Сколько же кофе в твоих венах, малыш.

Ветер гоняет обрывки мусора по мостовой. Один из них цепляется за носок ботинка и Джин тормозит, принимаясь тот стряхивать. Пластик пакета своими объятиями вцепляется будто бы намертво и ни в какую не хочет отпускать. – Ты уж извини, но я тебя с собой не возьму. Могу, разве что, донести до ближайшей мусорки. Но тогда ведь все захотят, – Сокджин издаёт тихий смешок, коротко прижимая кончики пальцев к губам, как будто смущаясь и силясь затолкать смешок обратно. Пальцы пахнут кофе и всё ещё хранят резковатый аромат латекса. Бариста потирает подушечки друг о друга и поднимает ногу, снимая пакет с ботинка. Да так с ним и замирает, разве что не забыв вернуть ногу обратно на землю. Взгляд выцепляет плотность чужого силуэта среди серых теней вечера, что скопились сырым туманом в подворотне чуть левее. Плотность эта полулежит-полусидит, привалившись спиной к стене, подобно поломанному манекену. Или андроиду. Снова кто-то притащил и выкинул ненужную им «игрушку»? Джин сокрушённо качает головой, не думая суёт мусор в карман брюк и перекладывает свой чемоданчик в левую руку, спешно направляясь в сторону силуэта. Но стоит ему приблизиться, как тот вдруг резко дёргается, тянет себя спиной по стене, упором ноги в землю, и принимает более сидячее положение. – Эй, ты как? – Джин опускает чемоданчик на землю рядом и присаживается на одно колено. Он протягивает руку ладонью вверх, точно уличному коту. Пусть бы сперва обнюхает, примет запах и человека. Любой другой бариста на его месте ни в жизни бы не решился подходить так сразу и так близко к поломанному андроиду. Никогда не знаешь, что у машины могло закоротить и что стало причиной поломки.Такие андроиды сродни безумцам. Ким Сокджина и самого в спину безумцем кличут. Минус на минус даёт плюс. Освещение здесь совсем никакущее, но яркость чужих глаз вспыхивает огоньками синевы, притягивая взгляд. – Не прикасайся! Рука вскидывается резко, сильно отталкивая ладонь Джина, а голос из тени хрипит почти человеческими интонациями, пока сам его обладатель в испуге отпрянывает назад. Он вжимается спиной в стену, но снова начинает заваливаться. Рефлексы андроидов порой так похожи на людские эмоции. И в глубине души Сокджин уверен, что ими они и являются. Хотя сейчас чужие действия можно сравнить скорее с испуганным зверем. Андроид перед ним старается защититься предплечьем, не понимая, что сам же себя загоняет в угол между Джином, стеной и баками. – Ой-ой, ты бы не дёргался так, – бариста и не думает слушаться, вместо этого спеша поймать незнакомца за плечи. Он огибает фигуру и вклинивается между телом и контейнером для мусора. Тело это тяжёлое, но не настолько, как может быть. Обычная тяжесть молодого мужчины. Килограммов 65 на вскидку — оценивает Джин, всматриваясь в почти юное лицо с разводами из разбитой головы. В мыслях вскользь проскакивает, что конфигурация ему не знакома. Кофейная субстанция уже успела подсохнуть на щеке и виске, склеив чёрные пряди волос. Незнакомец похоже пытался её стереть и разводы прочертили лоснящиеся линии по скуле и до подбородка, немного причудливо испачкав и кончик носа. – Я же сказал, – упрямо шипят сквозь стиснутые зубы, а из-под тяжёлых век на него блестит звонкая синева ноябрьского неба. Но Джин только улыбается, аккуратно убирая слипшуюся чёлку с чужого лба и оценивая травму: – Я слышал-слышал, не беспокойся. Но мне придётся к тебе прикасаться, уж извини. Выглядит несерьёзно, но я должен что-то сделать с раной. Посиди ровненько. Несмотря на просьбу, Ким всё равно не отпускает, сперва ощупывая парнишку на наличие других повреждений. Он не сильно, но крепко упирается предплечьем в его грудную клетку, пока тянется к чемоданчику, доставая оттуда лазер для заживления кожных покровов. – Ч-что это? – Незнакомец реагирует так, будто видит эту штуку впервые, силясь втиснуть себя спиной в кирпичную кладку. Джин никогда не думал, что нечто подобное в его руках может выглядеть зловеще, но всё же уточняет, не спеша пользоваться: – Обычный лазер. Для твоего повреждения на голове. Очень полезная штука. – Больше похоже на те штуки, которыми чинят андроидов, – невольный собеседник упрямится, исподлобья сверкая глазами на баристу, и Джину на короткий миг кажется, что в этих самых глазах мелькает обида. Совершенно человечная. А под собственным предплечьем ощущается то, как напрягаются чёткие грудные мышцы незнакомца. Крепкие такие мышцы. Рельефные. – Ну… Да, – и не то, чтобы Сокджин слишком уж часто чувствует себя идиотом, но вот сейчас что-то такое неприятно щекочется под мозжечком. – Я человек, – обида из глаз проливается уже явно и ярко, нотками в голос, и бариста замечает ещё и то, как комично незнакомец морщит свой нос, слегка поджимая губы. Очень естественно. Совсем как живой человек. Насколько некрасиво будет переспрашивать: а ты уверен? Похоже, прозвище «безумец» не такое уж и неоправданное, мистер. Вы уже начали путать живых людей с роботами. – А… – Ким всё же замирает, кажется даже слишком серьёзно обдумывая подобное признание, и снова встречается с синевой чужих глаз. Небо в них в моменте меняет десятки оттенков, впитывая отблески тусклых вывесок и мерцания редких фар на периферии окружения. Разве у людей бывают настолько красивые глаза? Джин не уверен. Он давно не обращает внимания на такие мелочи, как цвет людских глаз. – Да-да, конечно. Прости. Заработался, – мужчина криво улыбается, ловя на себе ещё один оттенок чужих эмоций. Неловко. Вновь беглый взгляд из-под ресниц в глаза напротив и запоздалое осознание, что под предплечьем в груди бьётся живое испуганное сердце, что дыхание загнанно дрожит, а кровь на бледной коже и есть кровь, а не кофейная субстанция, что так умело порой под неё «маскируется». Чёрт. У него с собой из поверхностного только антисептик и ватные тампоны. Остальные инструменты в такой ситуации совершенно бесполезны. – Будет немного щипать, но ты вроде большой мальчик, – Джин бормочет с усмешкой, вышаривая в чемоданчике баллончик. А когда содержимое с резким пшыком вырывается наружу, окропляя волосы незнакомца, тот дёргается снова, как будто успел за это время задремать. И шипит обиженно, шумно. Не роняя ни единого грубого словечка — отмечает про себя Сокджин, мягко поглаживая того по груди с бормотным: – Тише-тише, это всего лишь антисептик. Он необходим. Тебя как вообще звать и что случилось? Пока вещество подсыхает, Сокджин достает из внутреннего кармана своего узкого пиджака небольшой фонарик, засвечивая тем в глаза незнакомцу. Ему хотят было возмутиться, жмурятся. Но парень снова распахивает веки и замирает с явным замешательством на лице. Обрамлённые тонкой белёсой каймой зрачки реагируют на свет как должно, успокаивая баристу. Однако на вопрос расширяются, наполовину заполняя голубоватую на свету, испещрённую чёрными прожилками узора, радужку. И Джин вновь чуть залипает, падая в эти глаза, как в море. Совершенно натуральный цвет, меняющийся под влиянием окружения и эмоций от пронзительно бирюзового до серовато-синего. Голубые глаза у людей — огромная редкость в нынешнем мире. Некоторые даже специально носят линзы, а то и делают операцию по смене цвета, лишь бы не быть похожими на андроидов даже в таком. Хотя. Кто ещё на кого похож. – Я не помню… Сокджин встряхивает головой и смаргивает наваждение, возвращаясь мыслями в нынешний момент. А чужой голос повторяет всё так же хрипло, но с нотками растерянной и надломленной дрожи: – Я не помню ничего. В голове звенит и ничего нет. Даже имени. – Ну-ну, ничего, рано пока пугаться, – бариста спешит ободряюще улыбнуться напуганному человеку, заботливо поправляет на том куртку, вскользь осязая на лацкане засохшую кровь, и снова берётся за чемоданчик, собирая вещи. – Сейчас мы тебя поднимем и пойдём ко мне в кофейню. Там ты сможешь умыться и выпить кофе... То есть… Попить воды. А потом и отоспаться. Он помогает парню закинуть руку себе на плечо и подхватывает за талию, с кряхтением поднимая с земли, под вялые возмущения: – Я и сам могу. Вам будет тяжело. Только сейчас обоняние ловит тяжёлый запах горелой кожи, видимо, от куртки, а ладонь осязает рваную ткань. – Я крепче, чем кажется, – Джин позволяет себе смех, что звучит низко и прерывисто. Не то, чтобы ему тяжело, привычный, но тело в руках слишком осязаемо реальное, живое и горячее даже через одежду. Мышцы незнакомца напрягаются и идут дрожью, дыхание сбивается более чем натурально, а нюх Джина, сквозь тяжёлый запах крови и обожжёности, щекочут тонкие нотки чего-то приятного и колкого. Будто бы бальзам после бритья. Ненавязчиво. Напоминая подзабытый аромат книжных страниц. Ну вот. Похоже, он действительно стал тем самым безумцем, которым его кличут (как будто были сомнения в правдивости, ха-ха) и совершенно отвык от общения с обычными людьми вне рабочих вопросов. – Чонгук… И снова утопает в собственных мыслях, отключаясь от реальности. Голос незнакомца звучит настолько внезапно и близко, что вынуждает Джина слегка содрогнуться. Ну вообще-то, ты сам его себе на плечо закинул, Ким Сокджин, окстись. Тепло чужого выдоха касается по шее, щеке и немного по виску, трогая встрёпанные, вьющиеся от влажности на улице, волосы. И звучат нотками удивления. – Чего ты там говоришь, малыш? Привычное слово-обращение, что бариста столь легко привык применять в адрес своих «подопечных». Оно же само слетает с языка и сейчас. – Чонгук. Кажется, меня зовут Чонгук, – «малыш», килограмма на три тяжелея самого Джина и не сильно уступающий в росте, повторяет неуверенно, но с явным облегчением. Которое бариста не только слышит в чужом голосе, но и ощущает дрожью мурашек под пальцами на чужой талии. Ну да. Он действительно настолько отвык от людей, полностью уйдя в работу с андроидами, что собственное тело отзывается такой же волной мурашек, перенимая и впитывая жар тела рядом. А тот расползается по шее и ушам, семафоря, кажись, на весь переулок до самой его кофейни. – Приятно познакомиться, Чонгук. А я - Ким Сокджин. И, судя по твоей миловидной мордашке, ты можешь звать меня хёном. М-да. Нормальное общение тоже не входит в твои таланты, Ким Сокджин хён. * Лампы вспыхивают над прилавком с запозданием, как и всю неделю прежде. Джин их не дожидается, так и оставляя защитные щиты на витринах опущенными и не снимая мерцающей в сумерках таблички «закрыто». Он проводит кажется-Чонгука внутрь помещения и помогает тому забраться на высокий табурет, продолжая игнорировать его упрямое бормотание капризного подростка. – Снимай свои модные рокерские шмотки, они все в крови, – бросив указание, бариста спешит раздобыть аптечку, машинально включая кофейный аппарат. Но, скрывшись было где-то в глубинах помещений, коротко высовывается обратно и предупреждающе добавляет: – Штанишки можешь оставить на себе, да. Чонгук успевает только куртку с себя стряхнуть, аккуратно укладывая вещь на прилавок. Он морщится, неохотно и неловко, но снимает и майку. Ёжась не столько от холода, сколько от неоформленного чувства незащищённости. Осматривает свои рёбра, что украшены цветастой гематомой — вроде не серьёзно, просто огромный и