Анафема

– … всё чего я хотел – это деньги. Много денег. Чтобы прекратить питаться дешёвыми фруктовыми концентратами и выкупить пузырь грёз, в котором живёт моя Лея. Ох, моя прекрасная, добрая Лея. Разве многого я хотел? С какой стати я должен пожертвовать всем, чтобы быть с любимой? Разве это справедливо? Исповедник, я… – Не торопись, расскажи всё как есть. – … я проиграл огромное состояние своей покойной бабки в игровых автоматах. Втянув разом сопревший воздух, Сандей прикрыл глаза и привалился затылком к деревянной стене позади себя. Инстинктивно провёл языком по губам: плоть пульсировала под тонкой шероховатой кожицей, грозясь лопнуть и извергнуться металлическим фиолетовым. – … я продал машину своей матери. Голос незнакомца метался скомканным бумажным шаром за решётчатой перегородкой кабинки конфессионала. В его интонации не было ни раскаяния, ни сознания, а в клубке сбитых слов нельзя было вытянуть и ниточки здравого смысла, отчего складывалось впечатление, что он пришёл сюда не за ответами, а из дурного криводушия. – … я отдал в залог кондитерскую своего отца. Зажмурившись, Сандей выдохнул громче обычного: пружинящий жар скручивал его разомлевшее тело на низенькой скамье из тёмного дерева. Крылья трусливо прижались к влажным щекам, над диафрагмой всё сжалось в тугой ком. Ноги не слушались: то разъезжались в стороны, то упорствовали в бесполезных попытках свести колени вместе. Не получалось. – … он ведь даже не участвовал в моей жизни… а как же быть мне?… да разве это согрешение… в чём я виноват?! Сандей проделал долгий путь чтобы оказаться там, где он был. И на этом пути его учили иначе отвечать тем, кто приходил раскаяться. Его учили другому: послушанию и добродетели, состраданию к исповедующимся, великодушию к прощённым. Сидевший за перегородкой мужчина – духовно слепой, раздутый от эгоистичности как дрейфующий в море труп – наверняка ждал отпущения грехов и напутствия. Вот только… Сандей резко хлопнул себя ладонью по рту, препарируя одну единственную гласную на множество слипшихся звуков. – Птичка… – мрачный голос – намного ближе, чем тот, что звучал за перегородкой – горчил крепким кофе и табаком; медленно стекал порочными шепчущими словами по позвоночнику, вынуждая непроизвольно сжаться и почувствовать острую необходимость в прикосновениях. – Что было бы, сиди на месте той заблудшей овцы твой высоконравственный и добропорядочный отец? Ох, хотел бы я увидеть выражение лица Гофера, пока я буду брать тебя прямо здесь, в этой пропитанной тошнотворным запахом ладана исповедальне. Уверен, он будет удивлён, когда узнает, что стонешь ты куда увереннее, чем читаешь заученные со школьной скамьи молитвы, – Сандей толкнулся лбом в плечо напротив, задрожав от невыносимого, почти болезненного предоргазменного состояния. – А ещё… я бы хотел видеть твоё лицо. Хочу видеть его, когда будучи распятым подо мной, ты изо всех сил будешь стараться не издать ни звука, чтобы не выдать себя… ты ведь всё ещё хочешь сохранить образ хорошего мальчика, ведь так? Широкая ладонь уверенно двигалась по его мокрому члену, вымазавшему внутренние стороны бёдер в предсемени и слюне, другая – крепко держала под выступом тазобедренной кости. Если Гофер и играл роль приёмного отца, то роль папочки определённо была за Галлахером. Ох. Хорошая эпитафия вышла бы, а? – Исповедник, вы слышите меня? – Ну конечно он тебя не слышит, тупой ты кусок дерьма, – усмехнулся Галлахер, но его ответ не дошёл до незнакомца: потонул в невидимом мареве, пропускающем наружу лишь голос Сандея. Пожалуй, Шипе не пришла бы в восторг, узнай для каких целей использовались её гипнотические силы. Мужчина продолжил как ни в чём не бывало говорить о прощении, продолжил выговаривать слова, значения которых не знал – возможно, успел прочесть в телефоне перед входом в святилище, но всё равно не запомнил, – и всё