфу достаёт настойчивый шёпот, отдающийся жаром у уха и шеи: – … не против… я хочу… можно… попробовать… дашь?.. возьму тебя… Йени, можно возьму?..       Чонин снова морщится, потому что сонная поволока мешает ему понять смысл слов, и он делает огромное усилие над собой, чтобы осознать всё что омега ему нашептал. – Взять? Меня взять? – он задумчиво мычит и на удивление не чувствует сопротивления альфы: тот, хитрец, как будто этого и ждал – когда его хозяин потеряет бдительность и окажется беззащитным и готовым к новым экспериментам. Да и, честно говоря, Чонину всё равно, что будет делать этот приставучий омега: просто дал бы уже поспать… – Хорошо, давай. – Ты не против? – шелестит у уха удивлением. – Правда можно? Или ты сейчас меня не понимаешь? Йени, да Йени, ну проснись, Йени!       Чонин глубоко обречённо выдыхает, всё-таки смаргивая сон, и зло косится на Сынмина через плечо: – Я же сказал, что можно! Если сейчас же не дашь мне поспать, я тебя выгоню.       Сынмин суетливо закрывает рот ладошками и наваливается сверху. Странное чувство, тёплое и приятное – Чонин его раньше никогда не ощущал. И чтобы кто-то притирался к его ягодицам и мягко урчал в шею… Никогда такого не было и всегда альфа противился любой попытке взять над ним верх, а сейчас… сейчас это странно будоражит и заставляет его зверя заигрывать и ластится к ногам Сынмина.       Чонин хотел этого омегу долго и страстно и теперь готов принять любую близость с ним.       Поэтому когда нежные длинные пальцы вдавливаются в жаждущее нутро, мокрое от смазки омеги, Чонин хрипло дышит, находясь на грани сна и яви, потому что усталость придавливает к кровати, но возбуждение рвётся наружу, пока омега ласково, но настойчиво гладит его изнутри. – Такой тугой, тебе не больно?       Альфа снова отмахивается от Сынмина, потому что если и больно, то это не та боль, которую нельзя перетерпеть ради того, что будет после. И Чонин невольно прогибается в пояснице – так, как раньше перед ним гнулись его омеги и альфы, а он не гнулся ни разу ни перед кем – и вручает себя Сынмину, один за другим впуская внутрь осторожные пальцы. – А-амх! Б-боже… а!..       Чонин теряется в своих и чужих стонах, все звуки вокруг сливаются в гул, и альфа сосредотачивается только на тянущем чувстве наполненности, которое ему раньше не доводилось испытывать.       Сынмин входит, а дух Чонина, кажется, наоборот, покидает его тело. Он берёт альфу так же ласково, как скользил в нём пальцами, и жмётся к его загривку, выпуская клыки и корябая ими кожу рядом с линией коротких волос.       Чонину невыносимо. Он чувствует биение внутри себя, волны силы и воли, которыми Сынмин вдавливает его в постель, и ему кажется, что омега вот-вот дотронется до его сердца, если войдёт еще глубже, чуть сильнее… О да-а-а! Великие предки, да-а-а! Ещё, сильнее, ещё!       Сынмин, оказывается, очень чувствительный и властный, когда дело доходит до секса. Интересно.       Впрочем, Чонин снова погружается в мягкую глубину сна, когда понимает, что Сынмин всё сделает как надо, и только хнычет, кусая подушку. Он самый доминантный альфа, а стонет, как омежка. Но как можно противиться, если тебя берёт Сынмин? – Прости, я не должен был, а ещё нельзя было скрывать! Хотя я не скрывал, нет, но мне было очень стыдно и казалось, что тебе будет неприятно и неудобно об этом узнать, и вообще… Боже, что я натворил?.. Нужно было прийти и сказать напрямую, что я хочу тебя… ну… трахнуть… а не исподтишка использовать, пока ты спишь. Блять…       Он подтягивает к себе колени и прячет в них пылающее лицо, а Чонин вдруг удивлённо, восхищённо, по-новому смотрит на него: когда Сынмин сумел преодолеть свою пугливость и подумал что-то предлагать?.. Может, совсем скоро он осмелеет достаточно, чтобы…       Так, стоп. Не думать. Нельзя. А то внутренний альфа снова озвереет.       Чонин встряхивает головой и подходит к омеге вплотную, упирается руками в туалетный столик, ловя омегу в кольцо из рук. – Минни, всё в порядке, я не злюсь, – бормочет ласково, совсем близко к его взъерошенным волосам. – Хотя больше такой слабости от меня не жди: я слишком дорожу своей задницей.       Сынмин так и не поднимает головы, прячась за щит из коленок, но какая защита может сработать против такого желанного альфы, как Чонин? – Кроха, – шепчет бархатно – и омега сразу вскидывает голову: вот оно! пойман!       Чонин не спрашивая жмётся к его пересохшим губам, вдавливается в тёплую глубину рта, где ловкий на шутки язык так же ловко ласкает язык альфы. Чонин фиксирует голову Сынмина за затылок и продолжает лизать его рот, ловя слабые вздохи омеги и наслаждаясь тем, что за пару секунд может расплавить его в податливую глину.       Сынмин раскрывается в своём доверии: еще неделю назад дёргался, когда Чонин внезапно обнимал его, а сейчас сам путается пальцами в его волосах, прочёсывает кожу головы, заставляя альфу мурлыкать, и сразу обнимает его талию ногами, как только Чонин поднимает омегу с кресла. – Я не буду ничего делать, обещаю, – низко порыкивает между поцелуями. – Только почмокаемся немного.       Он садится на кровать и устраивает Сынмина у себя на коленях, продолжает влажно целовать, пока ладошка не находит край чужой толстовки. – Можно я тебя немного потрогаю? – шепчет доверительно, прямо в губы и смотрит в глаза. – Только спину и немного живот. Ммм?       Сынмин кивает, потому что сейчас ему всё равно: чувствовать себя во власти сильного мужчины, оказывается, так хорошо, что в низу живота теплеет. Он снова мокро лижется, вслушиваясь во влажные звуки, оттягивает тёмные пряди чониновых волос и плавится, превращается в жидкий парафин под царапающими прикосновениями чужих рук.       Господи, как же хорошо, как же приятно, великие предки!       Сынмин, ужасно чувствительный, удивительно покорный, в отличие от прошлого раза, так сладко дышит, подставляясь под поцелуи альфы, что Чонин сильнее тискает мягкую плоть боков и живота, царапает кожу спины, цепочку позвонков, выступающие лопатки.       Омега дышит всё глубже, почти срываясь на шумные стоны, и вдруг содрогается и замирает в руках альфы, а Чонин животом чувствует ароматное пятно на его домашних штанах.       Боже!.. – Ты… – начинает альфа, пытаясь подобрать слова, но Сынмин зажимает его рот ладонью и оказывается в сантиметре от его лица – так близко, что Чонин видит влагу в его глазах, выступившую от сильного оргазма. – Не говори ничего… я… я – да!..       