стрёмный синяк. Основной урон нанесён голове и в ушах всё ещё немного шумит, вынуждая озираться в поисках несуществующего источника звука. Но работающий лишь кофейный автомат ничего не издаёт. И Чонгук холодеет только сильнее, осознавая, что кроме этого фантомного гудения, ноющего дискомфорта в затылке и туманного имени в голове, больше ничего нет. Ким Сокджин сказал, что рано паниковать. И пусть бы подобное успокаивает слабо, но Чонгук старается зацепиться хотя бы за это. Отвлекаясь от белого шума на незнакомый интерьер. Помещение выглядит таким же чудаковатым, как и его хозяин. Как Чонгук успел заметить, костюм на бариста был явно ему маловат: слишком короткие для такой вытянутой фигуры рукава и штанины. Да узкий в плечах, что от этого выглядят ещё шире. Размах оных и чужую худобу Чонгук успел оценить ещё на улице, пока держался за хёна. И сейчас не без любопытства перешёл к оценке огромной кофемашины, что заняла большую часть стены за прилавком, источая оседающий на нёбе приятной тяжестью аромат кофейных зёрен. В отличие от облупленного прилавка и щербатого пола, кофемашина выглядела идеально начищенной и словно бы новой, попыхивая облачками пара и отражая по поверхности помещение с мазком деформированного силуэта самого гостя. Большая часть здания, скорее всего, скрылась по ту сторону - куда и ушёл хозяин. Здесь же: несколько пустующих сейчас столиков без стульев, тоже явно не новых, но добротных. Закрытые щитами витрины. Полки с баночками и посудой за прилавком. Какие-то инструменты и приспособления. И ненавязчивый аромат древесины и робусты. Чонгук не может этого объяснить, но ощущает успокоение в этом месте. И то, как наконец отступает напряжение, что судорогой пронзало его мышцы в промозглой, дурно пахнущей темноте улицы. Джин возвращается без пиджака и с закатанными до локтей рукавами рубашки. Раскладывая по прилавку перед Чонгуком лекарства и бинты. – Дай-ка я снова тебя осмотрю. Он обходит прилавок, подготавливая тампон, но замирает, издавая вдруг выдох удивлённого восхищения: – Ну ничего себе. В темноте и под курткой, само-собой, бариста и не заметил, что вся правая рука новознакомца покрыта узором татуировки. Витиеватая, со множеством деталей, определённо имеющих какой-то свой смысл для носителя — она завладела его вниманием, точно огонёк для мотылька. Прямо-таки вынуждая податься вперёд, касаясь тёплой кожи и рисунка на ней. Личные границы? Ким Сокджин о таком не слышал. У андроидов, как все знают, их по природе своей нет. Чонгук вроде бы и не против. Только легко дрожит, сам же бросая взгляд на свою руку, и неуверенно укладывает ту предплечьем на прилавок. Он позволяет чужим пальцам скользить по графичности линий на коже и вздувшимся венам под. А сам наблюдает, отмечая, какие у этого хёна странные, но по-своему элегантные, пальцы. Точно у художника или музыканта, что отдал всего себя созданию прекрасного. Чонгук не знает, откуда такая ассоциация, но движется взглядом за этими пальцами, изучая слегка изогнутые фаланги и полукружия ногтей. И улавливая почти неуловимую дрожь в них. Словно бы Джина тоже захватило мастерство автора. – Ох, прости. Я совсем увлёкся, – когда пыльцы Джина поднимаются трепетным скольжением к изгибу плеча, где татуировка заканчивается, он вспоминает о важном. Рассеянно смаргивает муть с кофейной радужки глаз, поспешно хватаясь за тампон,и прикладывает тот к рассечённой коже. Чонгук от неожиданности чуть не вскрикивает, машинально вскидывая руку, и крепко стискивает чужое запястье. Бариста, вот честно, ожидает звука ломающихся косточек. (Хватка у андроидов крепкая, а не контролирующая себя машина может и не рассчитать силу сжатия.) Но эти пальцы сжимают хоть и болезненно, однако безвредно. Почти сразу же разжимаясь под стыдливое: – Прости...те, хён. Я от неожиданности. – Да ничего. Сам виноват, – Джин фыркает смешком, бросая взгляд на свою руку с медленно пропадающими красными отпечатками на бледной коже, и продолжает отирать кровь с кожи уже аккуратнее. «Перед тобой обычный человек, Ким Сокджин! Человек.» Он разводит волосы, осматривая рану на голове Чонгука более внимательно, и максимально осторожно обрабатывает края. Обилие крови создало эффект того, что всё куда хуже, чем есть на самом деле. Но та уже остановилась, хотя рана довольно глубокая и смотрится не особо приглядно. – Ты вообще как? Комната не плывёт? Не мутит? Ничего не вспоминается? – Не-ет, - новознакомец только тянет задумчиво, но на последнем вопросе слегка встряхивает головой (от чего Джину приходится на него зашипеть, фиксируя лицо ладонями) и смотрит исподлобья. И сейчас по бирюзе глаз словно бы собралась влага с улицы, повисая на ресницах. Джин снова ловит себя на том, что залипает. На этом свечении, на ресницах, а после и на мягком изгибе верхней губы, стараясь сосредоточить взгляд хотя бы на разводе крови на кончике Чонгукова носа. Пятно придаёт лицу подобие маски, а контрастно белая кожа в холодном свете ламп смотрится как грим. Тянет дорисовать заячьи усы. И Сокджин сам же принимается трясти головой, откладывая пропитанные розоватым тампоны и берясь за повязку: – Кровь не идёт, но мне придётся тебя зашить, а потом наложу повязку. – Неумолимо констатирует бариста под недоверчивым взглядом расширившихся глаз. А затем с ободряющей гордостью добавляет: – Походишь немного как пират. И прошу, не дёргайся! Я ещё не ощупал твои рёбра как следует. – Но у пирата повязка на глазу, – взгляд Чонгука с ещё большим сомнением соскальзывает на шприц с анастетиком в руках бариста. – И попугай. – Ну вот, ты уже что-то вспомнил, – Джин на манер того самого попугая наклоняет голову и сдержанно усмехается. – Уверяю, если будешь сидеть смирно, повязка на глаз не потребуется. * Ароматный густой напиток источает полупрозрачный пар и давит на рецепторы терпкостью, слегка утяжеляя дыхание. Чонгук возвращается умытым и куда более румяным, чем был какой-то час назад. Стоит отдать ему должное, дёрнулся он всего только — когда Джин делал укол. Ну прямо совсем как настоящий: пышущий здоровьем, несмотря на травму, ещё не утративший юношеской округлости лица и взирающий на всё широко распахнутыми синими глазами. Венец творения человеческой роботоинженерии и нейробиологии. Совершенство. (Если бы не эта комичная повязка через лоб, хаха.) Стоп. Никаких роботов. Джин сам не понимает, почему столь упорно старается убедить себя в том, что человек перед ним не человек, а андроид. И не то, чтобы люди в этой дыре, где ему посчастливилось иметь свою кофейню, никогда не встречаются, но чтобы так — впервые. И со столь пронзительно яркими глазами, что тянет нацепить на чужую физиономию очки, лишь бы никто не заметил. – Это что, кофе? – на сей раз новознакомец забирается на табурет самостоятельно и низко склоняется над кружкой, втягивая в себя горький запах. – Конечно, а ты думал я тут машинное масло наливаю,–Джин посмеивается над своей шуткой слишком уж весело, даже хлопая по стойке ладонью, и щурит глаза. А затем отмахивается: – Звиняй, малыш, я просто на автомате сделал тебе кофе. В автомате. Хахаха. Чёрт. Джин давит смех и растирает пальцами свои усталые после затяжного рабочего дня глаза. Он выделил гостю одну из своих рубашек - самую большую, что сумел найти — и рукава той почти полностью спрятали от его взгляда татуировку, оставив на любование лишь тонкие рисунки на тыльной стороне ладони и пальцев. Или точнее, буквы. Одни из которых, как подумал бариста, означают инициалы ЧонГук. А те самые пальцы... Длинные, тонкие, ухоженные, столь же идеальные, как и всё в этом парне, кажется. Красивые, не то, что собственные. И так изящно берущие кружку с кофе. Джин разве что замечает, что ноготь на безымянном пальце правой руки по периметру ногтевой пластины темнее , будто Чонгук поранился. Снова залип, твою ж за ногу. Пора начинать хлестать себя по щекам, Ким Сокджин. В твоей профессии необходима совершенная собранность. Кто же обратится к бариста, у которого из уголка губ вот-вот слюна потечёт. Сокджин всё же шлёпает себя по щеке. Незаметно, отвернув лицо в сторону, и сокрушённо поджимая полные губы. Ну а что? Ему можно простить! Он бариста, который любит своё дело до глубины души и находит каждого андроида по-своему прекрасным. Искренне считая, что те достойны места рядом с лучшими творениями скульпторов прошлого. Если не выше них. Этот Чонгук НЕ андроид. Повторяй почаще. – Эй. Тебе не надо это пить. Чонгук, тем временем, с любопытством подносит кружку к губам, придерживая её за донышко ладонью, обнюхивает и делает пробный глоток, тут же строя недовольное лицо: – Гадостно. А бананового молока нет? – Бананового молока? – Джин от недоумения дёргает бровью и снова роняет с губ смех. – Я такой прелести лет пять как нигде не видел. У меня осталось немного миндального. * Он стелет ему постель у себя на диване в гостиной. Рассудив, что даже будь незнакомец самым прекрасным андроидом в мире, пускать его в свою постель попахивает чем-то за гранью простой вежливости. Квартирка Сокджина здесь же, на втором этаже кофейни. Скромное жилище одиночки со спальней, небольшой ванной и гостинокухней — все необходимые удобства и даже временами бывает домашняя еда. По-крайней мере, есть где приютить внезапного гостя. – Я обычно сплю чутко, – зачем-то произносит Ким напоследок, когда знакомит Чонгука с обстановкой и расположением ванной комнаты. (Не без тяжкого вздоха с губ младшего, сообщая, что в душ тому пока нельзя.) То ли предупреждая, то ли уточняя. Хотя новознакомец выглядит совершенно безобидным, как будто уличный пёс, который только и мечтал о доме и хозяине. И Джину снова приходится незаметно хлопать себя по щеке ладонью, чтобы отогнать дурацкие ассоциации. Ну да, он в детстве хотел собаку. Но андроиды ведь не питомцы! Айщ! – В общем, – откашлявшись от всех глупостей, бариста взмахивает рукой и пятится к спальне, – доброй ночи, Чонгук. Чонгук же так и продолжает мяться у дивана, неловко перебирая пальцами по рукавам рубашки, а потом вдруг кланяется, впервые за вечер растягивая губы в неровном подобии улыбки, но с благодарным: – Спасибо, хён. За всё. – Да не за что, да, – Джин цепляется за эту улыбку. Неловкую, но естественную. И какую-то мимолётно знакомую. И на мгновение забывает, где он и куда вообще шёл, утыкаясь плечом в дверной косяк. А затем ещё быстрее спешит юркнуть в комнату с чрезмерно задорным: – Отдохни хорошенько. Ему самому просто необходимо как следует отоспаться. Чтобы мозги уже перестало клинить. Чонгук в соседней комнате шебуршит снимаемой одеждой, скрипит диваном и шелестит постельным бельём. Следом слышится негромкий вздох. И всё затихает. Они оба засыпают далеко не сразу. Джин какое-то время продолжает прислушиваться, впитывая осознанием ощущение того, что в его квартирке сегодня есть кто-то ещё. Отчего-то удивительно приятное, а вовсе не тревожное или неуютное. А Чонгук всё так же ловит дрожь от любого шороха, блика, отсвета. Вакуума внутри себя. И пытается рассмотреть в проступающих силуэтах незнакомого помещения воспоминания. Хоть что-то, чтобы не было так пусто. Хотя бы день накануне. Хотя бы свою фамилию.

