Инквизитор и его проклятие

Двадцать пятого марта в битве при Дорноке англичане на голову разбили шотландцев. Весть эта долетела до стен святого монастыря, находящегося всего в ста милях к югу от поля битвы, быстрее чем до столицы, её принесли не гонцы, а молва. Соломон жадно ловил каждый звук, проникающий из внешнего мира в обитель за толстыми каменными стенами.       Он хотел бы услышать звон железа и победные крики армии, но его уделом были лишь стоны и вздохи по погубленным душам, бесконечная молитва и хвала Господу.       Соломону пошёл восемнадцатый год. Монахом он всё ещё не был, наставники утверждали, что ему не хватает смирения, и требовали учиться. Соломон учился. Он знал латынь и греческий, наизусть цитировал любое место из Священного Писания и пересказывал жития святых и мучеников. Но душа его горела мечтой составить собственную жизнь из поступков, достойных песен и баллад, а не погубить её в темноте монастырских стен. Увы, у него не было ни высокого происхождения — отец был всего лишь бароном, купившим небольшой титул и крошечный замок, и всё это предназначалось старшему сыну — ни денег, ни друзей. Изредка, когда ворота обители распахивались перед ним и весь мир представлялся лежащим у ног, Соломон отходил на несколько миль вглубь холмов и чувствовал, как натягивается незримая цепь, удерживающая его. Нужно было вернуться до вечерней службы, иначе настоятель разгневаться. Но даже его гнев не был так страшен, как ощущение безысходности, без лошади и денег даже мысль о побеге казалась нелепой.       Всё изменилось в том грохочущем марте тридцать третьего года. Через день или два после вести о победе прилетела ещё одна, теперь уже с гонцом и герольдом, на бумаге с печатью. Крошечная обитель вскипела любопытством. Соломон снова весь обратился в слух, до него долетали обрывки новостей, из которых выходило, что монастырь собирается посетить какой-то высокий гость. У богатых и благородных не было привычки навещать эти стены, примечательными святынями сокровищница монастыря не обладала, а земли и доходы позволяли вести образ жизни лишь истинно аскетичный и поститься с особым усердием. Однако лорд остановил свой выбор именно на этом уединённом монастыре. Говорили, что он совершал паломничество по стране, оказавшись поблизости от готовящейся битвы, предложил командующим свой меч и сердце и даже отличился в битве, получив ранение. Довольно лёгкое, но оно заставило его отложить планы на длительное путешествие и поискать обитель для восстановления сил поблизости.       Соломон представлял себе почему-то старика, толстого и обрюзгшего, бочонком покачивающегося в седле. Со свитой, пафосом и гордыней, подкреплённой плёвым участием в битве и царапиной, полученной от неаккуратного владения столовым ножом во время завтрака с видом на резню. Кто ещё из лордов объезжает монастыри, как ни старики, ощутившие близость смерти и вдруг задумавшиеся о душе?       Каково же было его удивление, когда вечером, уже в свете закатного солнца, в распахнутые ворота на внутренний двор въехала группа всадников, всего трое или четверо молодых мужчин, один из которых почти сразу уехал, оставив своего господина на попечение братии. Лорда Соломон отличил сразу. Лошадь под ним была дорогая, высокая и сильная, нетерпеливая, как бывают горячи кони рыцарей, но никак не монахов. На тёмном плаще, дорогом, но довольно грязном, виднелся незнакомый герб, отдалённо напоминающий королевский, и вышитый серебром крест. Длинные русые волосы, обрамлявшие лицо, слиплись сосульками от пота и запёкшейся крови, жесты лорда сквозили усталостью, он поморщился, спешиваясь, но сдержанно отказался от помощи подоспевшего оруженосца.       Лорд был молод, даже издалека, разглядывая гостя со стены, где прятался, Соломон видел, что ему не больше тридцати, его спина пряма, а лицо, несмотря на бледность и усталость, даже приятно.       Аббат перед гостем так расшаркивался, будто это был сам король. Впрочем, увидев, как в карман старика из руки лорда перекочевал какой-то документ, не иначе как платёжный вексель, тайну дружелюбия Соломон для себя посчитал раскрытой.       — Соломон! — крикнул аббат, оглядываясь по верху стены. — Слезай сюда, мальчик, я знаю, что ты здесь!       