ждал-ждал-ждал, когда божественная длань коснётся его лба и опустит счётчик грехов до нуля. Галовианец не мог найтись с ответом. Вместо этого он смотрел промокшими глазами вверх, на чересчур уж довольное лицо Галлахера; выросший среди мелодичного пения благородных «птиц», голос бездомной «ищейки» стал для него неожиданным и сложным открытием, льстивыми речами приманивающим к себе и отрезающим пути к отступлению. – Исповедник? – Исповедни-и-ик, – передразнил его Галлахер, мягко рассмеявшись. – Тебе этот лик совсем-совсем не идёт. Если бы не ослабевший язык, то Сандей поспорил бы: укоренившиеся с детства знания о том, где было его место, что было хорошо, а что плохо, всё ещё не потеряли своей весомости, но тот факт, что после встречи с Галлахером весь его мир перевернулся вверх тормашками, все учения, которым он следовал, вдруг исказились, сеял беспорядочный хаос. Дорога по которой он шёл вдруг разветвилась, отделив «должен» от «хочу», и он застыл где-то на перепутье, боясь сделать неверный шаг. – Грехи я отпускать не умею, только увеличивать их количество, – Галлахер положил руки на его плечи и толкнул назад, к деревянной стене: холодной, жёсткой и от этого неожиданно раздражающей; его кожа тут же покрылась мурашками. – Но так и быть, птенчик, я тебе помогу. Опустив замыленный взгляд, Сандей сначала посмотрел туда, где пустота чувствовалась сильнее всего – на крепко стоящий член и сдавливающую яички резинку нижнего белья, на вязкие нити предсемени, тянувшиеся от головки к животу – а после – в глаза своего палача – огненно-красные, с чертой мазутно-чёрного рифта посередине. Зеркало души, говорилось в иноземных книгах? Он не видел в них ничего, даже собственного отражения. – Исповедник? Неужели я не заслужил прощение… Галлахер подтянул его ближе к себе и лениво толкнулся пахом в мягкие ягодицы. Проделал это ещё раз. И ещё. Грубая брючная ткань, собравшись твёрдым бугром под ремнём, неприятно саднила оголённую кожу. Но Сандей, кажется, не обращал на это внимание; от завораживающего вида сверху в его паху всё сжалось, а член крепко прижался к поджатому животу. – Ну же, ответь ему что-нибудь, иначе он заподозрит неладное, – ухмыльнулся Галлахер, продолжив в медленном темпе потираться меж раскрасневшихся бёдер. – Не… не могу, – прошептал Сандей и тут же застыл, не смея различить собственный голос. Стоило потрогать здесь, поцеловать там и он переставал быть собой. Тело предавало его. Не слушало. Говорило совершенно не его голосом. – Можешь, птенчик. Может, если постарается. Только бы успокоиться. Немного. Совсем чуть-чуть. Сандей сделал глубокий вдох. – И я… недостойный, властью её… – успокоиться не получалось. Сердце сопровождало каждое сказанное слово пощёчинами по рёберным дугам, шлёпало внутри грудной клетки, раздражённое запахом страха. Он боялся, что темп речи выдаст его, но развращённые желания успели прорости поверх стыда за своё беспомощное состояние, они пошатнули воспитание, шедшее вразрез с тем, как «воспитывал» его Галлахер. Сдавать назад было поздно. – Властью её, мне данною… прощаю и… и… – А дальше? Что там дальше? – Галлахер оставил влажный след на ушной раковине и провёл языком по мягким, бархатным пёрышкам. От звука расстегнувшейся молнии и шороха одежды спёрло дыхание; Сандей побоялся смотреть на то, как Галлахер приспускает собственные брюки. Он полагался на ощущения. На ощущения чужих пальцев, неспешно оказавшихся там, снизу, оглаживающих и касающихся, пока, наконец, не окольцевали и не прижали два твёрдых члена друг к другу; ещё несколько движений и этого хватило бы чтобы кончить. Сандей ощутимо куснул себя за губу, собирая кусочки забытых слов воедино. – И разрешаю… тебя от всех… – он подогнул колени ближе к себе, едва не сложившись пополам и посмотрел глазами совсем не благоразумными, заплаканными. Взывавший к совести голос – отчего-то