∞

Перед тем, как толком проснуться на следующее утро, Джин ещё какое-то время лежит с закрытыми глазами, слушая мир. В раннерассветные часы его квартира звучит так же привычно, как и всегда — почти бесцветно и бесшумно. Почти пусто, но тем и комфортно. Уединённый островок вне сущего. Может и всё произошедшее было всего лишь сновидением? Игрой уставшего мозга, вывертом воображения. И не то, чтобы Сокджин хоть сколько-нибудь ощущал себя одиноким, скорее отрешённым. Однако сейчас, выбираясь из кровати и тихо выскальзывая в кухнегостиную, он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы всё оказалось попросту сном. Чонгук реален. Он спит на его диване, свернувшись под одеялом в тугой комок нервов и уткнувшись лбом в спинку. Одеяло натянуто до самого носа, но сзади сползло, открывая затылок и часть шеи с чётким изгибом позвонков. Без каких-либо шрамов, ожогов, изъянов. «Он всё ещё просто человек,»–бариста напоминает себе, покачивая головой, и тихо возвращается в спальню, переодеться и позже спуститься вниз. Пора открывать кофейню и приступать к работе. Автомат готовит кофе, Сокджин успевает обслужить несколько андроидов, но Чонгук так и не появляется. Впрочем. Может он решил остаться в квартирке. И сейчас обшаривает каждый её закуток. Бариста смешливо фыркает в ответ на собственные мысли и неосознанно запускает пальцы в мисочку с робустой, что всегда держит на стойке. Ему просто необходимо порой занять пальцы, перекатывая между ними чуть шероховатое зерно и собирая на кожу аромат. В квартирке и искать-то толком нечего. Там нет ничего ценного или компрометирующего. Какие-то вещи, которые когда-то приглянулись на барахолке, детали роботов, всё те же кофейные зёрна, хм. Вся его страсть — это кофе, выращиванием которого бариста увлёкся после окончания университета, да андроиды. Он весь буквально на поверхности. В отличие от неожиданного новознакомца, что в прямом смысле свалился неподалёку от его кофейни чёрт знает откуда. Сокджин покачивает головой и возвращается в реальность, «разбуженный» мелодично тяжёлым перезвоном керамического колокольчика над дверью. Новый гость проходит в помещение, заметно припадая на одну ногу, а бариста уже расплывается в улыбке, словно видит старого знакомого: – М1322.Я тебя заждался. Он дожидается, пока андроид подойдёт к стойке, и осматривает его с головы до ног, огибая стойку, чтобы взять инструменты. – Нужные детали уже готовы, теперь ты не будешь хромать, – голос Сокджина звучит ободряюще и дружелюбно, совсем как с человеком, который пришёл на приём к доктору. И Чонгук, что замирает в тени лестницы, с жадностью всматривается в происходящее в зале, растерянно наблюдая за этим чудаковатым мужчиной. Только белого халата не хватает. И воображение рисует сцены, где после каждого такого приёма, Ким Сокджин раздаёт своим клиентам конфеты. Тот натягивает латексные перчатки и склоняется над ногой андроида. Робот, закатав штанину выше колена, вытягивает и закидывает её соседний табурет. Вся нижняя часть ноги выглядит чужеродной, точно протез. Более утяжелённая и, похоже, не по размеру короткая в сравнении со второй ногой. Чонгук не выдерживает игру в прятки и всё же выходит, стараясь не мешать, но желая посмотреть поближе. Джин только кивает ему с коротким: «О, ты встал, Гук-а»,не отвлекаясь от работы. Он ловко отделяет ногу от суставов и у Чонгука лёгкий морозец пробегает по коже. Только вот у самого андроида ни единая мышца на лице не дёргается. Он так и сидит, покорно замерев, и даже выглядит расслабленным. Лишь взглядом без явной увлечённости наблюдая за происходящим. Желтоватая, словно бы загорелая, искусственно состаренная кожа с узором морщин, на жёстких волосах отметины седины — на вид как аджосси, что после рабочей смены заглянул в бар. Крепкие руки уронены вдоль тела; рабочая одежда запылена серым... Чонгук не сразу осознаёт, что таращится, спеша отвести взгляд от голубых глаз и светодиодной линии, что обрамляет чужое лицо. Он обходит стойку и замирает. А Сокджин краем глаза улавливает, как тонкие пальцы тянутся к мисочке с зёрнами, выбирая одно и отправляя за щёку. Чонгук даже не морщится, перекатывает его во рту и покусывает зубами, словно в неосознанности взял со стола простую конфету. Ну что ж. У каждого свои вкусы. Лишь бы ничего другого в рот не тянул по увлечённости. И вот же забавно, но с повязкой на голове, Чонгук выгляди как пациент клиники. А его тяга к зёрнам добавляет комичности моменту. Чья бы робокорова мычала! Бариста чуть усмехается, больше не отвлекаясь. Он закрепляет у коленного сустава необходимые детали, возвращает протез на место и проверяет работу шарниров не только в месте соединения, но и там, где нога сопрягается со стопой. А затем просит М1322 встать и проверить ногу. Андроид больше не хромает. Проходит по просьбе бариста по помещению в обе стороны сперва босиком, а затем в обуви. Джин ещё раз проверяет его ногу, присев перед клиентом попросту на корточки. А после с довольной улыбкой хлопает того по плечу, пожимая руку, как самому настоящему человеку. – Подожди, дам тебе с собой капсулу кофе. – Можно я? Он не то, чтобы успел позабыть про присутствие Чонгука, но тихий голос вынуждает на мгновение растеряться. Сокджин подходит к кофейному аппарату и оборачивается на своего невольного квартиранта: – Ты, что? Тот принимается жевать уголок нижней губы, глядя исподлобья, и кивает в сторону аппарата: – Можно я наполню капсулу кофе? – А ты умеешь? – Джин в общем-то не спорит, но и не отходит, только улыбается, с интересом изучая чужое сосредоточенное лицо. Чонгук осматривает аппарат, мнётся в неуверенности, но кивает, бормоча: – Кажется, да. Он берёт одну из пустых капсул, закрепляя ту на автомате, нажимает нужные кнопки и тянет за рычажок, комментируя свои действия. Больше для себя самого. А Сокджин только и делает, что кивает, скрывая улыбку, что цепляется за уголки губ. Но отдавать капсулу андроиду Чонгук не решается. И Джин прорисовывает улыбку ямочками на щёки, проливая смехом. – Может ты и андроидов чинить умеешь, а? – Не уверен. Когда солнце ненадолго застывает в зените, Джин берётся менять младшему повязку, сверху вниз мягко наблюдая за выражением его лица. Чонгук хмурится и снова кусает губу, скрещивая пальцы на коленях. И Сокджину то и дело приходится просить его не ёрзать на табурете. – Швы уже можно снять, – пальцы бариста на мгновение замирают, пока сам он пытается проговорить слова без слишком явного удивления. Рана не зажила полностью, но благодаря швам её края уже стянулись. И Джин не верит своим глазам, еле удерживая при себе желание провести по той прикосновением. Чонгук поднимает на него вопросительный взгляд, но так ничего и не говорит, только «угукая» и возвращаясь к изучению собственных пальцев и ногтей. А потом вдруг интересуется: – У того андроида не его нога. – У М1322… Да. Он пострадал во время одной из смен, я поставил ему протез. Смотрится, конечно, не идеально, но теперь ему будет гораздо лучше. – Но разве детали не должны заменять на подходящие? – Чонгук снова смотрит на Сокджина, чуть ощупывая только что наложенную повязку. А старший на пару секунд ныряет в рисунок прожилок на его радужке, пользуясь близостью. Ловит вниманием дрожание зрачков и естественный изгиб длинный ресниц. Слова сами охотно падают с губ: – У рабочих на местном заводе нет денег на подходящие детали для своих андроидов. Да и времени у них тоже нет, чтобы заниматься всей бумажной волокитой. К тому же, вряд ли кто-то легко и молча выдаст им новую ногу для пострадавшего андроида, – бариста мягко улыбается и перекатывается с пятки на носок, сцепляя руки за спиной, чтобы не было соблазна потрогать своего собеседника. Чонгук всматривается в него с такой жадностью и так увлечённо внимает каждому его слову, что Джин невольно ощущает жар на своих ушах и шее. – А вы?.. – Я просто помогаю, чем могу, – силясь согнать красноту хотя бы с шеи, Сокджин передёргивает плечами. – У меня есть детали. И я сделал из них протез. Опять же, ногу, подходящую по параметрам, просто так не закажешь, а дожидаться, пока её изготовят незаконно, слишком долго и так же дорого… – Изготовят незаконно? На молодом лице мелькает тень непонимания и беспокойства. И Джин, для которого нелегальное изготовление нужных деталей никогда не казалось чем-то ужасным, вдруг ощущает волну стыда. Даже не столько за себя. Ну вот же блинский. – Не бери в голову, малыш, – тихо вздохнув, бариста посмеивается и всё же позволяет себе слабость, поправляя чужую чёлку над повязкой пальцами, чтобы осязать мягкость прядей. – Тебе сейчас нужно вспоминать, а не занимать место ненужной информацией. – Но вы делаете это даже бесплатно? И помогаете мне, – Чонгук пальцами сжимает свои колени, словно бы борется со всё ещё непонятными ему чувствами. – Говорю же, просто не бери в голову, – мягко повторяет бариста. – Это не какое-то геройство, я делаю это, потому что мне интересно и не в тягость. Взамен, каждый расплачивается по своим возможностям. Лучше давай закажем еды.

∞

Джин медленно разлепляет глаза, чувствуя как солнечные лучи, что скопились по ту сторону незанавешенного окна, греют ему шею. И собирается было потянуться, но сладостный стон слишком быстро превращается в прерывистое кряхтение, застревая у него в глотке и вынуждая закашляться. Сокджин рефлекторно съёживается и порывается накрыться одеялом с головой, но всё же находит в себе силы дотянуть одеяло только до подбородка. – Я вспомнил, как готовить омлет, хён, – на лице Чонгука сияет настолько радостная улыбка, что только это останавливает Джина от того, чтобы не выматериться. Не то, чтобы он в принципе был сквернословом, но что ещё прикажете делать, когда в твоей комнате с утра пораньше на полу восседают без дня незнакомцы, которым приспичило смотреть как ты спишь?? И где его хвалёная чуткость? Очевидно там же, где и желание вспылить. Что рассеивается так же быстро, как и возникло, стоит только сморгнуть сонную пелену и рассмотреть Чонгука внимательнее. Джин разве что руку не протягивает, чтобы одобрительно потрепать того по голове. Ну что за чудак. И, похоже, действительно рад тому факту, что вспомнил хоть что-то, пусть и такую глупость. – Чудесно, – Джин тянет в улыбке сухие спросонья губы и тут же спешит прочистить горло, из которого вырывается незнакомый низкий и хриплый голос. Чонгук кивает и пружинисто поднимается с корточек, спеша на кухню. Бариста всё же потягивается, но процедура получается уже не такой сладкой. Поэтому он просто выбирается из постели и шлёпает следом. – Это… Джин не может сдержать удивления, вопросительно хлопая глазами. – Ну да. Это просто жаренный рис с яйцом. У вас не было нормального молока, – Чонгук издаёт неловкий смешок и вот этот звук — ещё более удивительное, чем само начало утра. На столе перед ними тарелка, наполненная жаренным рисом в количестве разве что одиночной порции. Ну или скромно на половину. Но запах. Живот тут же сводит голодной судорогой и Джин спешит прижать к нему ладонь в попытке заткнуть. – По правде сказать, я нашёл только рис и одно яйцо. Но зато в вашем шкафу полно разных специй. – Мне давно пора пополнить запасы,.. – Сокджин ощущает, как кончики его ушей начинает припекать от стыда, и только сейчас в полной мере осознаёт, что Чонгук рядом с ним в одних штанах. Доброе утро, мистер Ким. Идеал во плоти в вашей квартирке. Видимо, квартирант был так захвачен мыслью об омлете, что его хватило только на джинсы. Ну хоть за это спасибо! Жар разрастается по обеим ушным раковинам и стекает к шее. Джин от неловкости принимается стучать себя кулаком по грудине, проталкивая воздух в лёгкие, и на пятках спешно разворачивается в сторону ванной. Ему просто необходимо сунуть растрёпанную голову под кран с ледяной водой, иначе уши вот-вот начнут дымиться. Какие странные ощущения. – Ты можешь его съесть! – хозяин квартирки спешит захлопнуть за собой дверь помещения и даже щёлкает замком, чего раньше никогда в этом доме не делал. Но прежде чем изнутри доносится шум льющейся воды, оттуда звучит громкое и умоляющее: – И, во славу святой робототехники, перестань обращаться ко мне так вежливо! * Когда Джин выходит из ванной, на Чонгуке уже вновь надета его рубашка, рукава которой подтянуты до локтей. Риса с яйцом и след простыл, тарелка вымыта. И даже постель убрана. А сам гость замер на диване, словно погрузившись в медитацию. Что за милый мальчик. Сколько ему, кстати лет, и может стоит перестать думать в таком тоне, будто самому под пятьдесят, а не какая-то четверть века… – Иди-ка за стол, поменяю тебе повязку, – подзывает Сокджин. И честно, бариста вовсе не хочется отвлекать Чонгука. Вместо этого тянет тихонько замереть в стороне, наблюдая за этим странным парнем, чьи глаза синеют морозным вечерним небом, а узор по радужке, точно корочка льда. Однако Чонгук подрывается в момент и пересаживается за стол, в открытую наблюдая за приютившим его хозяином квартирки. У Джина от этого мурашки