Он судорожно дышит, еще ловя колкие судороги, а Чонин, сам от себя этого не ожидая, роняет омегу на кровать и вжимается ему в пах, лижет пятно, которое ошеломляюще пахнет ирисом. – Что же ты со мной делаешь, омега? Зачем согласился поласкаться, если знаешь, что можешь так легко кончить?       Он вскидывает взгляд и смотрит, прищурив глаза, и, видимо, совсем уж непристойно смотрится там, внизу, прижавшись носом к влажной ткани, потому что Сынмин прикрывает глаза изгибом локтя и рвано дышит, а Чонин понять не может, какие тот эмоции испытывает.       И вдруг альфу прошивает настолько сильно, что он отшатывается и хватается за голову. Великие предки, предки всемогущие, почему снова?! Он же уже справлялся с этим, он же уже почти…       Но Чонин смотрит перед собой и видит не разморённого после ласк Сынмина, а сжавшегося в страхе и отчаянии Ликса, его спутанные, испачканные в слезах волосы, слышит фантомные звуки плача Джисона и на периферии ловит силуэт Сынмина, осевшего у стены.       Нет, не снова, только не снова! Он сейчас ничего плохого не делает, сейчас всё по согласию, он же всё делает правильно! – Блять, я не могу, не могу! – всхлипывает Чонин, от ужаса задыхаясь, и бросает обеспокоенному Сынмину, поднимаясь. – Дело не в тебе, ты ни в чём не виноват!.. – он зажимает уши, как будто это поможет не слышать плач из воспоминаний, и быстрым шагом направляется прочь из спальни. – Я не могу, не могу, я не должен снова причинять вам боль!..       Он ворвался в комнату омег, движимый яростной силой взбунтовавшегося альфы, и те, увидев странное состояние Чонина, сгрудились в кучу и испуганно жались друг к другу. Его зверь выбрал удачное время: когда все альфы ушли и некому было остановить его в желании взять то, что принадлежит ему.       Чонин оглядел омег, плотоядно сощурившись, и ладный, нежный Феликс показался ему лакомым кусочком. – Иди ко мне, ты теперь мой, – прорычал он и сильным рывком потянул омегу на себе.       Тот взвизгнул и попытался за что-нибудь ухватиться, но альфа оказался в разы сильнее. Он, как пёрышко, подхватил Феликса на руки и завалил, кажется, на кровать Сынмина.       О да, теперь этот омега был в его власти и мог принести ему потомство! Чонин торжествующе провыл и склонился к сжавшемуся от страха омеге, втягивая запах ромашки – напуганной, но от этого не менее вкусной. – Станешь моим, правда? В тебе так хорошо будут смотреться мои щенки!       Ликс, вжав голову в плечи, что-то еле слышно пролепетал, и Чонин, не расслышав, наклонился ещё ближе. – Повтори. – От-тпусти м-меня. Отпусти, п-по… пож-жа-алуйста!..       Альфа внутри Чонина снисходительно усмехнулся: глупый маленький омега не понимал, насколько ценно понести от сильного альфы! Но ничего: он всё ему покажет. Альфа одним резким движением разорвал на Ликсе майку, и комната как по щелчку пальца пришла в движение: Сынмин, что-то выкрикнув, бросился к кровати и попытался отпихнуть альфу от распростёртого под ним друга, но и тут выигрывал Чонин. Он резким движением оттолкнул омегу, и тот со всей силы ударился о стену, и, болезненно заскулив, скатился по стене, и больше уже не противился. Только всхлипывал, уставившись в пол, подобрав к себе ноги и зажмурив глаза. Готовился к худшему.       Джисон же выбрал другой способ: подполз к постели и, стоя на коленях, плача, принялся умолять Чонина не совершать над Феликсом насилие. – Пожалуйста, умоляю тебя, подумай о его чувствах, о наших чувствах, тебе же сказали нас защищать, а не уродовать, умоляю, пожалуйста, прошу тебя!.. – Заткнись! – взревел Чонин. – Заткнитесь все! Я здесь альфа и я буду решать, кто и что будет делать. Если я скажу лечь под меня – вы это сделаете!       Джисон беспомощно повалился на край матраса и заплакал сильнее, но Чонин уже не обращал на него внимания: он снова переключился на Ликса, которого прижал к кровати и которому не дал ни малейшего пути к отступлению. Феликс один лежал молча, как будто смирившийся со своей судьбой – только крупные слёзы без конца скатывались из его расширенных от ужаса глаз, попадая на волосы и превращая их в некрасиво слипшиеся пряди.       Чонин вздохнул. Ладно, что же: его альфа требует любого омегу, даже если тот будет некрасиво плакать, пока он его берёт.       Альфа наклонился к шее Феликса и высунул язык, чтобы лизнуть светлую мраморную кожу – и вдруг его голова зазвенела – настолько сильный удар прилетел по виску. И в следующее мгновение он очутился на полу, а пышащий яростью Чан навалился на него, прижав руки к полу и не давая пошевелиться. – Ты сучёныш, какого хера ты, сука, здесь творишь?! Я оставил тебя охранять наших омег, но посмотри, что вместо этого ты натворил?! Смотри, я сказал! – он за волосы вздёрнул голову Чонина, кивком показывая на плачущих омег. Хёнджин стоял в проходе: вот кто позвал вожака! – и с бледным лицом, дрожа, смотрел на альф. – Ты заставил их плакать и чуть не взял Ликса силой – это о такой защите я тебе говорил?! –Пошёл прочь, – холодным властным голосом отчеканил Чонин, но Чан, навалившись на альфу, пригвоздил его к полу за шею. – Не пытайся использовать на мне доминантный голос, щенок! Никогда, слышишь?! До тех пор, пока не научишься управлять своим альфой, чтобы ноги твоей не было в нашей стае, я и все мы тебя изго…       Чан внезапно замолк и всмотрелся в лицо Чонина, понюхал воздух и недоверчиво нахмурился. Он больше не чувствовал его феромонов, и лицо альфы было отвратительно бледным, а распахнутые глаза в своём остекленении не выражали ничего. – Господи!.. – выдохнул Чан и прижался ухом к чужой груди. Сердце еле-еле билось, как будто из отдаления, слабыми-слабыми ударами. – Боже, что происходит?.. Хёнджин, срочно звони в скорую!       Резкий белый свет бил в лицо, писк приборов больно мучал слух. Чонин с трудом разлепил веки и посмотрел перед собой. Белый потолок, белые стены… стая. – Он очнулся!       Минхо выскочил за дверь и скоро вернулся с врачом, который отвёл Чана в сторону и принялся что-то ему объяснять. Вошедшая следом медсестра начала возиться с трубками, подключила капельницу, проверила приборы.       Чанбин с Минхо склонились над Чонином, что-то сказали, но альфа не смог разобрать ни слова: звуки слились в однообразный мучительный гул, и он поморщился от боли, зародившейся в ушах. Краем глаза Чонин зацепил омег: они сидели поодаль, но всё равно были здесь, и альфа почувствовал смесь благодарности и чувства вины, и понял, что плачет.       