Предчувствуя очередную выволочку за отлынивание от учёбы и грех любопытства, Соломон спустился. Однако добродушное настроение заставило старика прикрыть глаза на непослушание молодости. Он подозвал к себе юношу и представил гостю.       — Это Соломон, наш младший воспитанник. Он ещё не монах, слишком юн и горяч, ну кто не был молод, Господи, — старик рассмеялся. — Быстро проходящий недостаток. Он проводит вас в купальню и поможет устроиться. Соломон, милорд будет жить в комнатах в восточной башне, я уже распорядился. Послать за лекарем? — Старик снова обратился к лорду. — Мы не получили сведений о тяжести вашей раны, но поскольку вы сами верхом, надеюсь, всё благополучно.       — Хвала Богу, да, — едва заметно улыбнулся лорд. Он перехватил левой рукой правую, прижал локоть к телу и, поморщившись, повёл плечом. — Я сам виноват. Эта рана не от меча, а из-за меча: я чуть руку не вывихнул в битве. Но меня врач уже осмотрел, назвал симулянтом, велел прикладывать холод и не рубить ни чьих голов хотя бы неделю.       — Уверяю, вы найдёте у нас так необходимый вам покой, — тут же рассыпался в заверениях аббат. — Вас никто не побеспокоит! Вот только с комфортом, сами понимаете, мы не слишком богатое аббатство, стол скудный. Но мы сами варим отличное пиво!       — Вода и хлеб — вот всё, что мне нужно, — прервал его лорд. Он с трудом подавил тяжёлый вздох. — Позвольте мне теперь умыться, а потом я хотел бы написать несколько писем.       — Да-да, конечно! Соломон! Хватит ворон ловить и глазами хлопать, отведи милорда! — Аббат будто бы рассердился, что молчавший как каменное изваяние всё это время Соломон не даёт гостю пройти и отдохнуть.       А тот действительно смотрел на гостя во все глаза, изучая его и всё больше поражаясь.       При ближайшем рассмотрении он оказался ещё моложе, быть может, всего лет на пять или семь старше самого Соломона. Он был высок, хорошо сложен, подпоясан мечом и одет в доспех, дорогой и идеально подогнанный, что мог себе позволить только очень богатый человек. Но даже не золотую филигрань на железе и гербы на дублете разглядывал юноша, он больше дивился лицу незнакомца. Черты его были довольно грубыми, в них с молодостью уже соседствовала жёсткость воина. Широкое твёрдое лицо с острыми углами высокого лба и массивной челюсти было усыпано веснушками, кое-где виднелись и шрамы, но не от коварной оспы, а от стрелы и меча. Единственным изящным росчерком Творца на этом лице можно было назвать длинную тонкую переносицу, но крупные подвижные крылья носа сводили на нет попытки украсить портрет. Глубоко посаженные глаза смотрели цепким и колким взором, тёмные брови делали взгляд ещё более давящим. Все эти детали по отдельности на прочих лицах казались бы некрасивыми, даже уродливыми, но Соломон теперь не мог отвести заворожённого взора от незнакомца. А тот, в свою очередь, с нескрываемым любопытством разглядывал Соломона.       Стряхнув наваждение, Соломон поспешил увести гостя со двора вглубь пустынных коридоров. Тишина, лишь изредка нарушаемая мягкими шагами монахов, неслышными вовсе или шаркающими, разбилась о ровный холодный стук железных набоек на сапогах лорда.       Неизвестно, кто кого вёл, Соломон едва поспевал за провожаемым, путаясь в своём балахоне и ненавидя колючее бесформенное одеяние теперь ещё больше, как эти стены, тишину и темноту.       — Простите, милорд, — сказал он, догоняя лорда. — Аббат меня представил, а вас… Я всё ещё не знаю, кто вы.       — Старик постеснялся объяснений, полагаю, — усмехнулся лорд. — Я Ульрик Фицрой.       — И что в этом имени такого? — нахмурился Соломон.       Лорд остановился и обернулся. В его взгляде сверкнуло какое-то печальное веселье, смысл которого стал понятен только несколько минут спустя. Вероятно, его забавляли смешанные чувства, отражающиеся на лицах новых знакомых в такие моменты.       — Знаешь, что означает приставка «фиц»? — спросил лорд. — Привилегированный ублюдок. Мой отец нагулял меня в чуждой постели, но смилостивился признать.       — И кто же ваш отец? — спросил Соломон.       