по спине, но он предпочитает их игнорировать, осторожно снимая бинты. И тут же неровно вздыхает. Волосы под повязкой ещё больше свалялись, но края раны совсем стянулись, лишь алея тонкой полоской аккуратного шрама. Совершенно натурального шрама, которых не бывает на искусственно созданной коже андроидов, если с раной поработали лазером. «Незалеченные» травмы всегда оставляют после себя некрасивые рубцы, но подобное и вовсе редкость, если хозяева относятся к своим андроидам должным образом. А тут… Джин прокашливается и трепетно касается следа шрама под чужими волосами, ощупывая его и чувствуя под подушечками пальцев тёплую нежность кожи. – Что там? – сегодня Чонгук старается не шевелиться и, кажется, дышит через раз, бросая взгляд вверх исподлобья. Точно бы перенял состояние старшего. Бариста понимает, что и сам почти не дышит, поспешно отдёргивая руку и снова прочищая горло: – Всё прекрасно, на тебе удивительно быстро всё заживает, ты знал? – Не помню,.. – Чонгук слегка поджимает губы, а потом вдруг задирает на себе рубашку, открывая Джину вид на пресс и грудную клетку. И гематому, что с вечера их встречи стала гораздо светлее, хоть и не рассосалась полностью. – Ну вот, синяки ещё не зажили, – как будто бы желая оспорить слова старшего (или свои тревоги), Чонгук поводит плечами и улыбается слегка неловко. – Но рёбра-то были целы? – Джин не даёт младшему возможности сразу же опустить рубашку. Он озабоченно ощупывает гематому, а сам отмахивается от мысли, что делает это только потому, что хочет потрогать этого странного новознакомца. Во имя науки! И безопасности. Он точно помнит, что и тем вечером, и вчера, при проверке, всё было в норме. Однако. – Просто синяк, – спокойно отмахивается Чонгук и одёргивает рубашку, добавляя тише, – но я всё равно больше ничего не вспомнил. – Это пока. Ты уже вспомнил про омлет, а это совсем не мелочи, – Джин ободряюще подмигивает, подозревая, что картинка выходит слишком нелепая, и мягко хлопает младшего по плечу. – Мне пора открывать кофейню, а ты можешь помыться («раз уж всё на тебе уже зажило, кхм») и, если хочешь, спускайся. Попозже достанем для тебя молока и яиц. * «. . . Завтра пройдёт панихида. Центр исследований при КИПТ рассчитывает принять множество людей, которые придут проститься со столь великим человеком. Так же мы ожидаем, что с хозяевами будут присутствовать и андроиды. Чон Джисок был по истине великим человеком, гением, создателем. Вся страна скорбит об этой потере. И даже несмотря на то, что его гений и его дело продолжают процветать и воплощаться, эта потеря слишком невосполнима. . .» Голос телевизионного диктора льётся плавно и обволакивающе, а нотки скорби и грусти пронизывают каждую мышцу более чем осязаемо. В кофейне всего парочка андроидов, что замерли со своими напитками у столиков. Но даже их фигуры - словно бы съёжившиеся, впитывающие каждое слово всем телом и уронившие головы - выражают это всепоглощающее чувство скорби. Имя создателя втравлено им в подкорку на уровне кодировки. Но Джин всё равно уверен: это не отклик программы, а проявление эмоций. И сейчас, в сложившейся ситуации, такая мысль не звучит безумием. Он сам нервно сцепляет пальцы, глядя в изогнутый дугой экран, что закреплён за стойкой под потолком, и поджимает губы. Горькая волна тоски прокатывается по горлу вниз, до самого живота. Бариста не знал Чон Джисока лично, но более чем ярко ощущал родство с этим человеком, что и подарил миру андроидов такими, какими они являются на данный момент. И, как и весь этот мир, ждал новых прорывов. Мир так и не дождался. Несколько дней назад Чон Джисок погиб. Сокджин сдержанно шмыгает носом и отвлекается от экрана. Но слёзы, что не успели проступить, в момент пересыхают на глазах, а по телу проходится дрожь удивлённого недоиспуга. По ту сторону стойки внезапно обнаруживается Чонгук. Вновь появившись совершенно бесшумно и застав Джина врасплох. Конечно, это можно списать на то, что бариста был захвачен новостью! Но мужчина отмахивается и в изумлении отвлекается на другое: взгляд младшего тоже устремлён на экран, а синие глаза наполняются бирюзоватым свечением. Точно сквозь толщу воды. – Ты плачешь? – В удивлении, Джин напрочь забывает, что какую-то минуту назад сам чуть не расплакался прямо на рабочем месте. И, оперевшись на стойку, подаётся ближе, вглядываясь в красивое бледное лицо. Чонгук смаргивает, будто переключается, смахивает со щеки щекочущую кожу каплю и в недоумении смотрит на баристу: – Не знаю. Он точно бы и сам этого не заметил. Ну вот, походу, теперь это его любимая фраза. «. . . так же в тот день, как сообщалось полицией, вместе с господином Чон Джисоком погибли и двое его помощников, которые всегда были рядом даже после того, как мастер отошёл от дел и отдал себя уединённой жизни. . .» – продолжает вещать диктор, но оба уже отвлеклись от экрана. Чонгук отводит взгляд и подушечками пальцев растирает веки, а Джин закусывает губу. Чувствительный парень оказался. О себе так ещё ничего и не вспомнил, зато уже переживает за других. Бариста в задумчивости оглядывается на экран, на котором уже сменяются новости и рассеивается изображение мужчины в возрасте. Чёрная оправа круглых очков, по ту сторону которых тяжёлые, сосредоточенные глаза такого редкого оттенка морёного дуба. Немного крупный для его острого лица нос. И тонкие губы, чьи уголки всегда поджаты и опущены вниз в напряжённой задумчивости. Джин никогда не видел, как учёный улыбается. Погружённый в работу и свои мысли, всегда находящийся в состоянии готовности и занятой. Молчаливый и скрытный. Чон Джисок отошёл от дел и около семи лет назад совершенно пропал из общественной жизни. Джин тогда как раз школу окончил. Мир не забыл о нём, но как будто решил проявить уважение, оставив человека наедине с собственной реальностью. Пока несколько дней назад не сотрясся от шокирующей новости: Чон Джисок и ещё несколько его подчинённых погибли при взрыве в личной резиденции учёного. Никаких подробностей. Только подозрения, что произошёл несчастный случай. – Можно мне это? – голос Чонгука возвращает Сокджина из мыслей обратно в кофейню. Младший неосознанно кусает ноготь большого пальца, головой кивая на мисочку с зёрнами. И Джин только утвердительно качает головой, бормоча: – В любой момент. А сам думает о том, что у Чонгука слишком идеальные ногти для такой привычки. Стоп. It! * – Я хочу пойти на панихиду, – Чонгук провожает взглядом выходящего из кофейни позднего клиента и поворачивается к бариста. День проходит удивительно спокойно. И если обычно это вызывает в Джине куда больше тревоги, чем привычно напряжённая обстановка, то сегодня он даже рад такому стечению обстоятельств. Его новый знакомый может быть не готов к подобному. Но вот он сам всё ещё не готов к спонтанности самого новознакомца. С утреннего выпуска новостей минуло больше десяти часов. Чонгук вызвался помогать: подавал кофе, протирал пол и мыл капсулы. Бариста даже показал ему, как варить кофе и позволил снова встать за аппарат, отметив, что младший всё прекрасно схватывает. Тот, правда, умудрился сдавить пластиковый темпер до трещины. Джин мысленно поставил пометку, давать Чонгуку только металлические предметы. И следить, чтобы он не налегал на зёрна. Вот уж любитель оказался. И сейчас, закидывая полотенце на плечо, чуть улыбается ему: – Дай-ка угадаю: ты не знаешь, почему? Чонгук кивает и забавно морщит нос. Он действительно не знает, но мысль зреет в нём весь день, к вечеру вспыхивая зудом. А вместе в ней внутри разрастается боль. Однако, эта боль не имеет ничего общего с ушибленными рёбрами или головой, которая теперь только почёсывается в месте шрама. Она заполняет его пустотой и тоской, ощущением чего-то утерянного. Воспоминаний? От вида растерянности на чужом лице, у Сокджина внутри всё так и поджимается. Он и сам грустит, неожиданно сильно, но не видит смысла в посещении подобного мероприятия. Это ведь ничего не изменит. Впрочем: – Ну хорошо, – бариста улыбается мягче и хлопает Чонгука по плечу. Отчего-то неуклюже вдруг, но крепко так, от души. Вызывая резкое «ох» и пугаясь этого. Да только тот берёт и хлопает его в ответ, а затем и по ягодице добавляет шлепок. После спеша скрыться в кухне с неловким, но дрожащим от смеха: – Прости, хён, я сам не знаю, что это было. Знает он всё, блин! Ещё как знает! Сокджин только вздыхает и потирает ушибленное место — похоже, кто-то тоже не особо умеет выражать эмоции. Уж лучше бы проплакался, ай. * – Думаешь, он настолько идиот, что явится на панихиду? – Минджи фыркает иронично, но его взгляд по толпе скользит внимательно. – А по-твоему он был похож на гения? – Хан только хмыкает. Народу в КИПТ собралось прилично. Кто-то притащил и своих андроидов, для которых выделили отдельную зону и теперь эти куклы столпились там, будто манекены на складе магазина. Все как один безмозгло таращась в одну точку: на мерцающий экран с фотографией почившего учёного. Хан от вида этой фотографии скрипит зубами и спешит отвести взгляд — упрямый кретин Чон Джисок уже мёртв, но раздражать так и не перестал. – Хан, Хан, гляди, – приятель вдруг принимается пихать того локтем под рёбра, указывая куда-то в гущу движущегося от входа потока приходящих. – Ну ничего себе. Хан и сам на мгновение теряется, выцепляя среди людей того самого «не гения». Да ещё и в компании какого-то чудика. – Что мы делать-то будем. Брать его? – Ты, похоже, ещё больший идиот, чем он, – мужчина обдаёт напарника ледяным сарказмом и качает головой. – Мы совершенно не знаем, в каком он сейчас состоянии. И то, что после случившегося объект пропал с радаров, говорит лишь о том, что он уничтожил свой чип. Каким бы дураком этот Чон Чонгук ни был, Хан сомневается, что он осмелился бы явиться на панихиду по собственной воле или в здравом уме. А в том, что это именно Чон Чонгук, у него — Хана — сомнений не было. Единственный и неповторимый, чтоб его. – Мы даже не знаем, сохранилось ли в его мозгах хоть что-то... Конечно же Джин не смог отпустить Чонгука в одиночку. Конечно же ему пришлось закрыть кофейню и впервые за долгие годы наплевать на обязанности. Которые он сам на себя возложил, ага. И отправиться туда, куда сам он ни в жизни бы идти не решился. Собравшихся оказывается даже больше, чем бариста предполагал. Зона для андроидов заполнена, а многим пришедшим людям не хватило сидячих мест. Да и ладно. Сокджин не рвётся в первые ряды. Его паранойя вдруг просыпается и принимается ворочаться щекотным комком под солнечным сплетением. Ведь люди обычно не обнаруживаются в переулках с разбитой головой просто так. И Чонгука, по всему, следовало бы никуда не пускать и не водить. Но тот с самого утра будто поник и послушно делал всё то, что говорил ему Джин: – Надень эту рубашку, у нее рукава подлиннее. – Ага. – И очки тёмные надень. – Ага. – И не отходи от меня. – Ага. Ну что за ребёнок, блин. Сокджин только головой на каждое «ага» тряс, поправляя на находящемся в прострации Чонгуке свою чёрную рубашку и свои же очки. А потом ещё и причёсывая. Брюки Сокджиновы на Чонгука не налезли. Пришлось всё в тех же джинсах. И старший мысленно пометил, что надо раздобыть парню шмотки. Только вот погодите. С каких это пор он в хёны записался?! Этот пацан сам не знает, откуда вообще свалился на его голову, а он возится с ним как наседка. Ты сам же остановился и бросился помогать, Ким Сокджин. – Стой. – Джин перехватывает, собравшегося было толкаться ближе к середине, Чонгука за запястье и удерживает рядом с собой. Он силится рассмотреть сквозь тёмные линзы очков глаза младшего и напоминает: – Наш уговор. Ты держишься рядом. – Помню. Просто я,.. – тот замирает, сводя брови к переносице, и упрямо поджимает губы. Однако сдаётся, кивая, и покорно переводит взгляд на экран над сценой. И вот странность, но в этот момент Чонгук вдруг делается словно бы старше. Как-то острее и внушительнее. Но Джин чувствует, что всё дело всего лишь в одежде. И даже не в атмосфере, царящей вокруг. Ведь они оба словно за гранью. И эта грань четка и осязаема. Сокджину только и остаётся снова качнуть головой, бесшумно вздыхая. Ким коротко бросает взгляд на фигуру на постаменте перед залом. Переводит на экран, где вновь мелькает фотография учёного, а затем сменяется на какие-то кадры из прошлого, где мужчина чуть моложе и увлечённо занят созданием чертежей, разработками или испытаниями андроидов. И, если честно, речь бариста улавливает и вовсе вполуха. Всё больше поглядывая в сторону зоны для андроидов. Или на Чонгука, что ни на мгновение не отводит взгляда от экрана. Джин не уверен, слушает ли тот панихиду — его глаза за стёклами очков еле уловимо двигаются, а веки подрагивают, словно бы стараясь запечатлеть по радужке каждый кадр. Даже моргают куда реже обычного. Но в какой-то момент Сокджин вновь замечает слезу, что соскальзывает по щеке, тут же стёртая костяшками пальцев. Чонгук морщится от собственной неясной ему слабости. Поднимает руку и потирает место повыше лба, где не так давно была рассечена кожа. Но затем проводит пальцами по волосам и замирает кончиками на ямке, пониже затылка, вжимая те в пряди и кожу, точно бы пытаясь отогнать ноющую боль. Однако, толчок в плечо вынуждает уронить руку и рассеянно сморгнуть. Джин тоже смаргивает, только сейчас осознавая, что и вовсе отключился от происходящего вокруг, впитывая каждое движение своего спутника. И озирается. – Прошу прощения, – какой-то мужчина на время останавливается рядом с ними и виновато кланяется, выдыхая через плотную ткань маски. – Здесь слишком многолюдно, извините ещё раз. Незнакомец ненадолго задерживает взгляд на Джине. А затем легко улыбается глазами, произнося с толикой грусти: – Но это лишь ещё раз доказывает величие Чон Джисока. – Вы правы, – бариста бормочет из вежливости и складывает губы в улыбке, ответно склоняя голову. Чонгук только рассеянно кивает, но ответить ничего не успевает — незнакомца уже и след простыл. Ему остаётся повернуться к Сокджину, кусая нижнюю губу: – Я хочу уйти. – Мы знакомы всего пару дней, а ты уже так много всего хочешь, – Джин старается отшутиться, чтобы разрядить момент, дополняя слова улыбкой. Но тут же спешит увлечь Чонгука прочь, касанием ладони к спине. – Думаю, мы можем взять молока и бананов и сделать своё банановое молоко. – Ким Сокджин. 