говоривший с ним словами и интонациями Гофера – был не ярче звезды на дневном небе. – Гре… хов… – Как же ты мне нравишься, птенчик, – резцы сомкнулись на косточке крыла – такой тонкой и хрупкой, что, казалось, надави Галлахер сильнее, то раздробил бы её на части – и после широко лизнул против перьев. Чёртова Гончая знала обо всех его слабых местах. Сандей что-то неразборчиво пробормотал и уткнулся ладонью в его грудь. Оказавшись ослеплённым яркой волной удовольствия, он резко выгнулся и подался вперёд. Захныкал невинно, на грани слышимости, и угодил в капкан из проворных рук, поймавших и прижавших его к себе – напряжённого и уязвимого, изливающегося в ладонь. – Что там… что там происходит? Исповедник? – Кажется, тебя услышали, – на лице Галлахера не было и толики раскаяния; его, в отличие от Сандея, нисколько не волновала возможность оказаться раскрытым. Напротив – ситуация привела его в нескрываемый восторг. Уж кто бы мог подумать, что судьба подарит ему чувствительного галовианца, уводить которого с натоптанного вышнего пути будет занимательнее, чем отыгрывать роль бармена. – Я могу устранить проблему, но, если не изменяет память, мои методы тебе не очень нравятся. Потерявшее крепость тело ощущалось одновременно лёгким и неподъёмным. Под костями не было слышно ни посторонних звуков, ни молящихся голосов, только биение сердец и шёпот, оседающий внутри грудной клетки. Там, где Сандей, по заверению Гофера, должен был оставаться чистым и непорочным. Голос Галлахера был убедительнее. В кабинку два на два толстым боком втиснулся остаток странного дня, волочащего за собой плотный запах мужского тела и древесины, ощущение неровной из-за шрамов кожи под пальцами и нехватки кислорода в лёгких, взволнованную речь незнакомца и шорох ладони, оглаживающей шею под линией роста нижних волос… незнакомец, точно. И всё-таки тот заподозрил неладное: схватился за перегородку, протиснув в отверстия мясистые пальцы в масляных пятнах и, движимый любопытством, продолжал звать исповедника. Внутри конфессионала стоял полумрак, но при должном упорстве можно было разглядеть и Бронзового певчего со спущенными штанами, и мужчину, в руках которого тот разомлел. Сандей выровнял дыхание и сосредоточился: за несколько секунд в воздухе рассеялось желтовато-сиреневое свечение. Недостаточно яркое чтобы быть заметным для обычного жителя, но достаточно концентрированное чтобы незнакомец затих, получив клеймо. Спустя ещё немного времени послышался глухой стук закрывшейся с обратной стороны двери. – А ведь он так и не получил того, за чем пришёл… – Галлахер с довольным видом осмотрел свою мокрую от сгустков семени ладонь и с шельмоватой улыбкой потянул её к Сандею: оттянул нижнюю губу и толкнулся фалангой внутрь. Однако стоило ему надавить на язык, как он тут же изменился в лице, сморщившись от весьма болезненного укуса. И откуда у птички такие острые зубы? Откуда вообще у птички зубы? – Ауч. Мы так давно не виделись, а ты уже хочешь избавиться от меня… – Ты в своём уме? Заявился сюда во время службы. – А что такого? – Что, если бы нас поймали? Ты представляешь, что будет, если отец узнает, что я… встречаюсь с тобой? – конечно же Галлахер не представлял, весь его самодовольный вид кричал о том, насколько же ему наплевать; Сандей смиренно выдохнул и продолжил. – Ай, забудь. Я должен вернуться к обязанностям. – Знаешь, птенчик, главная твоя обязанность сейчас – это помочь мне с одной проблемкой, – горячая ладонь окольцевала его запястье и настойчиво потянула вниз, позволив коснуться твёрдого члена. – Чувствуешь? – Ты ещё не кончил… – Сандей вспыхнул, замешкавшись; похабные слова всё ещё не находили место в его рту, в отличие от стонов, заменивших человеческую речь. – Неа, – Галлахер довольно улыбнулся и лизнул его поперёк губ. – Ну, знаешь, ты прав, – недолго думая, галовианец поднялся и второпях