В ответ лорд вытащил из кармана серебряную монету. Это была монета давней чеканки, на ней виднелся профиль старого Эдуарда, а не молодого, шесть лет как занявшего престол. Соломон несколько мгновений разглядывал монету, потом охнул от удивления.       — Вы брат его величества!       — Незаконнорождённый, ненужный, если не сказать больше, спасибо, что живой, — грустно усмехнулся лорд.       — Но вы, наверное, граф или герцог, — воскликнул Соломон, отбрасывая мысли о том, что новый знакомый ниже его по положению, и возвышая его в собственных глазах вопреки невольной усмешке, гуляющей на бледных губах лорда.       — Я брат святого воинства, — смиренно ответил тот. — За свою гордыню я уже жестоко наказан.       Соломон не мог этого понять. Будь он богат и знатен, не стал бы запираться в монастырских стенах. Да что там богат, будь у него хоть одна такая серебряная монета в кармане и хорошая лошадь, он, не раздумывая, оставил бы монастырь и рванул бы куда-нибудь. К морю, нанялся бы на корабль и уплыл к далёким берегам. А будь у него много денег, он купил бы корабль и направил его по ветру, сам выбирал бы себе судьбу и дорогу! Он смотрел на Ульрика с непониманием и недоумением, с силой удерживая тысячу вопросов, рвущихся с уст.       Ульрик же делал вид, что не замечает возбуждённого любопытства своего спутника. В купальне его уже ждала лохань воды, полотенце и миска с дурно пахнущим мылом, пара свечей разгоняли спускающийся вечерний мрак. Вода была едва-едва тёплой, а в каменной комнате гуляли сквозняки. Соломон подумал, что лорд, вероятно, непривычен к таким условиям и попросит горячей воды и растопить очаг, но Ульрик даже бровью не повёл. Он попросил помочь ему с ремнями на доспехах, а когда Соломон, чтобы скрасить молчание, принялся задавать вопросы о назначении того или иного элемента брони, охотно объяснял, зачем воины носят столько железа и как это бережёт им жизни. Но как только доспех остался лежать грудой на полу, Ульрик велел оставить его одного.       — Но вам ведь нужна помощь, — запротестовал Соломон. — А ваш оруженосец где-то гуляет. Разрешите, я помогу. Кто-то должен держать вам кувшин и подать полотенце.       — Я могу сделать это сам.       — Но ваша правая рука!       — Боль посылается нам за грехи наши. — Ульрик настойчиво кивнул на дверь.       Соломон замялся. Он старательно искал причину, чтобы не уходить, но ничего не смог придумать и посчитал лучшим сказать правду. Хотя бы её часть.       — За много лет вы первый человек из большого мира, мира за стенами монастыря, которого я вижу так близко, — пылко признался он, ловя взгляд. — С которым я говорю.       — И хотел бы видеть… и говорить больше? — спросил Ульрик с неожиданно улыбкой. Улыбался он словно бы каким-то собственным мыслям, но вдруг сделался серьёзным, нахмурился и покачал головой. — Не всякое любопытство следует питать, Соломон.       Собственное имя, произнесённое из уст этого человека, поразило Соломона больше, чем всё им сказанное ранее. Никогда ещё он не задумывался, как красиво это имя, пока не прислушался к звукам низкого, чуть хрипловатого голоса, отдающегося в каменных стенах.       — Я пробуду в этой обители несколько дней, — заверил Ульрик, видя тянущееся замешательство. — Мы успеем побеседовать, если хочешь. А сейчас, пожалуйста, оставь меня.       Соломон подчинился. В мягкой просьбе прозвучал неприкрытый приказ, пусть и подавался он под аккомпанемент бесполезного «пожалуйста». Поднявшись на самую верхушку башни, он спрятался у парапета, там, где ветер свистел в трещинах, и долго смотрел, как заходит солнце, как опускается на холмы ночной мрак, зажигаются звёзды.       Звонили к вечерней молитве, но Соломон не пошёл — ему не о чем было молить Бога. Просьб к Нему давно не осталось — слишком часто слова оставались без ответа, а благодарности за сегодняшний день Соломон не ощущал.       