26 лет. Бариста в каком-то захудалом районе. Никаких связей с Чон Джисоком не имеет, – Минджи стягивает с лица душную маску и скользит пальцами по экрану своего небольшого планшета, вчитываясь в раздобытую информацию о всклокоченном парне. А потом добавляет: – Есть только вот... Четыре года назад он был одним из тех, кто получил грант от его имени. Но не думаю, что сам профессор Чон принимал в этом хоть какое-то участие. Хан только дёргает уголками губ, щуря глаза на продвигающуюся к выходу через толпу парочку. Напарник прослеживает за направлением его взгляда: – Похоже, что в голове у мелкого полная пустота. Он слишком спокоен. Думаешь, они столкнулись случайно? – Ты шутишь, ха? Я не верю в совпадения. Что-то здесь есть. И пока не поймём что, мы не будем сообщать шефу, что нашли пацана. * Больше всего ему нравился кабинет. Там почти всегда было тихо и уединённо. Пахло приятно — бумагой, древесиной и немного табаком. И было так много книг. С одной из которых всегда можно свернуться в кресле незаметно для всех, кроме одного человека. А ещё ему нравилось рассматривать чертежи и зарисовки, которые постоянно покрывали стол вперемешку со всяческими записями. Всё это было сделано знакомым почерком и в знакомом ему стиле, именно традиционным способом: ручками, карандашами, маркерами… Не с помощью гаджетов. На планшет это всё переносилось уже позже. И Чонгук всегда мог раздобыть карандаш и создать что-нибудь своё. Сперва стараясь подражать, а после — обретя свой собственный стиль и помогая идеями. Сегодня карандаш никак не находится. И свет на столе не хочет включаться. В кабинете пахнет жжёной бумагой и пластиком, который плавится легко, будто воск. И всё к чему Чонгук прикасается, падает или рассыпается на осколки. Чертежи покрывают пол россыпью прогорелых листов, что по краям обглодал огонь Он же выгрыз дыры в линиях и изображениях, деформируя и неумолимо портя. Но, несмотря на пламя, свет меркнет, а звуки становятся лишь громче. Треск деревянной мебели, грохот падающих стеллажей и звон рассыпающегося стекла. А сквозь всё — визг тормозов и хрип покорёженного металла. Воздух заполняется дымом, давит на грудную клетку, не давая толком вдохнуть. Чонгук силится хоть что-то рассмотреть, но перед глазами лишь покрытый чёрным холст, как будто ему на голову накинули тряпичный мешок. Чонгук распахивает губы, втягивает обрывки воздуха и разлепляет веки. Первые секунды слепо глядя на потолок, чья белёсая поверхность впитывает в себя постепенно разгорающийся свет раннего утра. Это был сон. Но Чонгуку до сих пор мерещится, что сон — всё остальное. А он просто и привычно задремал в кресле кабинета с книгой. Мир за границей улочки, на которой находится кофейня, кажется ему совершенно незнакомым. Слишком разросшимся, насквозь стеклянным и геометричным. Чуждым, даже сквозь туман амнезии. Однако. Куда важнее другое. Чей же это кабинет?.. Сокджин ещё спит. И Чонгук опускается на корточки рядом с его кроватью, с любопытством изучая чужое лицо. Сокджин очень красивый. И эта его красота особенно контрастно выделяется на фоне чудаковатого костюма и его постоянно вьющихся от влажности волос. И спит он крепко, несмотря на слова, которые сказал в первый день их знакомства. Чонгуку даже не приходится быть аккуратным. Он упирается локтями к свои колени и подпирает щёки ладонями, скользя взглядом по бледному лицу с почти прозрачным румянцем на щеках. По тонкой коже век с голубоватым узором сосудов, под которой изредка двигаются глазные яблоки. По полным губам, что Джин во сне чуть приоткрывает. А затем — по пальцам, сжимающим прижатую к груди подушку. Этот человек совершенно не похож на того, другого, с экранов телевизоров. Чонгук о них обоих ничего не знает, кажется… Но это незнание скребётся внутри него упрямым желанием ухватить ускользающие образы. Он ведь не случайно оказался именно рядом с кофейней Джина? Такое не бывает просто так? И почему-то ему так спокойно и безопасно здесь — в этой небольшой квартирке, больше похожей на мастерскую учёного. Он не знает! Как не знает и то, почему его глаза отличаются от Сокджиновых. От любых других, кроме глаз андроидов. Хён сказал, что всё вернётся со временем, но долго ли ему вспоминать лишь рецепты блюд. Прокля-атье! Чонгук треплет свои волосы, пальцами задевая тонкую линию шрама. Или тот был чуть левее? Он в раздражении сжимает зубы и вновь возвращается взглядом к Сокджину, чьё умиротворение сна на лице загадочно успокаивает пульсирующую бурю в груди. Должно быть. Это не очень нормально, наблюдать за спящим человеком, что так благородно тебя приютил, не требуя взамен ничего. Но Чонгук не может отказать себе в этой блажи. Он впитывает чужую мимику, ловит звук ровного дыхания и старается подстроиться под него, словно нечто вынуждает его копировать. А волосы у Джина мягкие? И почему они всегда так беспорядочно вьются, в отличие от собственных? А пальцы и вовсе самые необычные. И не то чтобы Чонгук знает много пальцев, сейчас не зная ничего даже о себе, но это просто есть, в глубине. Как и то, что в мире существуют андроиды, столь похожие на людей. И кофе. И доброта Ким Сокджина. Сокджин опять забыл задернуть дурацкие шторы, и солнце тычется тёплыми лучами ему в щёку, будя заместо будильника. Мужчина разлепляет ресницы, трёт веки пальцами, втягивая в себя аппетитный аромат. И садится прежде, чем открывает глаза. Сегодня Чонгук не пришёл смотреть как он спит? И Джин не знает точно, чего в этом больше — облегчения или разочарования. Но не придаёт значения, выбираясь из кровати и выходя в кухню. На сей раз омлет выглядит так, как надо. Чонгук даже украсил порции забавными мордочками зайцев из кетчупа, воткнув вместо носа шарики чёрного перца. – Ты гляди-ка, получилось, – Сокджин тянет губы в улыбке, укладывая на стул подушку, которую до сих пор сжимал в руках, и усаживается сверху. После чего поднимает взгляд на Чонгука и запоздало возмущенно выдыхает: – Эй, с чего это ты напялил мой свитер? На младшем его безразмерно растянутая чёрная кофта с потёртым воротником. Слишком мягкая и уютная, чтобы избавиться. И не то, чтобы Джин его — свитер — особенно часто носил, но. Когда это он разрешал шариться в своих вещах? – У тебя все вещи слишком узкие в груди, хён, – наглец и бровью не ведёт, улыбаясь широко и невозмутимо, (от чего сам Сокджин предательски и постыдно думает, что за эту улыбку готов простить всё на свете) и устраивается напротив, берясь за вилку. – А этот свитер достаточно широкий. Да и пахнет тобой, а не кондиционером для белья. – И как же я пахну? – Бариста бухтит и упирается взглядом в свою порцию, принимаясь ковырять омлет вилкой и чувствуя, как уши начинает припекать. – Ты пахнешь своей кофейней, хён, – у Чонгука улыбка даже в голосе, а тонкие пальцы умильно тонут в ширине рукава. Но Джин поклясться готов, что сквозь всю эту милоту и веселье пробивается нечто лукавое и колкое. Тем более, когда младший вот так щурит глаза в довольной усмешке: – Горьким шоколадом и кедром… И чем-то таким приятным, но я не могу понять чем. Ягодами, кажется. – Ну хоть не бананами и молоком, – Джин продолжает ворчать, спеша занять рот омлетом, а румянец постыдно перебирается на шею под мимолётное в голове: «Это вообще как понимать? Как что-то хорошее или мне надо мыться почаще?» – Мне нравится этот запах, хён. Он приятный. И будто знакомый, – Чонгук выдыхает, словно читая его мысли. А затем с аппетитом накидываясь на омлет. «Нравится он ему… Да что ж это такое?? Приди в себя, Ким Сокджин!»–бариста начинает жевать ещё более тщательно.Чуть было не издавая стон удовольствия, когда по языку распространяется пряный вкус приправ и яичная мягкость риса с овощами. И с сожалением думает, что умудрился слишком легко упустить момент, когда в его одинокую и комфортную жизнь успел проникнуть кто-то настолько далёкий от понятных ему андроидов. * Для Чонгука время тянется слишком медленно и тягуче. И ему начинает казаться, что кроме рецепта этого чёртового омлета, он больше ничего и не вспомнит. Он наблюдает за Джином, который ведёт себя с каждым заходящим андроидом так, словно это люди. Даже беседы с ними завязывает. И младшему чудится, что это обычное кафе. Иногда такие мысли проскальзывают по его спине мурашками чего-то отдалённо знакомого. Настолько отдалённо, словно происходило в какой-то другой жизни. Кафе, разговоры, повседневность. Нечто, чем он жил раньше? И может быть он стал просто жертвой каких-то воришек... Район-то тут вполне подходящий. Такой, словно жизнь в нём застыла на многие годы. Словно бы весь мир просто забыл об этом месте. Совершенно не подходящий яркому темпераменту хозяина кофейни, что каким-то образом затесался среди россыпей мусора, грязных граффити на облупленных стенах и контингента, от которого хочется держаться за километр. – Тебе не страшно здесь жить? – в один из вечеров, не выдержав, Чонгук бросает на Сокджина взгляд через стойку. На улице протяжно завывает сигнализация и раздаются хлопки петард. Вечеринка в самом разгаре, но младший не представляет, что празднуют. Чего уж там, он не представляет даже того, почему эти самые хлопки отдаются дрожью в мышцах. Неужели он такой трус? – А должно быть? – бариста улыбается беззаботно, наполняя капсулы на вынос кофе, и смотрит на Чонгука слегка недоумённо, тут же шутливо добавляя, – тебе здесь страшно? Тот вспыхивает и в момент подбирается всем телом, распрямляя плечи (и вот же блин, приглянулся ему этот свитер, ай): – Ничего подобного. Просто ты такой… Такой, не здешний. – Я вырос в подобном районе, – улыбка Сокджина делается шире. Он отставляет капсулу и наклоняет голову к плечу. – Для меня всё привычно. А вот ты — удивительно противоречивый. Лицом и сознанием будто совсем подросток, а ниже, – бариста обводит ладонями силуэт младшего сверху вниз, замирая на уровне его плеч, и укладывает руки на стойку, – ну, в смысле, ты выглядишь очень крепким. Кмх, да. Язык внезапно начинает заплетаться от неловкости и Джин давит смешок в кулаке. Может пора бы скачать какой-нибудь справочник по общению с живыми людьми для чайников. Или чаще молчать. – По-твоему, я слишком тепличный? – Чонгук дёргает бровью и мрачно морщится. – Нет, ну. Цветочком я бы тебя не назвал. Цветочек здесь скорее я. А вот ты, – бариста в задумчивости потирает подбородок, делая вид, что не видит как Чонгук принимается жевать нижнюю губу и упирается языком в щёку изнутри, – декоративный кролик. – Кролик? – младший коротко округляет глаза, тут же хмурясь, но Джин повторяет: – Декоративный. Знаешь этих милых созданий, которые способны разнести твою квартиру и пожрать все запасы? Ну эй-эй! Ты бы хоть на кухне после себя прибирался. А то совсем расслабился... Бариста и глазом моргнуть не успевает, а Чонгук уже сигает через стойку и принимается гоняться за ним по пустой сейчас кофейне. – И резвый как кролик, – дыхание сбивается от смеха, но Джин умудряется уворачиваться от загребущих рук. – А ну не ешь цветочек, он горький. Пока вдруг не замирает как вкопанный на входе, сгибаясь в поклоне. Чонгук тормозит так же резко, но всё же налетает на старшего и слегка пихает того в плечо. Пыхтя и с любопытством изучая неожиданных гостей. А посмотреть, в общем-то, есть на что. Представшая на пороге кофейни девочка-подросток невольно пятится от них двоих. А её спутник — облачённый в ливрею андроид, — напротив, выступает вперёд. Словно бы загораживая свою хозяйку. – Давно не виделись, Рейчел, – Сокджин отдыхивается от бега с приветливой улыбкой девочке и протягивает адроиду руку для пожатия. – Антон. Чонгук же отступает в сторону, взглядом провожая странных гостей до