потянулся к болтавшимся на щиколотках брюкам, собравших на себе пыль и грязь с пола. – Это твоя проблема, вот сам и разбирайся. Ты же уже большой мальчик, правда ведь? – Ну вот те раз. Издеваешься? – его ловко поймали и развернули к себе спиной; он и пискнуть не успел, как Галлахер вскинул руку и опёрся ею рядом с его головой, отрезая путь к отступлению. – Так не пойдёт. – Отпусти, – попытки вырваться одна за другой оборачивались критическими провалами, но Сандей и не надеялся, барахтаясь скорее из вредности. – У тебя что, работы нет? – Я работаю только когда мне заплатят, – за спиной послышался звук откупорившейся крышки; Галлахер вылил немного смазки и положил тюбик обратно: на небольшой выступ с лежавшим на краю собранием учений Шипе. – Как шлюха? – Не совсем. Я оказываю иной спектр услуг. Чужие пальцы потеряли приятный жар, став холодными и липкими. Ими слишком настойчиво повели от поясницы к крестцу, и как только спустились между ягодиц, Сандей тут же попытался увернуться, инстинктивно подавшись вперёд. Он мог бы вытолкнуть из себя слова отказа – каким бы ублюдком Галлахер не старался казаться, на самом деле он не был тем, за кого себя выдавал – но, всю жизнь следующий за разумом, Сандей впервые слышал искушающий голос сердца и не мог ему не поддаться. – Просишь отпустить, но… – он не готовился к встрече, однако тело всё равно охотно приняло в себя пальцы, словно бы гнетущая внутренняя пустота непременно должна была быть заполнена. Это уже не пугало как раньше, но осознание своей греховности всё равно сковывало сердце первобытным страхом. – Твоё тело честнее слов. – За-замолчи, – вопреки собственным словам, Сандей прогнулся ещё ниже и возвёл ягодицы высоко вверх, следуя за чужими пальцами; точно маленький зверёк, ластящееся к заботливой руке хозяина. – Иначе я начну думать, что не должен водиться с тобой. – Птенчик, стоило задуматься об этом ещё тогда, когда ты в первый раз взял мой член в рот. Воспользовавшись озадаченностью Сандея, во время которой он на время повис, слегка повернув лицо и видимо обдумывая, что возразить, Галлахер настойчиво вовлёк его в поцелуй. В вопросах подготовки он был довольно щепетильным, поэтому уделил достаточно внимания растяжке, а как только с ней было покончено, то, заменив пальцы членом, он легонько надавил им, и, наконец, медленно толкнулся крупной головкой внутрь. – Ох, – Сандей зажмурился, сгорая от смущения; кажется, покрылись румянцем даже его шея и отмеченные алыми пятнами плечи. – А? – Подожди немного… – Я и не собирался тебя разрывать, хотя… Его целомудренно поцеловали в чувствительное место у основания крыла и послушно замедлились. Этого хватило чтобы унять дрожь в коленях и позволить сбившемуся в стяжках страха сердцу вернуться на своё исконное место. Сандей был молчаливо благодарен за небольшую передышку; он и не заметил, как всё это время сжимал кулаки, оставив на полотнах ладоней росчерки бесцветных лун. За стенами конфессионала послышались приглушённые юношеские голоса – настало время песнопений – гнетущих тем сильнее, чем дольше Сандей их слушал. Чем больше он понимал собственное положение; круговорот самообвинений не заканчивался, стоило ему вернуться в сознание. Сдержанно выдохнув, он подался бёдрами назад. Галлахера не нужно просить дважды. В одночасье все голоса и дыхание смешались в одно – не разобрать где чьё, – рубашка налипла к лопаткам, ладони оставляли отпечатки на теле: изнурительно-долго тянулись от позвоночника вниз, массировали нежную кожу у основания крыльев, заботливо держали под живот и ласкали вновь вставший член. Сандей потерялся в прикосновениях, которых в моменте стало так много, что он почувствовал себя непривычно цельным, словно бы его собрали как разбитую вазу. Галлахер двигался слишком правильно: то ли сказывался его опыт, о котором Сандей предпочёл не знать, то ли он успел