Минхо сразу бросился к нему, принялся вытирать слёзы, бормоча что-то ласковое, и Чонин кое-как разобрал, что он просит его, малыша, не плакать, и объясняет, что теперь всё будет хорошо.       Чонин снова уплыл в темноту, слабый и больной, успокоенный поглаживаниями Минхо по руке. Проснулся уже вечером, когда свет был погашен и только настольная лампа на подоконнике разряжала сумрак палаты.       Альфа скосил глаза, преодолевая боль внутри глазных яблок, и тёмная фигура, склонившаяся над небольшим столом в углу, поднялась и приблизилась, приобретя очертания Чана. – Как себя чувствуешь? – поинтересовался мягко, тихо, будто не он готов был убить Чонина ещё… сколько часов назад? Сколько он здесь, вообще? – Ты провалялся в коме четверо суток, – словно чувствуя немой вопрос, сказал вожак.       Чонин попытался спросить, почему, но губы не послушались и только издали слабые звуки. Чан коснулся его губ кончиками пальцев, прося не напрягаться, и сел на стул рядом с кроватью, нежными движениями перебирая его пальцы. – Ты не виноват в том, что произошло, – лидер замолк и какое-то время сидел не шевелясь, а затем, очнувшись от тяжких мыслей, вздохнул и продолжил. – На самом деле, это я недоследил. Должен был понять, что твой альфа слишком сильный, чтобы ты мог его укротить в твоём возрасте… Но я забил, убедил себя в том, что ничего плохого не произойдет – и вот к чему всё привело… – он мучительно поморщился, но заставил себя говорить дальше. – То, что было в спальне омег… на самом деле, сделал не ты, а твой альфа, который был унижен положением в стае и требовал взять своё… И он пытался управлять слабым подростковым телом, и в итоге тебя перемкнуло… Господи, какое счастье, что ты жив!       Чан принялся целовать ладонь Чонина, водить по ней носом, с болью различая запах лекарств и прозрачный, почти незаметный дымный запах. – Ты выздоровеешь, я всё для этого сделаю, только придётся пройти специальную терапию, но это не страшно, всё наладится, я буду рядом, прости, пожалуйста, прости!..       Лидер упал головой на край постели и содрогнулся в горьком плаче, и Чонин нашёл в себе силы, чтобы преодолеть окаменелость тела, и поднять свободную руку, и погладить Чана по голове. – …сё б… дет хр… шо… Хор… шо, – прошелестел он едва слышно, но вложил в слова свои самые сильные чувства.       Чонин вздрагивает всем телом, когда надёжные сильные руки поднимают его с пола и куда-то несут. – Снова накрыло? – спрашивают голосом Чанбина, и Чонин всем моим существом устремляется к его запаховой железе, чтобы через всё дрожащее тело пропустить спокойный запах древесной коры. – Ничего, ничего, сейчас отпустит, потерпи.       Он укладывает альфу на свою кровать и ложится на него всем весом, прижимает к матрасу, чтобы Чонин и не думал пошевелиться, а напитывался его запахом. – Почему не пошёл ко мне? – Чанбин вдавливает лицо альфы себе в шею и второй рукой гладит его по волосам. – М? Я же всегда рядом. – Я… я… – начинает Чонин, но схваченная спазмом челюсть мешает выражаться внятно. – Я с-са-ам вин-новат. И сам-м… а-ам… долж-жен… справляться.       Чанбин отнимает альфу от шеи и заглядывает ему в глаза. – Ты ни в чём не виноват, слышишь? Никаким образом. Это стечение обстоятельств: ни ты, ни мы не могли предугадать, что твой альфа вырвется. Ну, кнопка, – альфа ласково щёлкает Чонина по носу и чмокает в губы, – это был откат, для твоего состояния такое в порядке вещей. Когда у тебя терапия? – Во вторник. – Вот и отлично. Продержись всего два дня, я буду рядом, чтобы подхватить. Если хочешь, можешь спать со мной, и остальное мы будем делать вместе.       Чонин кивает, закрывая глаза, и обнимает руку Чанбина, выдыхая. Это просто откат. Это признак выздоровления. Всё наладится.       Сынмин умеет любить. Несмотря на застенчивость и боязливость, он любит, и делает это тихо, но стойко и верно. Он ходит за любимым альфой по пятам, постоянно делая вид, что случайно оказался рядом, подсовывает ему в куртку шоколадки и смотрит на него полными обожания глазами, как будто этот человек – весь его мир. В этом суть Сынмина, такой настоящий он.       А ещё Сынмин умеет добиваться своего. И если бы не страх и постоянное ощущение дискомфорта, омега бы и Чонина давно покорил, но что-то никак не складывается. Наверное, впервые он смотрит на макнэ как на мужчину, когда Чонина выписывают из больницы и Сынмин с омегами, после долгого совещания накануне, стучится к альфе и смущённо входит в его спальню.       Чонин лежит на кровати – слабый, худой, бледный – и вздрагивает, когда понимает, кто к нему пожаловал. Он явно еще не готов встретиться лицо к лицу с причиной своей вины размером с айсберг. – Уходите, пожалуйста, – шепчет он, отвернувшись к стене. – Я плохо себя чувствую, когда вижу вас и вспоминаю обо всём, что натворил.       Альфа закрывает глаза и весь обращается в слух, надеясь различить их шаги и хлопок двери, который бы возвестил ему о том, что омеги за пределами его спальни, а значит, в безопасности.       Но матрас позади него прогибается, и нежные пальцы касаются плеча. – Я не сержусь, – пальцы сменяются лёгким прикосновением губ. Чонин зажмуривается и чувствует, как горячие капли скатываются по щеке к уху, а дыхание пережимает болью. – Мы не сердимся. Так получилось, мы не виним тебя.       Запах ромашки кружит над Чонином, оседает на его руке и спине ласковыми касаниями, а альфа уже в голос всхлипывает, потому что сдерживаться не может. И в момент, когда Ликс сильным для своего хрупкого тела движением дёргает Чонина на себя и сжимает его в объятиях, Сынмин видит исхудавшее лицо альфы со впавшими щеками, тёмные круги, залёгшие под его глазами, и что-то такое болезненно красивое видится омеге в этом профиле, что он невольно прижимает ладонь к груди и растирает рёбра там, где бьётся зашедшееся во внезапной нежности сердце.       Он Чонина, кажется, любит. Господи, он Чонина любит!       И впервые в порыве непонятной ему смелости он подаётся вперёд и встаёт у кровати на колени, чтобы протянуть вперёд ладони и вручить альфе то, над чем они трудились всю ночь. Символ их единения, прощения и примирения – гобелен, на котором выткана короткая строчка.        