стойки. Рейчел в своём кремовом платье выглядит слишком неуместно в этом мрачном районе. Её гладкие чёрные волосы закреплены на затылке атласным бантом. Да и само платье, как и туфли, определённо дорогое и без единой складки или пылинки. В ухоженных холёных пальцах небольшая сумочка, а красивые губы покрыты глянцевым блеском. Под стать — её андроид облачён в костюм дворецкого, с безупречной выправкой и ростом даже выше Джина. Волосы педантично зачёсаны, а над верхней губой - тонкие аккуратные усы. Всё как по лекалу. Чонгук никогда бы и не подумал увидеть нечто такое здесь и сейчас, и потому смотрит во все глаза, топчась тенью. Девочка, кажется, тоже не ожидала ответной встречи. И смотрит хоть и не столь открыто, но с явным любопытством. Джин же совершенно спокойно приглашает не гостью, но её «дворецкого» пройти к стойке и сесть на табурет. А затем отходит за всем необходимым, бросая: – Гук, дай гостье холодный чай. Младший кивает и быстрым шагом пересекает помещение, шмыгая за стойку. Он достаёт бутылку с напитком, открывая для посетительницы крышку, а сам косится через плечо, жадно наблюдая. Джин осматривает андроида, чья кожа кажется слегка пергаментной, словно выцвела со временем, а глаза будто угасли, став из голубых сероватыми. Обходит того со спины и кладёт ладонь на затылок, наклоняя голову вперёд. – Дедушка говорил, что разрешение следует обновлять каждые пять лет. Рейчел произносит тихо, вежливо обращаясь к Сокджину. И Чонгук даже не сразу осознаёт её голос, хлопая глазами, пока ставит перед ней бутылку. – Он говорил, что ты всё сделаешь. – Да-да, – бариста только уголки губ тянет в улыбке и пальцами вдавливает участок кожи у андроида пониже затылка, беззвучно открывая паз. Затем берёт датчик и подносит к углублению, быстрыми движениями пальцев вводя нужные коды. Голубоватое свечение отсверкивает по его щекам и бликами вспыхивает по радужке, делая лицо более заострённым и сосредоточенным, обрисовывая губы и цепляясь в уголках глаз за ресницы. А у Чонгука в голове мелькают мутные образы. Он уже видел нечто подобное. Эта сосредоточенность, эти голубоватые всполохи. Эта увлечённость своим делом. Он словно в прострации медленно моргает, ловя слухом: – Чонгук-ки, сделай мне капсулу для инъекции с двойной дозой. Сморгнув, младший рассеянно кивает и растормошёно спешит выполнить просьбу, ощущая, как это мягкое обращение отзывается под грудью дрожью. Несколько минут и он вкладывает в протянутую руку баристы приспособление со шприцем. Андроид на стуле уже распрямился и серость его радужки сменилась на яркое голубое свечение. Это же свечение обрисовало чёткой линией нижнюю челюсть от одной мочки уха к другой. Стекая по мышцам шеи спереди и покрыв цветом ногтевые пластины. Чонгук неосознанно касается своего затылка, потирая пряди и кожу под ними, а после опускает взгляд, из-под чёлки рассматривая пальцы и ногти. Но прячет руки за спину, произнося почти по слогам: – Вы знакомы? – С Рейчел? – Джин даже не отвлекается, вводя андроиду инъекцию в область шеи. – Очень поверхностно. – Он знал моего дедушку. И помогал ему с Антоном, – Рейчел отвечает за баристу, всё с тем же любопытством глядя на Чонгука поверх бутылки. Чем вызывает у него желание спрятаться или хотя бы отвести взгляд. Но с губ всё равно срывается: – Вы не выглядите так, будто не можете поехать в любой салон в городе. – Ты что же, сомневаешься в моих умениях, – на сей раз голос подаёт Джин, но нотки в нём звучат не обиженные, а ироничные. Но Рейчел спешит возмутиться за него: – Господин Сокджин прекрасно справляется со своим делом. – В салоне Антона попросту заберут и заменят на современную модель, – Сокджин приглаживает замершему истуканом андроиду волосы, после чего хлопает того по плечу, словно бы оживляя. Не-человек смаргивает, переставая быть похожим на манекен, и вежливо улыбается, поднимаясь и кланяясь: – Благодарю вас, господин Ким. В его движениях уловима лёгкая тряска, а частота морганий, изредко, но сбивается. Точно бы робот старается сморгнуть ресничку. – Но, можно же… – Нельзя. В лицензионных салонах Сеула и других городов не обновляют разрешения на таких устаревших моделях. – Разрешение на что? – Чонгук честно не понимает, глядя на всю троицу растерянно и взволнованно. – На жизнь, – Джин попросту дёргает плечами, но ловя выражение лица Чонгука, терпеливо поясняет. – Теперь андроиды должны каждые пять лет проходить диагностику. Если хозяева отказываются от них или у андроида не остаётся хозяина, он попросту отключается, таких андроидов забирают и утилизируют. – Почему? – На случай конца света, – Сокджин смеется легко и низко, но этот смех холодит кожу не присущим ему сарказмом. – Если вдруг возникнет вероятность, что человечество погибнет и на планете останутся тысячи и миллионы функционирующих андроидов. Люди, там — наверху, решили заранее подстраховаться. – Госпоже Рейчел пора ехать на урок виолончели, – Антон ненавязчиво вклинивается в возникшую тяжёлую паузу и снова почтительно кланяется Джину, а затем и Чонгуку, произнося: – Был рад с вами познакомиться, господин Чонгук. Его голос слегка отдаёт гулом металла, словно бы исходит откуда-то глубоко изнутри. Однако, Чонгук удивляется от того, что «дворецкий» его выделил. Наклоняет перед ним голову в растерянности и бормочет: – Эм. Взаимно. Больше не решаясь продолжать тему в присутствии гостей. Сокджин нарушает тишину, замершую в кофейне, первым. После того, как провожает девочку и её «дворецкого», проследив, как они садятся в такси. – Антон достался Рейчел от дедушки. Господин Чхве умер три года назад, этот закон к тому времени уже пару лет как приняли. Антон служил ему и перешёл к девочке, а она не хочет с ним расставаться. Поэтому и обратилась ко мне. –Но я не слышал о таком,..–Чонгук снова сжимает зубами ноготь на большом пальце, глядя на старшего. Джин лишь невозмутимо фыркает: – В твоей голове сейчас чистый лист. Да и знать всё просто нереально. Чонгук на это в задумчивости качает головой и вдруг произносит, совершенно не подумав: – Мой старший брат* как-то сказал, что мне не стоит доверять красивым людям, только потому, что они красивые. Но ты не просто красивый, хён. С тобой у меня чувство, что тебе я могу доверять. И, прежде чем глаза младшего округляются от удивления, в них проскальзывают озорные искорки. Джин же даже не успевает покраснеть от такого заявления, охая: – У тебя есть старший брат? – У меня? Да… У меня есть старший брат, – искорки заполняют радужку блеском озарения. «Так вот откуда ты такой наглый», – проносится у Сокджина в голове, но облегчённая радость младшего передаётся и ему. А Чонгук замирает, скользя глазами по кофейне. Но явно не видя ничего перед собой. Он сейчас не здесь. Он… У него есть старший брат… Его кабинет. Его чертежи, зарисовки и книги. Его карандаш. И тонкий запах табака. Его… Силуэт у кровати. Чонгук вспоминает этот силуэт. Этот образ. Но тот никак не желает визуализироваться. Есть только голос. Глубокий, мягкий, наполненный облегчением, которое так тяжело скрыть. Уловимо дрожащий: – Ты был болен, но теперь всё хорошо. Теперь с тобой всё будет хорошо, Гук-ки. Такой родной и успокаивающий — голос его брата. Голос без лица. * Постепенно минует неделя как Чонгук спит на диване Джина в кухнегостиной. Неделя, как его квартирка превращается из места, где можно провести несколько часов сна и помыться, в место, пропитанное ароматом домашней еды и наполненное присутствием шумного соседа. Чонгука удивительно много, будто ему слишком тесно в двух Сокджиновых комнатах. И в какой-то из дней младший попросту встаёт утром с дивана и исчезает. На пару тревожных и тоскующих для Джина часов. (И откуда только подобные эмоции в нём рождаются? С каких это пор?) Возвращаясь уже раскрасневшимся и ещё более возбуждённым. А Чонгуку всё ещё сложно объяснить собственные порывы. Он просто поддаётся им, когда они возникают. Или движется по течению, пока внутри царит штиль. Как и на этот раз. Гук выходит на пробежку, чтобы получше изучить район. Надеясь, что ему удастся вспомнить, как он здесь очутился. А главное — почему и для чего? Надеясь, что образ брата, что всё так же звучит, но не прорисовывается в его нестабильной памяти, обретёт себя. Напомнит. Окрепнет. И повлечёт за собой большее. Дома вокруг старые, давно требующие ремонта и в основном двух-трёх этажные. Какие-то и вовсе выглядят заброшенными. Да и людей почти нет. В основном Чонгуку встречаются лишь андроиды — крепкие, рассчитанные на тяжёлый физический труд. Похожие на М1322. Чонгук добирается до двухъярусной автодороги. Та громадой своего строения словно бы отгораживает район от той части города, что высится небоскрёбами, сияет огнями и всегда сохраняет опрятный вид. Чтобы никому и в голову не пришло, что где-то там — за — есть нечто столь отличное и неприглядное. Пока вверху скользит транспорт, в голове мелькает мысль, что раньше и он водил машину. И, возможно, сейчас тоже сумеет. Но у Сокджина нет авто. Бариста отшучивается, что ему больше по душе велосипед и когда-нибудь он его себе купит. Да и не то, чтобы это было важно. Наверное, такому как Сокджин, действительно больше подходит велосипед. И Чонгук невольно усмехается, ловя в воображении картинку. Может Сокджина даже пришлось бы учить на нём кататься. Вот ведь забавно бы было. По периферии проносится резкий звук мотора, сперва нарастая, а затем с жужжанием удаляясь. Он водил не машину — мотоцикл. В голове мелькают образы того, как смазывается пейзаж в моменты движения, а по телу прокатывается осязание тяжёлого байка, что наклоняется, заходя в поворот. Чонгук прикрывает глаза, впитывая момент, и ловит по коже лёгкие касания ветра. Пока вдруг не вздрагивает от гудка автосигнала. Он спешно отступает к стене, увитой неразборчивыми граффити, и пропускает взглядом чёрный джип, что через несколько метров тормозит у обочины. Солнце придаёт улице больше яркости. Бликует на корпусе случайного автомобиля и гаснет лучами по глухой тонировке. Картина ясного дня выглядит словно мираж, печёт затылок и давит загазованным воздухом. Однако. Больше ничего нет — этот район не наводит Чонгука на воспоминания, да и при дневном свете разительно отличается от своей ночной версии. С мигающими кислотой цвета вывесками, чёрными провалами переулков и шорохами со всем сторон. Возможно, он действительно тепличный. Откуда-то с той стороны этой двухъярусной автострады, из беззаботности и чистоты. Аж воротит от себя самого. И Чонгуку резко хочется скорее вернуться к Соджину. В уже ставшее привычным. Стряхнуть и смыть с себя ощущение, что весь мир таращится на него, потому что они слишком здесь неуместный. Быть может он неуместен попросту везде? – Ты от волка что ли убегал, кроль? – старший встречает уже за работой, за стойкой кофейни. Скользит взглядом по встрёпанным волосам и части татуировки, что покрывает не скрытое футболкой предплечье. А затем поднимает глаза к чужим. Те сияют под ресницами, точно небо в разрыве грозовых облаков. Они договорились, что Чонгуку пока рано шастать по магазинам и заказали немного вещей доставкой. Всё слишком широкое и оверсайзное, но Сокджин всё равно дивится тому, что даже в таком виде Гук выглядит слишком крупным. И сейчас его тень расползается на половину зала, стремясь, как и сам хозяин, завладеть пространством, поглотить уже невозможный без него быт. Проникнуть в каждый уголок жизни Сокджина. И не то, чтобы бариста это хоть каплю не нравилось. О-ох. Чонгук проходит и достаёт из холодильника бутылку с водой, откупоривая и жадно напиваясь. Его взгляд цепляется за собственное искажённое изображение на гладкой поверхности кофейного аппарата. Расширенная линия плеч, копна волос чёрным пятном и яркие глаза, что впитывают солнечные лучи на радужку, делаясь слишком нереалистичными. Совсем как у андроидов. – Почему у меня такие глаза, хён? – Чонгук понимает, что старший не может дать ему ответ, но вопрос хрипотцой соскальзывает сам. – Какие? Красивее и ярче самого неба? – Да, Джин не может дать верный ответ, улавливая в чужом голосе беспокойство, поэтому старается смягчить свой шуткой. – Блин, хён, – Чонгук сжимает было зубы и спешит отвернуться от своего отражения, тряся головой, но не находит ничего другого, кроме как подхватить шутку, – пожалуйста, не говори таких вещей. Это звучит пипец старомодно. – Эй! Хочешь сказать, что я похож на старика? Эй, да я крепче тебя, мелочь. Давай сразимся в армрестлинге. – Это «мелочь» тоже звучит по-стариковски. И твои запястья такие хрупкие, что просто не выдержат. – Да как ты смеешь, я голыми руками перемалываю кофейные зёрна! – Джин потрясает капсулой и поджимает губы, силясь оставаться серьёзным, пока Чонгук уже трясётся в беззвучном смехе. А потом смешливо вздыхает и произносит: – В какой-нибудь иной реальности, где кофе додумались пить люди, у нашей кофейни отбоя нет от посетителей. И все валят, чтобы посмотреть на тебя. Твои глаза редкость, но это просто делает тебя ещё более