изучить его тело вдоль и поперёк, подобно любимой книге, в которой знал каждую фразу, написанную между строк. – Я так скучал по тебе, птенчик, – Галлахер положил ладонь на его горло; неощутимой тяжестью она обожгла кожу и легонько надавила сбоку, где кожа пульсировала оторопело толкавшейся кровью. Из размеренных движения переросли в сорванные: Галлахер то почти полностью вынимал член, то издевательски кружил головкой у входа, тут же резко толкаясь внутрь, то держал несдержанный, глубокий темп, за которым Сандей как не старался поспевать – только невпопад подвиливал бёдрами. Время почти потеряло свой счёт, став походить на налипшую к подошве жвачку. Сандей неосознанно пытался поднять бёдра выше, отчего на носках его туфель появились уродливые продольные шрамы; ничтожная плата за чувство единения. Кожа начинала гореть от того, с какой непоколебимой уверенностью её стискивали и целовали. Губы горели от поцелуев. Сбоку блестел взгляд полуприкрытых алых глаз; оказавшись прямо перед лицом зла, Сандей отчего-то не чувствовал перед ним страха. Забывшись, Сандей далеко не сразу услышал, как скрипнула входная дверь в кабинке конфессионала. В гуле задыхающегося сердца он бы не различил этот знаменующий беду звук, если бы не прекративший движения Галлахер и его ладонь, плотно прижавшаяся к искусанным губам. Десять-двадцать секунд. Сандей растерянно качнул бёдрами и, с немым вопросом повернув голову, уловил едва заметное движение сбоку: прямо там, за перегородкой. Резкое чувство тревоги тут же отрезвило его. Запах дорогого парфюма втёк в кабинку вместе с хорошо различимым тяжёлым дыханием; на решётке висельником повисла высокая тень. – Сандей, мальчик мой, ты ещё здесь? Знакомый голос заставил кости одеревенеть, а от рук – отлить кровь, сделав их невыносимо холодными, словно ледышки. Крылья расправились и застыли; впервые за последние пару часов перестали биться из стороны в сторону и поднимать пыль. Это он. Совершенно точно он. – Д-да… – от страха у Сандея тут же разомлел язык, а горькие слёзы обиды предательски застлали глаза. – Отец. – Ох-хо-хо, вот это сюрприз~ – абсолютно восторженно прошептал Галлахер, не зная, то ли смеяться от череды комичных событий, то ли сочувствовать. Не себе, конечно, а растерянному птенцу, до которого наверняка ещё не дошло в какой ситуации он оказался. Чисто теоретически, какова вероятность такого стечения событий? Галлахер плюнул на подсчёт. К чёрту подсчеты. Одно ясно: он ни за что не упустит этот упоительный момент, когда Гофер стоял в каких-то тридцати-сорока сантиметрах за хлипенькой стенкой, пока он оттягивал ягодицы его «сына» и с непомерной жадностью смотрел, как собственный член пропадал в растянутом кольце мышц. Ох. По учениям совести он должен был прекратить: помочь надеть бельё и брюки и спрятаться в неподвижной тени, полагая, что лидер Дубов не станет заходить в эту часть исповедальни. С другой стороны: когда это он следовал совести? Прижав ладонь ко влажному рту Сандея и встретившись с встревоженным взглядом слезливых глаз, словно просящих не двигаться, Галлахер единым толчком вошёл в него, крепко вжался пахом в дрожавшие бёдра и так и застыл. Сандей резко вгрызся в заботливо подставленную им ладонь маленькими клычками, крепко полоснул по запястью ногтями и сжался с не присущей ему силой. Будь Сандей в состоянии, он бы говорил языком благодарности, а не насилия. – Как славно, что я успел застать тебя. – Славнее некуда, папаша~ – голос Галлахера звучал на грани слышимости, терялся за чистым и ровным пением юношеского хора. – По пути сюда я встретил твоего наставника. Должно быть ты знаешь, что мы редко общаемся вне назначенных встреч. Но сегодня… сегодня я услышал кое-что интересное, – капли крови ломаными цветными линиями стекали по подбородку и, ненадолго задержавшись, одна за другой рухнули в складки спущенных брюк. Там же