Чонин поднимает на Сынмина виноватый взгляд покрасневших глаз и подаётся рукой вперёд, но в нерешительности замирает, и омега сам вкладывает подарок ему в ладонь. – Мы хотели бы, – проговаривает Хёнджин, обнимающий Джисона чуть поодаль, – чтобы ты повесил это в своей спальне. Потому что мы правда считаем, что ты и твоя комната… ну… “This is our happy place”       Чонин больше ничего не видит, потому что слёзы снова застилают глаза, и он утыкается в гобелен, который пахнет четырьмя запахами дорогих ему людей, чьи сердца сумели принять и простить, и плачет громко, горько, надсадно.       Когда Хёнджин с Джисоном наваливаются на омег и тянутся обнять Чонина, утешая его ласковыми словами, Сынмин снова смотрит на альфу, но теперь их лица оказываются слишком близко, чтобы омега мог скрыть выражение своих глаз, в которых при взгляде на Чонина плескаются золотые рыбки.       И Сынмин не целует его, нет, но прижимает за затылок к своему лбу, и их губы слегка касаются друг друга уголками. И Чонин, почему-то, улыбается, как дурак, а Сынмин пропадает в его улыбке – пропадает насовсем, на много лет вперёд – и проживает с мыслью о ней множество печальных и радостных моментов…       Чонин не воспринимает его всерьёз. Он летает на крыльях, воодушевлённый мыслями о Феликсе, и взглядов Сынмина больше не замечает. Словно тех прикосновений губ, полных откровенных, оголённых чувств, никогда не существовало и ничего они не значили.       Альфа радуется, придумывает, как лучше заполучить Ликса, страдает, когда узнаёт о его метке, но страданий Сынмина, который мучается от поразивших его внезапно чувств, не видит.       И когда Чонин влетает в гостиную с одновременно обычным и подозрительным вопросом, где лежит антисептик, омега бросает шутливые слова об игрушке, и последняя надежда в груди с гулким стуком ударяется о дно сердца и замирает там разбросанными осколками, потому что Сынмин понимает: да, Чонину антисептик правда нужен для интимных целей.       Внутри всё корчится от тошноты и тревоги, потому что Чонин снова уйдёт от него и будет ублажать себя какой-то игрушкой, думая о ком-то другом – о Феликсе! И даже если Сынмин после событий прошлого ещё сильнее боится всех этих сексуальных штучек, ему горько, что Чонин настолько не воспринимает его как омегу, что даже в шутку не попросил о помощи. – Чан, я… Ча-а-ан!       Сынмин вваливается к лидеру в студию в одиннадцатом часу вечера, и вожак даже вздрагивает – настолько не ожидал, что его омега проделает весь путь до студии в темноте, чтобы поговорить о своей боли. – Сынмина, что ты… почему ты здесь? Сейчас, секунду, я сохраню проект… – он щёлкает мышкой и сворачивает окно, потом поднимается с кресла и утягивает потерянного омегу на диван, всматривается в его лицо и не может поверить своим глазам. – Ты плачешь?!       Альфа тянет Сынмина к своей груди, судорожно обнюхивает его шею и невольно расстроенно стонет, когда понимает, что ирис горчит. – Минни, ну что ты, что? – он отрывается от запаховой железы и обхватывает голову омеги, массирует его виски. – Тише, дыши, давай: вдох, вы-ыдох, вдох… Вот так, умница, у тебя всё хорошо получается, – он приближается к его лицу, касаясь щеки кончиком носа, но в последний момент замирает. – Можно я тебя поцелую?       Сынмин кивает, хлюпая носом, и обнимает Чана за шею, притягивая ближе. Этот поцелуй, солёный, липкий, лучше любых слов заземляет омегу и останавливает его слёзы. – Я просто… ну… Чонин, – омега путается в словах, не понимая, как по-человечески рассказать обо всём, что у него на душе, но Чан терпеливо ждёт, подбадривающее кивая. – Чонин… он, знаешь, он мне так нравится! Но он вообще не замечает меня! Почему, Чани, почему? Что мне сделать, чтобы он понял, что я его… я… люблю?..       Он замолкает и, зажмурившись, ждёт непонятно чего: то ли того, что, как по волшебству, всё изменится после искреннего признания; то ли реакции Чана, который только умилённо усмехается и вздыхает. – Давай я принесу тебе чай, а потом поговорим? Ты замёрз, да? – альфа щупает его нос и качает головой. – И почему без куртки?       Он открывает шкаф и достаёт плед, бросает его на диван и жестом просит Сынмина укрыться, а сам выходит из студии и направляется в кафетерий, в котором для подобных случаев всегда есть чайник и пакетики заварки.       Да уж, и когда его пугливый Сынминни успел вырасти и без страха, с осознанным желанием начал думать об отношениях?.. – Вообще, я думаю… – начинает Чан, толкая дверь в студию, но замолкает: Сынмин, свернувшись на диване, уже сопит. – Солнце, не будешь чай?       Омега мотает головой и натягивает плед до носа. – Ладно, тогда давай так, – он отставляет стаканчик и, устроившись рядом с Сынмином, подтягивает его голову к себе на колени. – Давай я буду говорить, а ты просто послушаешь, ладно? – альфа подтыкает плед со всех сторон и продолжает. – Я думаю, Чонини нужно время: понимаешь, стая очень сложна по своей структуре. То есть, сейчас мы все друг с другом, но порознь: только пробуем себя в отношениях с мемберами и учимся жить в стае. Мы семья, но мы и возлюбленные друг друга – пока не все, конечно, но, думаю, нам всем нужно время, чтобы прийти к полиамории? Знаешь, что это? Ну… это когда много людей любят друг друга и все вместе живут в доверии и взаимопонимании. И не просто живут друг с другом, а живут друг другом. И то, что Йени сейчас увлечён Ликсом и… – Ты знаешь, что это Ликс? – спрашивает Сынмин, встрепенувшись. – Ммм? – Ты знаешь, что он… ммм… дрочит на Ликса?       И снова Чан не может сдержать улыбки от того, с какой непосредственностью Сынмин говорит об откровенных вещах. – Конечно, знаю. Я же вожак. И он тоже приходит ко мне посоветоваться о разном. – О Ликсе, значит… – омега снова укладывается на колени лидера и прячет в складках его худи погрусневшее лицо. – Да. Но, как я уже говорил, Йени сейчас на этапе исследования себя и стаи, и то, что он увлечён Феликсом, не значит, что он никогда не думал о тебе. Просто такие моменты – это как вспышка: ты видишь свет и ничего больше. И он сейчас может думать только об одном человеке, но потом разберётся с чувствами к Ликсу и будет готов обсудить всё и с тобой. Он полностью сосредоточен на своём омеге и не видит ничего вокруг точно так же, как ты думаешь только о Чонине и в упор не замечаешь ухаживаний Чанбина.       Сынмин снова вскакивает, чуть не ударившись затылком о подбородок Чана, и смотрит на него в упор: – Ой… Я вообще не знал, что он… ну… – Вот видишь, – ласково щурится вожак. – Мы все проходим через это. И поэтому Чонини можно сделать скидку, как думаешь? Потому что он точно не со зла.       