особенным человеком. Бариста отвлекается на вибрацию телефона в кармане брюк, но прежде, чем ответить, бросает низкое и предупредительное: – Но чтобы без моего ведома больше никаких пробежек. – Ну хё-он. Чонгук тянет в спину своим новым не менее низким и чуть хрипловатым, но капризным голосом,. А затем огибает старшего, обдавая своим необычным запахом книжных страниц, что сейчас дополнен нотками мускуса, и ныряет на лестницу на второй этаж. – Да, господин Ли, – Сокджин трясёт головой и отвечает на звонок, в момент становясь серьёзным и внимательно слушая голос по ту сторону. – Хорошо. Я сейчас соберусь. Сбросив звонок, бариста уходит в кладовую, набирает пароль на скрытой панели и толкает дверь, что неприметно темнеет за стеллажами. В помещении тут же загорается свет, заполняя белизной уходящую вниз лестницу. Джин спускается, минуя покрытые влагой теплицы по левую руку, и, пройдя в лабораторию, собирает всё нужное в небольшую сумку отточенными до автоматизма движениями. А наверху захватывает с собой ещё и свеже наполненную капсулу с кофе. Чонгук за это время возвращается чистым и переодевшимся. – Мне надо уехать, – Сокджин игнорирует то, что с влажных волос всё ещё капает, а глаза младшего после воды светятся ещё ярче, почти до неприличия красиво. Но всё же тормозит и возвращается, потрепав по прядям: – Не знаю, когда вернусь, так что ты за главного. С незнакомыми людьми не разговаривай, много зёрен не ешь. И не забудь пообедать морковкой. – Да хён. – Чонгук мрачно спихивает чужую руку, однако улыбку скрыть не может, фыркая. – Не боись, не спалю твою кофейню. На другой стороне улицы уже тормозит машина, которую звонивший мистер Ли отправил за бариста, и Сокджин только отмахивается напоследок, спеша выйти. «Такого ещё попробуй, обидь», – думает Джин с мысленным смешком, но, садясь в машину, оглядывается на свою кофейню, хмурясь. Машина движется по уже знакомому маршруту. И Джин не придаёт особого значения пейзажам по ту сторону тонированных стёкол. И с каких это пор он начал так загоняться из-за того, что в жизни не происходит ничего выходящего за рамки привычного. В чужой жизни, эй. Судя по шмоткам, что были одеты на Чонгука, он не из бедных и уж точно не из такого же района, в котором вырос и теперь живёт Сокджин. Района, на котором остановился любой прогресс, превращающий весь современный Сеул в мегаполис из стекла и огней. Старые дома, что ещё не успели сравнять с землёй; андроиды, чьё программное обеспечение по большей части битое; личные плантации с кофе в подвале. И среди всего этого — Чонгук, чьи раны заживают буквально на глазах, но память восстанавливается так медленно. Сокджин откидывает голову на спинку сидения и втягивает в себя запах кожи, которой отделан салон дорогого авто. Чонгук — человек. В этом у него нет сомнений. Ведь нет? Но что же, чёрт возьми, с этим парнем не так. Помимо необычного цвета глаз. Разве что то, насколько легко и ненавязчиво он сумел проникнуть не в жилище, но в само сердце бариста. Джин никогда не отличался глубиной привязанностей. Да, он любит родителей, ценит редких друзей, но. Всегда и во всём оставался одиночкой. Прежде оставался. И вот сейчас его голова всё чаще и чаще забита Чонгуком. Его сердце сбивается с ритма, что раньше бы он принял за обычную аритмию. А его дом. Его дом вдруг стал местом, куда хочется возвращаться, а не просто быть. Ну что за дела?! Машина останавливается и бариста выбирается раньше, чем расторопный водитель поспевает открыть ему дверь. Хозяин Ли уже ждёт его на входе, слегка склоняя голову в приветствии. Джин кивает в ответ, но направляется сразу внутрь — в чрезмерной вежливости нет никакой необходимости. И они оба это понимают. – Очередной клиент разошёлся сегодня. Ты же понимаешь, что пока они платят, мы выполняем, – хозяин борделя никогда не извиняется, просто оправдывает самого себя перед собой же. Этот бариста всегда вызывает в нём подобное желание на каком-то подсознательном уровне. Слишком смазливый, слишком какой-то нелепый. Создающий впечатление того, что с его фигурой нужно позировать на фотосессиях, а не таскаться по незаконно открытым борделям для всяческих извращенцев. Да только вот работу свою он выполняет всегда на отлично и язык держит за зубами. Ли самолично проводит бариста по тускло освещённому коридору к комнатам для вип-персон, и открывает дверь ключ-картой. Внутри номера всё вверх дном. Дорогой ковёр залит чем-то липким, под подошвой хрустит стекло, а тело девушки-андроида нелепо опрокинуто, как вещь. Оно наполовину соскользнуло с широкой кровати, упираясь макушкой в пол и рассыпав волосы нимбом вокруг. Да и голова повёрнута слишком неестественно. – Здесь ещё ничего не трогали. Ждали тебя, – хозяин заведения подаёт голос из-за плеча Джина, пока сам бариста проходит, опускаясь на колени, и кладёт свою сумку на ковёр. – Поднимите её и переложите на ковёр, – Сокджин не отвлекается, надевая латексные перчатки и сразу принимаясь доставать нужное. Он умалчивая крутящееся на языке замечание, что уж андроида можно было положить нормально, а не оставлять как всю эту переломанную мебель. Люди поднимают тело и укладывают на пол перед ним. После чего молча удаляются, закрывая за собой дверь. Ну хоть до этого они теперь догадываются сами, и бариста расслабляет плечи, подтягивая рукава рубахи. Первым делом вправляет позвонки и возвращает голову в правильное положение. А затем склоняется к фарфоровому лицу, проверяя реакцию зрачков. Сейчас его невольная пациентка более всего похожа на куклу. Поломанную и бесполезную. Пустые погасшие до серости глаза, алые с голубизной губы. Даже идеальность и красота черт не уберегли её от такого итога. Сокджин аккуратно поднимает сломанную в локтевом суставе руку. Кожа разорвана, как и искусственные сухожилия, что торчат проводами наружу, в месте травмы став тусклой и синеватой. Джин вправляет повреждение и берётся за зажимы и иглы, соединяя разорванные ткани. Затем заживляет кожный покров. Кожа андроидов создана так, чтобы на ней не оставалось синяков, но зато отметин от чужих зубов хоть отбавляй. Бариста «разглаживает» те так легко, точно ластиком по листу прошёлся. В который уже раз? Пара рёбер под кожей сломаны и Джину приходится рассечь кожный покров в этом месте, вправляя и сращивая искусственные кости. Бедро просто вывихнуто и Сокджин вправляет сустав, а после поднимается и, взяв с кровати простыню, накидывает на девушку сверху, укладывая её руки вдоль тела. Чтобы до такого довести, нужно очень постараться. Но не то, чтобы он видит эти старания впервые. Бариста подхватывает «пациентку» под спину и усаживает, наклоняя голову андроида вперёд, чтобы вдавить кожу в подзатылочной ямке. Он заживляет позвонки и завершает все свои процедуры введением кофеиновой эссенции. После чего поправляет НЕдевушке волосы. И приветственно улыбается, когда та сама поднимает голову и выпрямляется, постепенно фокусируя вспыхнувшие голубым глаза на лице человека. – С пробуждением, – Сокджин принимается собирать свои вещи обратно в сумку, а потом подхватывает андроида подмышки и помогает ей пересесть на кровать, снова проверяя глаза, ощупывая шею и руку. – Будем надеяться, что в следующий раз мы встретимся только тогда, когда я загляну обновить твоё разрешение. Сокджин поджимает уголки губ и подмигивает, под молчаливым взглядом спеша выйти из комнаты, в которой всё так же царит дух безумия. * – Судя по вид у этой дыры — грант был потрачен бездарно, – Хан через тонировку стекла окидывает фасад здания и скромную вывеску скучающим взглядом. После небольшого сбора информации, Минджи обнаруживает в Ким Сокджине ещё кое-что примечательное. Такое обычно называют двойным дном. Скелет в шкафу? Или, точнее сказать, тело андроида во всей своей первозданной красоте. – Нелегальный бизнес, значит. – Похоже, этот смазливый дурак тот ещё робофил, – с едкой насмешкой отзывается Минджи со своего водительского сидения. – Я постарался, чтобы кукла задержала его подольше. – Плохой мальчик, – хмыкает Хан и берётся за ручку двери, выходя из машины. Автомобиль с исчезнувшим в салоне бариста скрылся за углом в конце улицы минут десять назад. Мужчина всё ещё невольно бросает в ту сторону взгляд, поправляя кепку. Он переходит дорогу и под звяканье колокольчика проходит в кофейню, окунаясь с тёплый, пропахший терпкостью, воздух. В носу тут же начинает неприятно свербеть, но Чонгука за стойкой он замечает сразу. На короткий момент замирая: узнает ли? – Здравствуйте,–новоиспечённый помощник бариста приветственно кланяется, а на лице не мелькает ни доли узнавания. Хан щурится и довольно дёргает уголком губ, проходя и укладывая кепку на стойку. Садится. – И тебе здравствовать. Сделай мне парочку капсул с собой, – он слегка понижает голос, добавляя тягуче, и с интересом изучает лицо напротив. – Пожалуйста. Чонгук ничего не отвечает, только кивает и берётся за дело, поворачиваясь к клиенту спиной. Словно стремится скорее уйти от чужого любопытства. А Хан скользит взглядом по его затылку, по ровной линии волос, по седьмому позвонку, что чётко улавливается под кожей при каждом движении. А затем — по линии между лопаток, переводя взгляд на правую руку. Чёткие рисунки покрывают локоть и заполняют всё пространство кожи до самого запястья. Каплями инициалов украшая пальцы. Сколько работы. Хан знает, что на плече, скрытом рукавом футболки, так же всё покрыто татуировкой. Острые лопатки двигаются под тканью, а широкие плечи то поднимаются, то опадают. Взгляд Хана движется по чёткой линии подбородка и профилю, когда Чонгук слегка поворачивает голову. И ловит движения губ, когда тот в неосознанности трогает их кончиком языка и прикусывает нижнюю. Вены проступают под кожей, а костяшки пальцев слегка белеют, когда Чонгук крепко заворачивает крышку капсулы — сильный, возможно даже слишком. Его чёлка успела отрасти и цепляется за ресницы, но парень игнорирует это, только веками подрагивая. – У тебя очень красивые глаза, – Хан произносит это, как только Чонгук поворачивается обратно к нему, ставя на стойку первую капсулу. И ловит взгляд этих самых глаз, слегка подаваясь вперёд и заглядывая в чужое лицо. – Я давно не видел такие у людей. – Вы так считаете? – Чонгук взгляда не отводит, но слегка тушуется, от чего зрачки расширяются и радужка становится темнее. – То, что не видел — даю слово, – Хан добавляет в голос весёлые нотки и подпирает подбородок костяшкой указательного пальца, потирая. – И что красивые. Ты знаешь, учёные считают, что все люди с голубыми глазами имеют общее родство? Занимательно, что такое же можно сказать и об андроидах, как считаешь? Разве что в их случае это не результат мутации, а всего лишь старания самих же людей. – Наверное, вы правы, – зрачки Чонгука сужаются. Свет дня заполняет радужку бирюзовым свечением, а голос чуть прерывается. Он явно задумывается о сказанном, хмурясь, но отворачивается и продолжает наполнять следующую капсулу. – Вот я и подумал, что ты мне кого-то напоминаешь, – Хан продолжает, однако решает принять более расслабленную позу, слегка разворачиваясь на табурете и осматривая помещение. – Но с хозяином кофейни вы совершенно не похожи. – Я просто подрабатываю, – Чонгук отзывает как-то слишком поспешно, даже не оборачиваясь, будто не желая ещё раз подтверждать своим лицом эту самую несхожесть. – Я так и подумал. Студенты любят подрабатывать. Не знаешь, кого же ты можешь мне напоминать? – Хан охотно соглашается, но вновь возвращается к собственным словам, глядя на то как чужие плечи снова напрягаются под футболкой. Разговор идёт по совершенно неприятному для Чонгука руслу, а чужое откровенное любопытство давит. А Хан думает, что при должном усердии его пальцы способны погнуть капсулу с кофе. И усмехается этим мыслям. – Не знаю. Ему кажется или в голосе действительно проскальзывает досада. Чонгук ставит вторую капсулу рядом с первой, убирая было руки, но Хан его опережает, ненавязчиво, но крепко ловя за запястье: – Интересные татуировки. Ничего, что я посмотрю? – он разжимает пальцы и вопрошает так, словно бы вовсе не прикасался без позволения секунду назад. – Они что-то значат? – Я,.. – Чонгук приоткрывает губы и мужчина готов поклясться, что за кончик его языка цепляется очередное «не знаю». Но тот лишь поджимает губы, до ямочки на щеке и упрямо встряхивает головой: – Нет. Это личное. «Выкрутился, гадёныш», – Хан растягивает губы в улыбке, обнажая зубы, и кивает, поднимаясь с табурета. Он лениво возвращает кепку на голову и берёт капсулы, расплачиваясь по терминалу. – Было приятно поболтать. Как, говоришь, тебя зовут? Ещё одна попытка прощупать и подловить. – Я не говорил, – зрачки Чонгука становятся ещё меньше, а по радужке, точно по поверхности покрытого льдом озера, разбегается узор «трещинок». – Ты прав, – Хан касается козырька кепки на прощание и спешит покинуть кофейню. Пока что в этой головёшке совершенная пустота. Однако уже не столь блаженная. Как долго им остаётся ждать?