покоилась совесть Галлахера, не вынимающего член и не позволяющего отстраниться. Впрочем, Сандей и при желании бы не смог: голос Гофера обратил его тело в камень – кожа похолодела и потрескалась от мурашек – и он застыл, застигнутый врасплох, почти не дышавший, прислушивающийся к каждому шороху, к каждому чёртовому движению за перегородкой. Рот наполнил давно позабытый металлический привкус, который тут же захотелось перебить мятной жвачкой. – Твои способности поражают, мой мальчик. Столько лет я потратил на поиски кого-то совершенного. Того, кому смогу вверить свою мечту. Всю свою жизнь я искал тебя, Сандей. – Может сказать ему, что его сокровище уже украдено?~ – Наставник рассказал, что в последнее время твоя сосредоточенность несколько… упала. Словно ты витаешь в облаках. У тебя что-то случилось? – Ох, и правда, что же случилось…– Галлахер наклонился близко-близко: коснулся носом пульсирующего виска и повёл вниз, к горячим от смущения разрумянившимся щекам. Он бы соврал, сказав, что его не забавляло происходящее: в его руках были две судьбы, которые он мог с лёгкостью раскрошить, бросить на пол и растоптать подошвой стёртых туфель. И судьбы эти не абы кого, а, чёрт возьми, самого Гофера, мать его, Древа, и одного парня, из которого тот собственными руками собирался сделать мессию. Перехватив Сандея поперёк груди, Галлахер зажал в ладони его светлое матовое плечо и толкнулся членом чуть глубже, на пробу; мышцы поддавались неохотно. – Ничего, – дрогнувшим голосом заговорил Сандей. – Всё в порядке, отец. – Может, ты хочешь мне о чём-то рассказать? Я всегда готов тебя выс… – Не хочу! – вдруг выпалил он. С каждым прикосновением Галлахера – губами к щекам и верхним позвонкам, руками к нежному телу, ещё не потерявшему запах молока и чистого хлопкового белья, чувство тревоги постепенно пропадало. Сандей не до конца понимал, как это происходило, но его еле слышное дыхание выравнивалось, а гомон тысяч голосов в голове смолкал. Он начинал чувствовать что-то помимо. Что-то иное, дикое. Разнузданное. Что-то, что сепарировало его «сейчас» на две неравные части; больший вес имела та, что не была под контролем Гофера, а носила на себе более мягкое, всё ещё отдающее неизвестностью имя. – Сандей? – Санди?~ – Прости. У меня правда всё… хоро… шо, – довольная ухмылка Галлахера стояла прямо перед глазами словно крест с искусной резьбой, которого он касался по семь раз на день. Сандей мысленно дал себе пощёчину. Ещё одну. Но никакого отрезвляющего эффекта не последовало. Бёдра продолжали дрожать как в приступе лихорадки, низ живота сладко скручивало: томно и тягуче, до сильно сжатых пальцев и низкого стона, пленённого между стенок саднящей от горечи глотки. С другой кабинки послышался невнятный шорох; Гофер взял долгую паузу, вынести которую оказалось сложнее, чем получить розгами за стащенное с кухни печенье. С каждой секундой его тягостного молчания чувства обострялись до предела, которого он давно должен был достичь, но увы, продолжал падать дальше, на самое дно; ему было и стыдно, и горько, и запредельно хорошо – как никогда до. – Что с твоим голосом? Тебе нездоровится? – Всё хорошо. – Хорошо? – раздосадовано прошептал Галлахер, и в тот же момент – в отместку задетого эго – нарастил амплитуду движений. – И только? Я бы советовал тебе не провоцировать меня, а то знаешь, я ведь и всю душу из тебя могу вытрахать. Сандей протестующе замотал головой. – Ты в этом уверен? – Да. Я просто… немного устал. Всё что от него требовалось – это держать интонации голоса спокойными, пока его не рассеявшаяся сила преломляла посторонний голос; недостаточно и не стопроцентно, да и он не был уверен, что Гофер не почувствовал чужое присутствие, но продолжал вести себя настолько тихо, насколько мог себе позволить, придавленный к стене нависшим над ним Галлахером и его членом, мерно скользившим