Сынмин вздыхает и согласно мычит в ответ. – Значит, нужно просто подождать? – Я не могу обещать тебе за Чонина, но я думаю, что надежда есть. Ты очаровательный, нежный добрый омега – как в тебя, вообще, можно не влюбиться? – И ты влюблён? – Сынмин лукаво смотрит исподлобья, и с его лица пропадает былое выражение безысходности и боли. – И я, – кивает Чан. – Даже сильнее, чем сам могу представить.       В этот вечер Сынмин засыпает в объятиях Чана и чувствует себя намного спокойнее, чем до разговора с ним, потому что наконец-то получает надежду на взаимность, о которой так долго мечтал. – Чан, я поговорить хотел.       Омега стучит по косяку, и Чан, увидев его, сразу откладывает работу и тянет Сынмина в свои объятия. – Что случилось у моего очаровательного щенка? – он снова сюсюкается высоким нежным голосом, и сейчас эта черта лидера не вызывает добродушного раздражения, как бывает обычно. – Что бы ты сделал, если бы кто-то из стаи пригласил тебя на свидание? Ну… кто-то, кто в последнее время занимает все твои мысли? – О, кто-то украл сердце нашего Минни? — воркует Чан, и теперь Сынмину ужасно хочется треснуть лидера по голове: как будто он не знает, о ком именно омега пришёл поговорить.       Но Сынмин сдерживается и выкладывает всё как есть. Про то, что Чонин позвал его на свидание, про свои опасения и страхи, и Чан, как самый лучший лидер, конечно же снова говорит омеге много успокаивающих слов.        Всё-таки стая – это в первую очередь много верных друзей, к которым можно обратиться за помощью и поддержкой, и это для Сынмина, на самом деле, самое ценное.       Но прожив столько разных событий вместе со стаей и, в частности, с Чонином, Сынмин всё еще не может отпустить себя. Да, он уже давно преодолел последствия домогательств Чана, да и ситуацию с альфой Чонина уже отпустил, и научился взаимодействовать с альфами в романтических отношениях, но вот в сексуальном плане его продолжают преследовать постоянные опасения. Сынмину просто страшно от мысли, что доминантный альфа будет держать крепче, брать жёстче и не станет спрашивать, всё ли в порядке, как делает недоминантный Минхо.       Поэтому, когда на омежьих посиделках заходит разговор об альфах, Сынмин молчит не только потому, что уже давно решил, что снова проведёт течку с Минхо, а потому, что ему особо нечего сказать: ну не было у него секса с доминантными альфами, чтобы мочь в полной мере сравнить, с кем ему лучше; и вообще, он их побаивается.        – Да блин, они легчайше мне сдались! – протестует Джисон, дрыгая ногами. – Повредничали, потому что как же иначе: альфья гордость и всё такое – но с удовольствием трахнули меня в душе, и вы все об этом знаете. – О да-а-а! – драматично вздыхает Хёнджин с противоположной стороны кровати. – Я из-за тебя не мог заснуть, потому что в ушах стояли вопли, что тебя нужно сильнее и жёстче. – Ага, но у меня зато было сразу двое альф, – вздёргивает подбородок Джисон, но больше не сучит ногами, потому что Ликс, обняв его сзади, переплёл их со своими. – Пффф! Удивил тоже! А у меня было трое, и четверо, и вообще сколько я захочу, понятно? – Да я тебя щас! А ну иди сюда, хвастливый омега!       Феликс изо всех сил удерживает Джисона на месте, заливаясь смехом, пока Сынмин хватает за руки Хёнджина. – И вообще, я еще и тебя оттрахаю, если будешь пререкаться! – бросает Хан с довольным лицом, но Хёнджин машет рукой: кто кого ещё оттрахает, если уж на то пошло. – А вот у меня, зато, Минхо, – решает вставить Ликс. – А у меня он постоянный партнёр! – включается в спор Сынмин. – А у меня зато ещё другие альфы! – парирует Феликс. – И когда они вернутся с источников, я их всех заберу себе! – Ещё что? – деланно хмурится Джисон. – Если они все провели с тобой ночь, это не значит, что они только твои! Они со мной тоже были! Да, кроме Чонина, ну и что? И что теперь? – Кста-а-ати, – заинтересованно хлопает глазами Хан. – Минни, – он смотрит на омегу, и тот сдувается, поняв, что Джисона озарила очередная безумная идея. – Смотри: я соблазнил Чанбина и Чана, Ликс – Минхо. А почему бы тебе не соблазнить Чонина? По-моему, звучит интересно. – Да у тебя вечно шило в жопе! – корчится Хёнджин. – И не только оно, – вставляет Сынмин, и все омеги разражаются хохотом. – Ну а если серьёзно, – отсмеявшись, говорит Джисон. – Ты уже достаточно освоился в стае, чтобы отказывать альфам. Я могу понять, если нет настроения или плохо себя чувствуешь, но не постоянно же… Почему? Что не так?       Сынмин крепче обнимает Хёнджина, неосознанно прося поддержки, и вздыхает. Этот разговор стоило ожидать, учитывая то, что все они, омеги, обсуждают друг с другом свою сексуальную жизнь и только у Сынмина наблюдаются определённые пробелы. – Мне просто не по себе, – отвечает он. – Ну, знаете, я очень трудно привыкаю к новым людям в окружении, тем более, если они становятся моими партнёрами. И честно, я не знаю, чего ожидать от доминантных альф. – Чего ожидать? – удивлённо спрашивает Ликс. – Да боже, ничего из того, чего бы ты не знал. Они все такие нежные и обходительные… Мне даже странно осознавать, что ты их боишься. – В этом нет ничего плохого, если что, – добавляет Хёнджин, полуобернувшись к Сынмину. – Да, да, я не имел в виду, что тебе стоит стыдиться этого, – спохватывается Феликс. – Просто у меня и мысли не было о том, чтобы не доверять им, потому что они много раз доказывали, что будут для нас надёжными партнёрами. И почему тогда ты их боишься?       Сынмин утыкается лбом в плечо Хёнджина, и тот треплет его по голове. Сложно спустя столько лет затрагивать тему, которая когда-то причинила всем им столько боли. – Мне страшно… что кто-то из альф сорвётся, как было тогда… ну… с Йени. И некому будет защитить меня, потому что я буду один на один с кем-то из них.       