∞

Джин возвращается, когда уже начинает темнеть. Самая кропотливая работа — сращивание сухожилий, костей и сосудов — занимает больше всего времени. А он всегда подходит к процессу со всей скрупулёзностью. Его привозит всё та же машина, а электронный счёт увеличивается на несколько миллионов единиц. Бариста заходит с чёрного хода и через кладовую спускается в свою лабораторию, возвращая все инструменты и приборы на места. Там же моет лицо и руки, до красноты натирая кожу и тщательно вычищая из-под ногтей частички засохшего кофе, которые густотой теперь похожи на кровь. После этого Джин достаёт из шкафчика новую рубашку, переодеваясь, а старую забирает с собой, чтобы бросить наверху в стирку. Чонгук обнаруживается на его постели с его планшетом. Растянувшись на животе. Джин от такой наглости на долгие секунды забывает обо всём, что было сегодня до. И с шумом выдыхает воздух, словно бы умудрился им подавиться. – Это чего тут происходит?? – Он от души, пусть и не больно, шлёпает наглого мелкого по спине, повыше ягодиц, и только сейчас осознаёт, – погоди, он же был запаролен! Младший только и выдыхает: – Ты вернулся, хён, - а сам бесстыдно давится смешком, откладывая планшет экраном вниз. После чего всё же переворачивается и усаживается. Кровать под ним ходит ходуном, не говоря уже о том, что одеяло и подушки в совершенном беспорядке. Но эта невинная моська с сияющими от восторга глазами. Чёрт. – Вроде простой пароль. Я даже не запомнил. Ввёл как-то на автомате. – Ты взломщик, эй! – Сокджин оскорблённо подхватывает планшет и прижимает тот через снятую рубашку к груди, дуясь в недоумении. – Не простой он нифига! – Ну, не знаю, – Чонгук спускает ноги с кровати, но вставать не спешит, передёргивая плечами. – Не парься ты так, хён, я ничего и не сделал ещё. У тебя классный планшет. На нём очень удобно рисовать… Он покусывает губу, будто хочет сказать что-то ещё, однако не говорит и всё же поднимается, направляясь в кухню. И бросая через плечо без ожидаемого веселья: – Или у тебя там какая-то запрещёнка? – Единственная запрещёнка в моём доме, это — ты! – Джин вспыхивает, оскорбляясь ещё сильнее, хотя сам не понимает почему. Да даже если так, не всё ли равно? Стыдно должно быть не ему, а тому наглецу, что без спроса берёт чужое. И вообще. Почему ему должно быть стыдно, что на его планшете нет запрещёнки? Но... Что Чонгук успел высмотреть? Не слишком ли он тихий? И Сокджин вот совершенно не помнит, чтобы устанавливал на планшет проги для рисовалок. – Где ты был? Джин приходит на кухню следом немногим позже и сразу натыкается на вопрос. Младший уже накрыл на стол, расставив пиалы с закусками и водрузив в центр кастрюльку с ароматно дымящимся кимчи-ччигэ. Вынуждая бариста голодно и жадно сглотнуть под ворчливое: – И откуда такое счастье на мою голову? Чонгук, не спрашивая, кладёт ему порцию и садится напротив, поглядывая и ворочая в своей ложкой. – Кофейня - это не основная моя работа. Ты вполне мог догадаться, что в таком месте на кофе много не заработать, тем более работая себе в убыток, – Сокджин чуть усмехается, от чего в уголках его губ появляются ямочки. – В основном я зарабатываю тем, что продлеваю разрешения и нелегально чиню андроидов. – Как с Антоном? – Чонгук слегка кивает, снова принимаясь покусывать свою нижнюю губу, но смотрит неотрывно, даже жадно. И Сокджину приходится отвести взгляд. Не из-за чувства стыда. Подобное его совершенно не трогает. Но эти глаза… Они словно бы читают его без слов. Взламывая, как планшет с лёгким, чтоб его, паролем. – Да. Но и не совсем. Ты многое об этом мире забыл, прости, что напоминаю, – старший чуть сжимает пальцы, ловя тень судороги на лице Чонгука, – но есть то, о чём ты вряд ли даже подозреваешь. И я не уверен, что тебе стоит рассказывать. – Я никому не скажу! – Теперь морщинка на его лбу больше от раздражения. Однако Сокджин только улыбается и качает головой: – Я и не думал. Но… – Говори, хён. – Я был в борделе, Чонгук-а. В борделе для людей, но не с людьми, – Джин морщится как от зубной боли, рассудив, что младший достаточно взрослый, чтобы быть в курсе существования подобных развлечений. – Бордели с андроидами? – младшему не надо много времени, чтобы догадаться. Он вкидывает брови и тут же вновь сводит к переносице, – но разве таких андроидов выпускают? – Официально — нет. Но где есть спрос, там есть и предложение. У этих андроидов перепрошивка программного обеспечения. – Ты делаешь и такое? Старший не ловит в глазах Чонгука осуждения или отвращения, но его губы поджимаются, а глаза темнеют. – Нет, – ему незачем оправдываться, хотя и не то, чтобы Джин когда-либо мнил себя святым. – Нет, подобным я не занимаюсь и никогда не стану. Но меня зовут, когда нужно провести процедуру, как с Антоном. Или когда эти андроиды приходят в негодность по вине клиентов. На сей раз Чонгук хмурится с отвращением и вгоняет ложку в своё кимчи-ччигэ, проворачивая. Молчит, а потом кивает, поднимая на хёна взгляд из-под чёлки. – Сегодня был второй случай? Сокджин только утвердительно качает головой и берётся за еду, набирая немного риса и с шумом запивая тот бульоном. Чонгук присоединяется. На время забывая о том, что сегодня выяснил, благодаря планшету Сокджина: человека с его именем и внешностью в этом мире попросту не существует.

∞

Удивительно. Но Сокджин уже успел привыкнуть к той оживлённости, которую Чонгук умудрился внести в его жизнь. Удивительно. Сколько различных шумов и звуков может издавать один человек, находясь в замкнутом пространстве. Чонгук, кажется, даже ходить не может тихо. (Ложь! Наглая и парадоксальная ложь! Джин всегда спит чутко, но с этим парнем ещё ни разу не просыпался от шума. Чёрт) И постоянно требует внимания и ответов на все свои «Что это?», «Как это?», «Почему это?». Нюхая и проверяя всё, что попадается под руку. В том числе и самого Сокджина. Однако сегодня квартирка наполняется тишиной, от которой словно бы даже воздух загустевает и застаивается. Чонгук к удивлению моет посуду и наводит в кухне порядок. А затем кидает свою одёжку на спинку дивана и забирается под одеяло. У Сокджина до сих пор ноет спина. И когда он выходит из душа, в квартирке уже совсем темно. Только в его комнате теплом разливается свет лампы. Тихо пожелав доброй ночи силуэту под одеялом, бариста удаляется в спальню и гасит свет. В таких ситуациях, наверное, стоит поговорить. И Сокджин забирается в постель с тревожным свербением в мыслях. Он совершенно не мастер задушевных разговоров! Но совесть не желает успокаиваться. Бариста даёт задний ход и всё же выходит в кухнегостиную, окликая младшего. «Свёрток» молчит и даже не двигается. Только еле уловимо вздымается дыханием. – Завтра обязательно, – Джин бормочет под нос, хмуро вылавливая это слабое дрожание. Исо второй попытки укладывается в постель, закрывая усталые глаза. Образы под веками постепенно рассеиваются, а все посторонние звуки перестают существовать. Когда Джин открывает глаза снова, его телефон рядом с кроватью высвечивает 3:13 после полуночи. Губы потрескались от жажды и в горле сухо. Но как же лень вставать. Только вот сон всё равно не возвращается так сразу, и Сокджин делает над собой усилие, выбираясь из-под одеяла. И тихонько шлёпает в кухню за вожделенным глотком. Однако, когда он бросает беглый взгляд в сторону дивана, внезапный страх сдавливает горло, выталкивая из того задушенное оханье. Волна дрожи проходится по спине вверх, но почти сразу жаром соскальзывает обратно, расслабляя мышцы и отпуская спазм. – Т-ты чего не спишь? – Язык не слушается сразу и голос слегка сипит. Это всего лишь Чонгук. Скинувший одеяло и сидящий на кровати совершенно недвижимо. Чёрный силуэт среди серых теней. И небесная яркость глаз, что смотрят не в комнату, а куда-то сквозь. – Эй, – Сокджин окликает погромче и подходит. Наклоняется и обеспокоенно заглядывает в чужое лицо. А затем присаживается рядом. В темноте комнаты лицо Чонгука смотрится совсем серым и бледным. Губы слегка приоткрыты, а глаза не моргают. Но вот веки вздрагивают и чуть опускаются, а радужка подёргивается туманной белёсой мутью. Чонгук переводит свои нереальные глаза на старшего и шире приоткрывает губы, произнося тихо и хрипло: – Меня нет, хён. – В каком смысле? – мозг Джина уже совсем проснулся, но слова доходят будто бы с задержкой. – Вот же он ты. На моём диване. Старший чуть улыбается и даже выдавливает смешок, приподнимая брови. Чонгук только головой встряхивает и повторяет: – Не здесь. Меня просто нет. – Так, стоп, – бариста прочищает горло и поворачивается к Чонгуку полностью, наклоняя голову к плечу, чтобы лучше видеть его лицо. – Давай-ка поподробнее. Младший жуёт губу и хмурится, наполовину прикрывая глаза веками. Он растирает ладонями свои плечи, словно бы замёрз (и правда же, сидит в одних боксерах), и судорожно вздыхает, собирая слова по буквам. – Я искал себя в сети через твой планшет. И ничего не нашёл. Совершенно ничего, хён. Никакой информации о себе. Ни профилей в социальных сетях, ни каких-то фотографий. Ни полного имени. Ничего. Джин открывает было рот, но так и не находит что сказать, пока Чонгук добавляет тихо и угасше: – Меня нет. – Вот же ты, – как дурачок повторяет Сокджин, но на сей раз чётко и твёрдо. – Ты вспомнил, что у тебя есть брат. И сам ты — вот он, есть. В моём доме и моей гостиной. Самый настоящий. Тебя видят все, кто заходит в мою кофейню. Я могу к тебе прикоснуться! Он накрывает его руку, которой Чонгук обхватил себя за плечо, своей и сжимает пальцами. Затем проводит по его волосам, встрёпывая те, и оглаживает по спине, ощущая под ладонью жар чужого тела. Настоящий, реальный и живой. Слишком. Настолько осязаемо и непривычно, что тело отзывается желание прочувствовать этот жар ещё ближе. Чётче удостовериться в реалистичности. Сравнить с собственным. Джин к своим годам не может похвастаться близостью более чем дружеской. И не то, чтобы в принципе когда-либо сильно стремился к этому. Но с Чонгуком. Его рациональный мозг даёт осечки, отвлекается на чувственное и подкидывает не идеи, но желания. А губы сохнут только сильнее. – Я тебя чувствую, Чонгук. Как себя самого, – Сокджин трясёт головой и обхватывает младшего за плечи, прижимая к себе и ощущая, как тот дрожит– Но я ничего не нашёл о себе, – Чонгук тоже повторяет свои слова, упрямо и гулко.Он упирается виском в плечо Джина, но почти сразу выворачивается и снова садится прямо, глядя широко распахнутыми глазами: – А что, если я не человек. Что если я не существую. Может я даже... Андроид. Последнее слово он проговаривает рассеяно, медленно и низко, словно бы ещё не определился с тем, что чувствует по этому поводу. Шок? Страх? Отвращение? Или же совсем ничего. Сокджин даже не задумывается. Сейчас не время об этом думать. Он встряхивает всклокоченной головой и цыкает: – Ну-ка, эй. Ты человек. Может не самый обычный, – старший роняет с губ искренний смешок, но всматривается в лицо Чонгука серьёзно и даже жёстко. – Но ты живой и реальный. Ты дышишь, ты краснеешь. Ты испытываешь эмоции. Твоё сердце бьётся точно так же, как и моё. «И вот же безумие, но это слишком волнительно ощущать», – подсовывает ему мозг, пока Джин лишь упрямо отмахивается. Однако. Его ладонь касается груди младшего, в том месте, где за рёбрами в волнении колотится сердце. А затем скользит вверх, и бариста прижимает подушечки своих пальцев к пульсирующей на шее венке. – И пульс зашкаливает. Они встречаются глазами. И Джин ярко и до перехватившего дыхания чувствует, что тонет в их синеве. Падает, точно Алиса в бездонную яму. И готов повторять это падение ещё хоть сотню раз. Он уводит взгляд, чтобы отогнать ощущение, но невольно натыкается им на приоткрытые искусанные губы Чонгука, тяжело сглатывая. Собственное сердце заходится не менее часто, бухая под рёбрами. И подскакивает к горлу, когда Сокджин коротко задерживает дыхание и вдруг подаётся вперёд, касаясь этих губ своими с тихим: – И губы у тебя такие же реальные, как и весь ты. В это сложно не поверить. Куда сложнее увериться в собственном безумии, было смирившись с ним. Чужой выдох сбивается, обдавая жаром. Но Чонгук не отшатывается. Вместо этого младший приоткрывает свои губы чуть шире, тяжелея веками, и ловит дыхание в ответ. Ловит сухость губ и каждое слово. Джин сам пугается всего этого, но лишь увереннее обхватывает чужую шею ладонью, под второй нашаривая бедро младшего и опираясь на него. Эти губы реальны. Горячие и мягкие. И такие же сухие, как собственные. И не то, чтобы Сокджин стыдился подобного, но ему уже довелось испытать губы андроида на вкус и осязание. Ещё в университете дело было. На спор. Однако. Губы Чонгука совершенно не похожи на те, что оказались чуть прохладными, идеальными в своей гладкости. И, конечно же, не ответили на его поцелуй. Чонгук ему отвечает. Сминает своими полные губы хёна, пробует, выдыхает на них снова. И накрывает затылок Сокджина ладонью, сжимая его пряди и удерживая голову. И, чёрт, этот жест опаляет кожу и сдавливает горло судорогой. Поцелуй длится, чудится, вечность. Сердце готово вот-вот выскочить через рот, если бы не эти касания. Но воздух заканчивается слишком быстро. К Сокджину вдруг возвращаются в полной мере все ощущения: горячей кожи на шее и бедре младшего, напряжения чужих мышц под этой самой кожей, тугих узлов дрожи внизу собственного живота. Старший спешит убрать руку хотя бы с бедра, чувствуя, как напрягается собственное тело в желании качнуться ближе, впитать жар чужого не только в ладони. Пугает. Эти реакции и порывы, которые так отличаются от всего рационального и логичного, приводят его в растерянность. Это не страх, это… Потеря контроля. И бариста ловит себя на мысли, что готов отпустить себя. Вместо этого он отстраняется немного назад и упирается в диван позади, жадно ловя на радужку глаз выражение на чужом лице. Веки Чонгука почти закрылись, оставляя под ресницами лишь тонкую полоску яркой синевы, словно бы и белок его глаз впитал этот цвет. Грудь дрожит от частого дыхания, но во всём теле какое-то слишком тяжёлое напряжение, словно то превратилось в комок нервов, по тонким нитям которых вот-вот пробежит разряд тока. Проклятье. Сокджин делает над собой ещё одно усилие, отодвигаясь чуть дальше, и до боли кусает нижнюю губу — не особо-то отрезвляет, только по языку распространяется солоноватый привкус. – Я,.. – хуже всего сейчас было бы извиняться. Ведь так? Но он совершенно не знает, что сказать. Тело всё ещё бьёт дрожь, а низ живота лижут мурашки. Куда более тугие и тяжёлые, чем прежде. Судорогой по мышцам. Столь непривычно, но очевидно. – Отойду в ванную, – слова всё же падают с языка, через силу. И Джину даётся огромных усилий поднять себя с дивана. Не бежать же под одеяло! Он ловит тяжёлый кивок младшего и пятится. Следя за тем, как Чонгук подаётся телом назад, откидываясь на спинку, запрокидывает голову, ловит воздух губами... Джин спешит отвернуться, хлопая позади себя дверью ванной. Прижимается к той спиной и протяжно выдыхает. Чё-оооорд.