внутри. – В последнее время на тебе лежит много обязанностей, и я понимаю, что порой тебе совсем непросто. Но ты должен помнить, что всё это ради твоего же блага. Ради вашего с Зарянкой блага. – Да, о… отец, – его резко потянули назад, войдя особенно глубоко и заставив тут же приложится зубами к собственному запястью, лишь бы не пропустить удушливый стон. – Чёрт… ты так сжимаешься, – прежде чем накрыть ладонью влажный член, Галлахер огладил каждый сантиметр тела под ним, отметил каждое чувствительное место и едва ощутимо, словно ребячась, коснулся между складочками в промежности. – Неужели это присутствие другого человека тебя настолько сильно возбуждает? Или страх, что окажешься застигнут врасплох? – Поэтому я хочу быть уверен, что тебе ничего не угрожает. Как не хотел, а Сандей был не в силах ответить; открой он рот и тут же захлебнулся бы словами. – Папочка,– язвительно усмехнулся Галлахер.– Единственное что ему сейчас угрожает, это оргазм от моего члена и рук, пока ты там рассыпаешься на тирады. – Я хочу знать, что нет ничего, что могло бы тебе помешать исполнить свою миссию. – Как жаль, но ты опоздал. – Что ничто… абсолютно ничто, не способно помутить твой рассудок. – Я уже осквернил его. Слыша этот бессмысленный односторонний диалог, Сандей почувствовал себя мокрым, грязным, обнажённым душой; навьюченная страхом грудная клетка трещала по швам, но он не ощущал хруста костей, не слышал, как расслаивается мякоть мышц. Сейчас его волновало лишь то, что ещё чуть-чуть, и он не удержится и забьётся в громком, протяжном стоне. Тогда-то больше не о чем будет беспокоиться. Тогда-то всё будет кончено. Успокоить подступающий оргазм становилось сложнее, чем перебороть желание вцепиться Галлахеру в глотку. Он не готов сдаться. – Ты ведь помнишь, что можешь доверять мне? Так что… – Тогда доверься и ты мне, – холод дерева под горящей огнём щекой помог удержаться в сознании. Ох, Сандей держался: крепко держался за ритмично дрочившую ему мужскую руку. – Я в порядке… просто… устал. – Вот как. Я понял, – во вздохе Гофера ярким мазутным пятном лежало его разочарование, которое в обычном состоянии наверняка бы не было проигнорировано. – Тогда… я попрошу отменить последнее занятие. Как закончишь – возвращайся домой и постарайся выспаться. – Да сколько можно. Свали уже, старик, ты мешаешь, – Галлахер подцепил острыми клыками краешек беспокойного крыла и провёл мокрым языком между перьев, заставив его тут же взметнуться и вскинуться вперёд. Сандей тихо захныкал, дрожа и выгибаясь в его руках. Они оба были на пределе. – До встречи, – безликая тень снова выпрямилась, преградив глухой свет. – Катись к чёрту. Скрип двери как манна небесная: из лёгких вырвался блаженный стон, потерявшие опору колени тут же подогнулись, Сандей начал стремительно сползать вниз, однако его подхватили под живот и прижали к себе. Крепкими и совсем не подходящими обычному бармену руками Галлахер держал так, что нельзя было пошевелиться, и трахал он тоже так, что Сандей не то млел, не то плакался, едва не срывая голос – сорвал бы, если бы его рот не прикрыли две пары ладоней и влажное от слюны крыло – совсем не помня себя. Его успокаивающие прикосновения были всюду, его голос, его губы, его пальцы; словно он отчаянно пытался втолкнуть свой запах поглубже в кожу, покрыть им его тело целиком. – Я… я не могу… – невысказанные слова сыпались с языка рваными клочьями. – Больше… не могу… – Как же сладко ты запел, – Галлахер опустил руку к напряжённому члену и вслепую толкнул её вдоль вымокшего ствола, который уже сжимала ладонь Сандея. Не поспевающие за резкими движениями бёдер руки задвигались неритмично; мокрые от предсемени пальцы спутались наддверными проводами. – Га… Галлахер… Собственное имя слаще мёда на чужом языке; резко отведя влажное крыло от лица, Галлахер заставил Сандея упереться макушкой