В спальне повисает тишина, а потом омеги подползают к Сынмину и обнимают со всех сторон. – Детка, ты правда всё время боялся, чтобы всё повторится? – спрашивает Джисон, глядя на омегу во все глаза. – Маленький наш, но это же была подростковая история, когда Чонин еще не умел управлять альфой, а мы не дооценили его доминантность, но сейчас же всё совсем по-другому! Глупенький наш, солнце, почему ты раньше не сказал? Сынмин сопит и ничего не отвечает: ему неловко, стыдно, неуютно от того, что его проблема оказалась бессмысленной, и омега сразу объясняет это остальным. – Да нет, мы не обесцениваем твой страх, – объясняет Ликс. – Просто хотим сказать, что всё на самом деле не так тревожно, как тебе кажется. Мой первый раз с Чонином был очень нежным, и он постоянно спрашивал разрешения, когда хотел что-нибудь сделать. А ты точно такой же омега, его омега – так почему что-то должно пойти не так? Йени очень любит прелюдии, он настолько занежит тебя до секса, что ты забудешь обо всех опасениях! Ну хочешь, я в первый раз буду рядом? – Вот ещё, – бурчит Сынмин в ответ, чем вызывает умилённое воркование омег. – Сам справлюсь. – А вообще, у меня идея! – вдруг вскакивает Джисон, на что Хёнджин с трагичным выражение лица отвечает, что новых проблем им не нужно, и сразу получает от Хана шлепок по бедру. – Если гора не идёт к Архимеду… Магомету… Не помню! То он придёт к горе! Что если мы…       Он делает торжественное лицо и продолжает шёпотом, и Сынмин обречённо стонет, но в его сердце наконец-то селится надежда на скорый счастливый исход.       Теперь Сынмина занимает только одна мысль: как подобраться к Чонину? Он никогда не говорил с ним о близости, чтобы прийти к альфе в спальню, обнять со спины и сказать, что хочет ему отсосать. Так только Хёнджин может.       И вроде бы вся эта ситуация ужасно мучает его, потому что решение никак не хочет найтись, но в то же время омеге становится ужасно интересно узнать, в какой момент и в каком месте его застанет тот самый случай, когда можно будет соблазнить альфу всем своим природным очарованием. И этот момент наступает – помощь, которой не ждали – и Сынмин понимает, что поздно идти на попятную: это произойдёт здесь и сейчас, в гостиной, на диване, под ужасно смущающие, но горячие стоны Минхо и Чана. Придумали же запереться в ванной и предаться плотским утехам!       В оправдание омежьей скромности Сынмина, он не сразу взбирается на Чонина. Он, вообще, снова ужасно хочет улизнуть, но понимает, что хватит сбегать. Омега вздыхает, собирается с духом, и поворачивается к Чонину, развалившемуся на диване, и натыкается на его пристальный тёмный взгляд, полный едва сдерживаемого желания.       Чонин его хочет. И сегодня он точно не отпустит своего омегу.       И всё-таки они оба медлят, не зная, как подступиться друг к другу, когда то, чего они хотели так долго, уже на протянутой ладони. Но Чонин решает всё сам: опускает скрещенные по-турецки ноги и кивает на свои колени: – Пойдёшь?       У Сынмина по загривку пробегают колкие мурашки от того, каким хриплым и глубоким звучит голос Чонина, и он на слабых ногах поднимается и подходит к дивану. – Всё нормально? – спрашивает альфа, целуя пальцы омеги, и тот – покрасневший, стыдливый, но доверчивый – кивает и неловко усаживается к нему на колени. – Я… не знаю, что делать дальше, – шепчет срывающимся голосом, и альфа ласково ведёт пальцами по его губам. – Не знаешь, что происходит между альфой и омегой, когда они влюблены друг в друга и, что важнее, друг друга хотят?       Сынмин поджимает губы, утыкаясь лицом в плечо Чонина, потому что и хочется и колется: он снова ужасно смущается, но очень хочет преодолеть себя. Альфа же не делает ничего – только приобнимает за талию: даёт омеге привыкнуть и довериться его действиям.       И Сынмин немного расслабляется, и поворачивает голову, и оказывается слишком близко к запаховой железе Чонина и, что самое главное, к его губам.       За пару сантиметров, которые раньше казались непреодолимыми, перед внутренним взором Сынмина пролетают все годы, которые он с трепетом проживал в ожидании чонинова внимания. Только совсем уже близко к губам альфа замирает и шепчет в приоткрытый в ожидании рот: – Точно уверен, что готов к этому?       Сынмин отвечает не словами – действиями: сам ластится к чужим губам, впервые вжимаясь в них со всей живущей в нём страстью. Чонин давит на поясницу, притискивая омегу ближе к себе, кладёт его руки на свою грудь, позволяя её пощупать, пока сам так же, как в прошлый раз, поцарапывает его спину и бока.       Ирис вспарывает воздух ярким благоуханием, он охватывает Чонина, будто всё существо омеги, даже его феромоны, хочет его обнять.       И именно в этот момент, когда Сынмин напористо целует Чонина, когда альфа задирает его футболку до лопаток, а шорты Сынмина влажнеют и липнут к чужим бёдрам; когда ладони Чонина сползают на ягодицы и омега, окольцевав шею своего мужчины, впервые ласково стонет, они оба слышат сдавленный выдох и, повернувшись, видят в дверях поражённого Чана и хитро ухмыляющегося Минхо.       Великие предки, ну почему сейчас?!       На Сынмина как будто обрушивают ушат кипятка: омега чувствует, что лицо пылает, как утюг, когда они так смотрят на него, и он вскакивает с колен Чонина и отворачивается, чтобы спрятать стояк. И ладно Минхо: он успел увидеть Сынмина во всех возможных позах – перед Чаном умопомрачительно стыдно, потому что он буквально знает всё, о чём омега в последнее время бредил. Он видит всё.       Блять!       Сынмин оглядывает себя и в ужасе хватает у Чонина подушку, чтобы прикрыться сзади, видит, что у альфы тоже топорщатся шорты, и ему становится совсем уж неудобно. – Блять, вы можете просто свалить, ёбаный в рот?! – слова рождаются сами в оглушительном крике, и альфы наконец-то приходят в себя.       Чан скорее утаскивает Минхо за собой в сумрак коридора, видимо, поняв, что является главной причиной смущения омеги, и их громкий шёпот и смешки стихают в спальне вожака.       А Сынмин снова остаётся наедине с Чонином, который больше ни секунды не готов потратить впустую из времени, отведённого им. Он с лёгкостью поднимает омегу, обхватив его за талию, и роняет на диван, заставляя опереться на спинку, и в следующее мгновение Сынмин уже чувствует, как над ним нависает альфа и покусываниями-засосами спускается по позвоночнику к шортам. Сдёргивает их вместе с бельём и, не сдержавшись, звонко шлёпает омегу по ягодицам.       Сынмин вскрикивает от неожиданности и боли, но его член только крепнет от осознания, насколько сильным может быть Чонин, сколько граней его силы ему еще предстоит узнать. Омега прогибается в пояснице, чтобы альфе было удобнее сделать то, что он замыслил, и да-а-а, о великие предки, да-а!       Сынмин заводит руку за спину и хватает Чонина за волосы, вдавливая его мокрую липкую ложбинку между ягодиц. – Йени, Йе-ени, да, блять, да!       Омега бесстыдно громко стонет, не заботясь о том, что стая дома, и двигает тазом, притираясь к альфьему языку. Чонин успел обучиться искусству ублажения за годы, пока Сынмин шарахался от него, но омега не чувствует ревности – он сейчас вообще не чувствует ничего, кроме сумасшедших движений юркого языка.       Чонин то лижет широко, задевая мошонку, то возвращается к податливым мышцам и ввинчивается между ними, заставляя Сынмина, бессильно опавшего на спинку дивана, скулить, а затем капает слюной между ягодиц – как будто без неё недостаточно влажно – и вдавливает указательный палец внутрь. – Чони-и-ин! – сипло стонет омега, насаживаясь на палец, но у того, кажется, есть свой, тщательно продуманный план “Как довести Сынмина”.       Он бьётся внутрь уже двумя пальцами, с каждым движением притягивая омегу к себе, заставляя Сынмина представить, что Чонин не пальцами имеет его, а сам вбивается между мягких ягодиц.       А потом альфа наклоняется снова и принимается лизать и покусывать кожу рядом с пальцами, которые быстро вдавливаются во влажное нутро, и Сынмин забывает, как слышать и дышать.       Он чувствует, как жар подступает к низу живота, как начинают судорожно сокращаться мелкие мышцы пресса, и яркая вспышка оргазма маячит перед глазами, но Чонин резко вытаскивает пальцы и снова одним лёгким движением разворачивает Сынмина к себе. Он вообще вращает омегу, как тряпичную куклу, и это, на самом деле, очень Сынмину нравится.       Альфа дёргает его на себя, сразу втягивает в жадный глубокий поцелуй, пока выпутывается из шорт и белья и ощупывает омегу, чтобы понять, как лучше его подхватить.       Подхватывает в итоге под ягодицы и заставляет обнять себя за талию, всматривается в поплывшие глаза Сынмина, тяжело дыша. – Ты готов ко мне? Точно готов?       И медленно, осторожно опускает омегу на член, чувствуя, как мурашки бегут от паха к загривку.       Чонин стоит с минуту, обнимая Сынмина и вслушиваясь в его скулёж и рваные вздохи, сходя с ума от узости и жара мужчины, которого он желал так мучительно долго. – Боже, Минни, малыш мой, хороший мой, – рычит он, чувствуя, как глаза влажнеют. – Пойдём в моё логово, да? Пойдём скорее.       Он так и отправляется в спальню, не снимая Сынмина в себя, целуя его опухшие губы и чувствуя, как щёки влажнеют от горячих солёных дорожек. Внутри наконец-то раскручивается плотный клубок из чувств и эмоций, которые Чонин таил в себе, и нежность, благодарность, радость, восхищение, любовь обрушиваются на альфу и почти сбивают его с ног.       Чонин уворачивается от их удара: склоняется над кроватью сам, бережно укладывая Сынмина – и только после этого позволяет своим чувствам вылиться наружу.       Альфа мягко толкается, шепча бесконечное количество бессмысленных нежных слов, целуя пальцы, ладони, кисти Сынмина, скатываясь к локтям, поднимаясь к плечам и шее, где под кадыком всё ещё виднеется временная метка, и чувствует себя самым счастливым альфой на свете. – Люблю тебя, Сынмин-а, мой хороший, славный, добрый, как я тебя люблю, предки великие!       Он нависает над омегой, неотрывно глядя ему в глаза, и от медовой проволоки, наполнившей радужки Сынмина, Чонина роняет ещё сильнее, стремительнее, глубже, прямо к истокам его чувств – далёкому воспоминанию, когда альфа вошёл в тренировочный зал и впервые увидел очаровательного омегу. – Йени, – зовёт Сынмин, хватаясь за руку Чонина, и скулит что-то ещё, но быстрые толчки и ломкие стоны мешают слова в бессмысленную кашу. – Что такое, повтори, малыш, – остановившись, просит альфа, но Сынмин скрещивает голени у него на пояснице, побуждая продолжить. – Я сначала должен тебе кое-что рассказать, потому что… мне кажется, нечестно будет что-то от тебя скрывать.       Альфа замирает, непонимающе хмурясь, тревога расплывается в груди липким масляным пятном. – Что такое?       Сынмин закрывает ладонями глаза, которые уже готовы пустить слёзы, и бормочет слабым голосом: – Я… я на тебя… поспорил. – А вообще, у меня идея! – кричит Джисон. – Что если мы поспорим? Если Минни сможет соблазнить Йени в ближайшую неделю, мы все должны ему… например, свидание. – Нет уж! – тычет в омегу пальцем Сынмин. – Купите мне всё что я захочу! Я вас разорю, негодники! Готовьте кошельки! – Ты что?..       Чонин отнимает руки омеги и смотрит на него в надежде, что тот пошутил, и Сынмин, считав отчаянное выражение его лица, лепечет: – Но я с тобой тут не потому, что омеги мне что-то пообещали за то, что я тебя соблазню, а потому что я, блин, влюблён в тебя шесть лет! И я, погоди, – он отталкивает от себя Чонина и подходит к его письменному столу, – я заранее оставил тут… Прочитай потом, пожалуйста!       Он протягивает тетрадь, которую Чонин всё это время не замечал, и с удивлением и торжеством понимает, что это личный дневник Сынмина. – Я просто… мне было совестно и не хотелось, чтобы ты потом узнал от кого-нибудь другого… Это мой дневник любви к тебе.       Чонин смотрит на омегу во все глаза и вдруг снова начинает смеяться, потому что Сынмин в очередной раз сразил его своей непосредственностью. – Ты думал, что не сможешь меня соблазнить? – сквозь смех булькает Чонин. – Господи, такой горячий омега реально думал… Боже! Да я дрочу на тебя херову тучу месяцев, глупый ты омега, великие предки! – А вот и не глупый! – подбоченивается Сынмин. – А очень даже умный, красивый, милый…       Альфа не дослушивает сынминову “Оду в честь себя” и опрокидывает его на кровать, сразу притискиваясь к жаркой промежности. – Я покажу тебе, насколько хорошо ты меня соблазнил, мой лучик, – порыкивает, толкаясь в мокрое тепло.       И снова Сынмин бормочет что-то несуразное, захлёбываясь стонами, пока альфа берёт его быстрыми размашистыми толчками, и Чонин склоняется ближе, чтобы расслышать. – Я просто… х-хотел спросить… ты же… амх!.. ты поставишь мне… метку? Брач-чную метк-ку, бля-ать!       Он снова говорит серьёзные вещи с полной непринуждённостью, и где-то в груди Чонина, кажется, рядом с сердцем, рождается и устремляется наружу лёгкий счастливый смех влюблённого человека, которому ответили взаимностью. – Господи, Минни, конечно! Естественно поставлю – о чём ты, вообще, говоришь? Ты же теперь мой омега, мой прекрасный, доверчивый, милый. Боже!       Чонин сам не понимает, в какой момент ему становится мучительно сладко, и он отстраняется, поцеловав Сынмина. – Развернись на живот, вот так, таз чуть повыше, так будет удобнее.       