в его плечо и посмотреть вверх – туда, где нечеловеческим красным блестели глаза, где разверзался клыкастый оскал. Толкнув палец в приоткрытый влажный рот, он настойчиво надавил подушечкой на язык: – Ещё раз. Скажи моё имя ещё раз. – Галла… Галлахер… – не успел договорить, как его крепко прижали к себе; Сандей задушено всхлипнул, обеими руками схватился за чужое запястье и что-то нечленораздельно промычал. – Ох, птенчик, – каждым новым толчком Галлахер выталкивал кропотливо вложенный Гофером труд: благонравность стекала слезами из глаз цвета жидкого золота, оставляла на щеках солёные трещины. – Ты так держался, что заслужил награду. Давай же. Покажи мне своё самое красивое выражение лица. Одна фраза и пара-тройка движений, и за нескончаемой дрожью тела пришло резкое, почти болезненное натяжение. Мышцы в одночасье скрутило, сердце резко вывернуло. Грудь выплюнула душу наружу и заполнила освободившееся место первым за долгое время глубоким вдохом. Запечатлев в памяти каждое преломление на чужом лице, запомнив дрожь слипшихся от слёз ресниц и раскрытый, влажный от слюны рот, Галлахер вдруг прижался ко вспухшим губам Сандея. Впервые он позволил себе испачкать его тело изнутри.

***

Сквозь решётчатую перегородку половинчатым узором втекал бледный свет, в его мерной пульсации сияли и переливались крошечные пылинки, больше походившие на поднятые в воздух блёстки для макияжа. От холода вздыбилась точками-наростами кожа, от «мокро-липко-стянуло» хотелось поскорее избавиться. Но Сандей лежал притаившись, смотря как плавно курсировали ладони в рельефе его обнажённых рёбер и испачканного семенем живота. Слишком тихо. Настойчивая мысль вывернулась из-под костей: это не внезапно накатившая на него тишина. Это внутренняя пустота. Запоздалые сожаления одно за другим – словно влезшие в утренний автобус пенаконийцы – затолкались под диафрагмой, объяв резкой и нестерпимой тоской. Что же он натворил. – Послушай, – начал Галлахер, шестым чувством уловив резкую перемену настроения. Он помог Сандею пересесть на скамью и достал из кармана жилетки чистый хлопковый платок. – За время своей работы я повидал самых разных жителей нашей галактики. Их возраст и статус не имеют значения: сидя за барной стойкой они все представляют из себя лишь комок накопленных переживаний. И… я видел таких как ты. Отчаянных в попытке забыть о боли пожравшего их одиночества. – С чего ты взял, что я одинок? – Ты спутался со взрослым мужиком с плохим чувством юмора, прозябающим в баре и живущим в рифе потока сновидений. Такой себе выбор для подающего надежды молодого галовианца. – Я не одинок. – Птенчик, от сожалений нужно избавляться, иначе боль от них станет настолько невыносимой, что просто убьёт тебя. Возведя лицо к непроницаемому потолку, Сандей сглотнул потяжелевшее чувство горечи и спешно проморгался. Галлахер едва ли знал его и вместе с тем понимал лучше, чем кто-либо; от этого тоскливого понимания хотелось не то рассмеяться, не то расплакаться. Тем временем Галлахер ласково вёл ладонью от его затылка вниз, по гладким спутанным прядям. Ещё и ещё, прежде чем плечи Сандея не перестали дрожать, а его ресницы размазывать слёзы. И даже после – продолжил. – Ох, твоя рука, – он приподнял запястье, легко умещающееся в кольце длинных пальцев, и, слегка сощурившись, повертел его под бликами тусклого света; на бледной, увитой венами-лозами коже, чернели болезненные на вид следы от укусов. – В следующий раз если захочешь кого-то укусить, то кусай меня. Договорились? Натянуто улыбнувшись, Сандей опустил голову и позволил себе ещё немного побыть в чужих объятиях, служившим ему временным убежищем. К проблемам он вернётся позже – когда встанет перед сном на колени и сложит ладони в молитвенном жесте: … Шипе, не разоблачай мою ложь. Отец, прости мне грехи. … сегодня, когда я взглянул в глаза Дьяволу, он победил.