Омега позволяет лепить из себя, как из теста, ставя в любую удобную позу, и абсолютно не собирается возражать, когда Чонин снова шлёпает его и притирается к ягодицам. – Крошка, тебе так не страшно? – мурлычет он Сынмину на ухо, и тот мотает головой. – Точно нет? Я думал, после Чана… того, что между вами произошло, тебе трудно во время секса находиться спиной к партнёру. Ну, потому что они видят твоё уязвимое место и всё такое. – Я думал, ты до этого не додумаешься, – тихо отвечает омега после некоторого молчания. – Мне правда долго было трудно, но Минхо вылечил меня от этого всего… и теперь всё в порядке. Ты можешь продолжить.       Чонин урчит, навалившись на Сынмина, и бархатно порыкивает ему в шею: – С тобой так хорошо. С тобой вообще всегда хорошо.       Омега отвечает усердным сопением, раз за разом принимая в себя Чонина и чувствуя, как покалывает голову от давления на простату. Ему еще чуть-чуть надо, совсем немного времени, чтобы… – Йени, вхах! – он вздрагивает всем телом, когда Чонин обхватывает его член и принимается гладить. Длинные и тонкие, пальцы альфы ласкают до мелких судорог в икрах, до искристых мурашек в животе.       Омега цепляется за простыни, замирая, слыша звон в ушах, и выплёскивается альфе в кулак, и ослабевает, падает на матрас, а Чонин выходит и снова склоняется к его ягодицам.       Острая боль заставляет Сынмина на мгновение задохнуться. Он оборачивается, не понимая, что происходит, почему там… А альфа отрывается от мягкой кожи и сыто улыбается, блестя удлиннившимися клыками, а затем раздвигает ягодицы омеги, чтобы полюбоваться брачным укусом в самом интимном месте – рядом с содрогающимися после оргазма влажными мышцами.       Сынмин поверить не может, что Чонин выбрал для метки такое место. – Блять, я, по-твоему, должен с голой задницей смотреть на себя в зеркало, чтобы увидеть её?! А если родители захотят посмотреть?! Какого хуя?! – Такого, что каждый следующий хуй будет сразу видеть, кому ты принадлежишь, – слизывая с подбородка смазку, ухмыляется Чонин, и Сынмин, честно, как дал бы ему за такие шалости, но жестом просит альфу сесть и скатывается с кровати на колени. – Я не хочу знать, на ком ты тренировался сосать, – стонет Чонин, откинувшись на локти, – но сосёшь ты охуенно.       Ну логично же, что главным его учителем был Минхо – тут и сомневаться незачем: только он обсасывает головку и обеими руками гладит у основания. У Минхо просто ладошки маленькие, а Сынмину нравится доводить партнёра разными ласками. – Не надо, если ты… там… я конч-чу, – просит Чонин, заламывая брови, но омега, оторвавшись от члена, смотрит на него с хитрым блеском в глазах. – А мы разве не этого добиваемся? – и стискивает его яички в ладонях, оттягивает их, пощипывает, заставляя альфу рыкнуть и схватиться за кисть омеги. – Немного сильнее, ещё, сильнее, да-а, блять!.. – Чонин вздрагивает, и пресс стискивает стальной рукой: он кончает, громко хрипло рыча, и лицо Сынмина – покрасневшее, испачканное белёсыми разводами – кажется альфе миражом, блеском оазиса в пустыне, по которой он шёл долгие мучительные годы. Но главное счастье в том, что Сынмин – настоящий.       Он, затраханный, уставший, но такой же, как и всегда, изящный, тянется к тумбе за салфетками и, смеясь, вытирает лицо. – Ты ничего не забыл? – спрашивает с лукавой хитрецой – и куда только девалась его пугливость?       Чонин, честно, совсем не может мыслить после того, как ему отсосал омега, за которым он бегал несколько лет, и хлопает глазами, ожидая ответа.       Сынмин обречённо всплёскивает руками и, наклонившись, со всей силы пару раз кусает в шею. Чуть правее под кадыком. *** «1 августа 2018. Я, кажется, влюбился? Понятия не имею, как это произошло, но сегодня мы пошли мириться к Чонину и я оказался слишком близко к нему. И это непривычно взбудоражило меня. Типа я реально сумел по уши влюбиться в доминантного альфу за какой-то час?! Может, он меня приворожил…» <...> «8 февраля 2019. Я подарил Йени футболку, а потом мы все праздновали в гостиной. Мне очень приятно было увидеть, что Чонин надел её и всем хвастался» <...> «14 февраля 2020. Стоит ли признаться ему? Сказать всё что чувствую и предложить встречаться? В последнее время я кое-как сдерживаюсь, чтобы не выкинуть что-то такое» <...> «22 сентября 2021. Чонин просто пришёл ко мне и позвал на свидание?! Типа что??? Я без понятия, как ходить на свидания, мне нужно обсудить это с Чаном» <...> «30 декабря 2021. Я наряжал ёлку в гостиной, а потом пришёл Чонин и без слов поцеловал меня… До сих пор непривычно, что он мой партнёр и можно без вопросов целоваться. Ведь так себя ведут парочки?» <...> «5 июня 2022. Я возбудился, думая о Чонине, и мне пришлось передёрнуть, и то, что в тот момент мысли были только о нём… Боже, я просто не знаю, что и думать! Вроде, всё нормально: мы же возлюбленные… Но после всего, что произошло, я даже думать не мог о сексе с ним. Что во мне могло измениться, чтобы я захотел доминантного альфу???» <...> «21 октября 2022. Казалось бы, прошёл уже год с тех пор, как мы начали встречаться, но я всё равно дёргаюсь, когда Йени ловит меня из-за угла и лезет целоваться. Особенно если он только из душа и в одном полотенце… Капец, нормально, вообще, зажимать меня голым?????» <...> «17 марта 2023. В последнее время Чонин делает недвусмысленные намёки, что хочет меня. Он альфа и ему трудно контролировать себя, и мне так совестно каждый раз ему отказывать! Сердце болит, потому что он очень расстраивается, а ещё я чувствую себя виноватым» <...> «19 ноября 2023. Кажется, Чонин поговорил с Чаном, потому что теперь с большим уважением относится к моему личному пространству и редко подходит ко мне, если я не лезу сам. Я понимаю, что дело во мне и нужно как-то решать свои проблемы, но пока мне страшно копаться в ужасе, который со мной произошёл» <...> «9 апреля 2024. Боже, как же сильно я влюблён! Иногда хочется встать перед ним на колени и много часов рассказывать о своих чувствах, потому что это невозможно! Прямо сейчас пойду заберусь к нему в постель и буду обнимать до утра» <...> «14 декабря 2024. Я всё хорошенько обдумал и понял, что хватит бояться. Он мой альфа, и этого не изменить – да я и не хотел бы что-то менять! Я хочу быть с ним, рассказывать ему о своей любви и отдаваться, как в первый раз… А первый раз будет. Я уже всё решил. Больше никто и ничто меня не остановит»