В монастырь его отправили накануне двенадцати лет, и вот уже пятую зиму он провёл взаперти, над книгами и крестами. В назидание за дерзость отец выбрал отдалённый, бедный и уединённый монастырь, чтобы смирить огненный нрав младшего сына, но пламя не утихло, а лишь разгорелось ещё больше, подпитываемое обидой и злостью. Отец утверждал, что из церкви дороги ведут в Рим, чем небеса не шутят, быть может, и к подножию Святого престола. Какое-то время Соломон в это верил. Но сегодня с ещё большей ясностью увидел, что все увещевания были ложью. Если и правда все дороги ведут в Рим, то его тропинка навеки оборвётся в этом Богом забытом месте. В Рим ведёт дорога таких как Ульрик. В роскошь замка Святого Ангела или с огнём и мечом к славе освободителя Гроба Господнего перед этим привилегированным ублюдком открыты все двери, а он ещё обижается, что король не зовёт его любимым братом. У Соломона был брат, родной, рождённый от той же матери, но это не имело значения — он чувствовал себя невероятно одиноким.       Всё его окружение составляли монахи, и все они были уже стариками. В монастырях покрупнее бывает множество молодых послушников, а в такую глушь родители редко посылают отпрысков, сюда приходят искать утешения уже умудрённые годами и печалями.       Все эти старики по-своему любили Соломона, с терпением сносили его дерзость, но они уже забыли каково это, быть молодым. Никто не мог объяснить, как найти путь к смирению, как унять пожар в душе, отбросить обиды, забыть гордыню. Старикам казалось, что покой в их душе был всегда. Они ждали, когда молодость увянет сама собой и станет подобной их смерти желаний. А Соломон страшился этого более всего.       Кто-то из наставников назвал молодость опасным временем проклятий и ошибок. А ещё старики говорили, что у них под замком заперто проклятие сих земель. Это произносилось в шутку, со смехом, но для правды в том была. Один заезжий художник сказал, что если бы ему набраться смелости написать Люцифера, то Соломона он взял бы позировать образу. Юноша был красив как ангел, с дьявольским огнём, пляшущим в глазах, и монахи утверждали, что, если б не монастырские стены, эти глаза украли бы тысячу девичьих сердец, а алые губы выпили бы их души. Одна из страшных тайн Соломона состояла в том, что девичьи сердца ему были не нужны. Он жаждал сердца мужественного, жёстких губ и колких глаз.       Всю ночь Соломон провёл в зыбких грузах на краю яви и сна. Тёмные мысли одолевали его, злость на отца вновь подняла голову, зависть к брату, который не заслуживал своих привилегий. К этому теперь примешивалась и похоть, источником греха стал Ульрик.       Во сне рыцарь не прогонял молодого послушника из купальни. Он позволял и кувшин держать, и склонялся перед Соломоном, бросая на него взгляды снизу вверх сквозь завесь потемневших от влаги волос. Потом откуда-то там бралась ванна, полная воды, застеленная белыми простынями, и Ульрик входил в воду в длинной рубашке, сохраняя целомудрие, но предательская ткань становилась в воде совершенно прозрачной и липла к телу, очерчивая каждый мускул. Воображение рисовало Соломону формы античных статуй, алебастровую кожу, неприкрытую страсть, а слуха касался хриплый голос, произносящий «Соломон» на разные лады.       Утро застало Соломона разбитым, смятенным, с сердцем полным тревоги. Вопреки обыкновению он не опоздал на утреннюю молитву, но влекло его не усердие в вере, а грех: он надеялся увидеть Ульрика. Рыцарь был там. Он стоял на коленях в первом ряду, рядом с ним на полу валялась небольшая подушка, видимо, принесённая аббатом, чтобы смягчить для гостя суровый подвиг, но она осталась без внимания. Ульрик был сосредоточен, серьёзен, а бледное лицо его будто светилось. Стоя с краю ряда, Соломон разглядывал его краем глаза, совершенно забыв о Боге.       Чисто вымытые русые волосы теперь гладко спадали на плечи и блестели в свете свечей, а кожа казалась такой белой, как из запретного сна. Вместо доспехов на Ульрике были чёрные монашеские одежды, но под плащом, укрывшим плечи, виднелась бархатная вышитая туника с гербами и крестом. Он казался на первый взгляд неотличим от массы таких же, облачённых в чёрное и склонённых в молитве братьев, и всё же выделялся, как лев среди дворовых кошек. Соломону вдруг стало особенно неуютно в сером мешковатом балахоне, он попытался расчесать пальцами спутанную гриву тёмно-каштановых волос и выпрямить упрямые вихры и кудри густо облизанной ладонью.       Когда молитва была окончена и монахи, кряхтя поднялись и отправились в зал, где обычно проходила утренняя служба и публичное покаяние, Соломон задержался и с радостью заметил, что Ульрик тоже не спешит присоединиться к старикам.       — Мы с вами оба решили прогулять обвинительный капитул, — усмехнулся Ульрик, когда все уже ушли, только Соломон ещё делал вид, что беседует с Всевышним. Впрочем, тот сразу бросил притворяться.       — Сейчас братия снова начнёт каяться в каждой булке, съеденной под одеялом, и считать сколько кружек пива сосед выпил за ужином, — скривился Соломон.       — А тебе каяться не в чем? — прищурился Ульрик.       — Разве что в том, что я прогулял вчерашний капитул, — отмахнулся Соломон. Ульрик тихо рассмеялся.       — Никогда не понимал смысла публичных покаяний, — покачал он головой. — Это дело только для троих. Грешника, исповедника и Бога. Грешнику следует раскаяться, исповеднику — провести его через раскаяние, а Богу простить.       — А как же инквизиция? — напомнил Соломон.       — Путь к раскаянию бывает долгим и трудным, — помрачнев, ответил Ульрик,       — Если говорить о путях, — протянул Соломон, не особо надеясь, что его предложение найдёт отклик, — мы могли бы прогуляться по округе, пока небеса к нам благосклонны.       — С удовольствием, — неожиданно отозвался Ульрик.       Они взяли тёплые плащи и ушли на прогулку, пока весь остальные обитатели монастыря прятались под крышу, жались к очагам и бочонкам с пивом. Пронизывающий ветер в холмах не пугал Ульрика, а Соломон вовсе не замечал его, рядом с новым знакомым у него колотилось сердце и горели щёки.       Знакомясь ближе, Соломон поспешил рассказать о своей семье, чтобы Ульрик не считал его за бродягу, сиротку или бедняка, нашедшего убежище в стенах святой обители. Он рассказал Ульрику всё и про старшего брата, которого обгонял во всех науках, и про несправедливость отца, про своё наказание монастырским одиночеством. Речи его становились всё горячее и резче, но Ульрик не пытался остановить их излияние, выслушивая всё, как настоящий исповедник. Впервые рассказывая другому с такой честностью всё, что мучило его душу, Соломон с удивлением ощутил, как боль притупляется, словно кто-то твёрдой рукой вынимает одну гниющую занозу за другой. Ульрик не требовал немедленного покаяния за грубые слова и дерзкие обвинения отца, которого Соломону должно бы уважать и преданно любить — но он спрашивал и направлял рассказ всё более, и слушал, не перебивая.       — Я очень грешен, милорд, — наконец сказал Соломон, помолчав немного, когда закончил свой рассказ. — Я чувствую длань ада, простёршуюся надо мной, и не знаю, в какую сторону от него бежать.       Ульрик, задумчиво обводя взглядом серые, только начавшие покрываться свежим зелёным ковром холмы, долго молчал. Потом посмотрел на Соломона, серьёзно и без улыбки, будто бы что-то отыскивая в его глазах. И наконец сказал:       — Меня, вероятно, осудили бы за эти слова, но ты поймёшь. Мы ближе всего к Богу именно в те моменты, когда все армии Ада дышат нам в спину. И если тебе кажется, что Ад ты носишь с собой, то и Бог здесь, с тобой, — он протянул руку и коснулся груди Соломона, обжигая своим теплом до самого сердца.       Повинуясь порыву, Соломон перехватил его ладонь и поднёс к губам, но Ульрик мягко и твёрдо отнял руку до того, как губы коснулись кожи       — Я же не епископ, — сказал он, усмехаясь и переводя жест в шутку.       — Но, может, станете епископом. Или кардиналом. Князем Церкви. — Соломон изобразил поклон, отдавая дань блестящему будущему Ульрика. — А я буду первым, кто целовал вам руки.       Ульрик долгим проницательным взглядом наградил это признание, потом покачал головой.       — Не нужно. Лучше будь первым, кто стал мне другом.       — Вам не нужен такой друг, как я, милорд.       — Прекрати звать меня милордом. Зови меня по имени, хотя бы пока мы одни. И почему ты не хочешь быть моим другом?       Они снова шли рядом, спускаясь с холма, и ветер стихал вокруг них, оставаясь со своей песней на вершине. В низине было теплее и можно было разговаривать спокойнее, но Соломон чувствовал, что задыхается, и долгая дорога была тут не причём. Разговор с Ульриком волновал и тревожил его больше, чем исповеди, молитвы и епитимьи       — Я не сказал, что не хочу, — заметил он, перепрыгивая через камни, преграждающие дорогу. Можно было их обойти, но для этого пришлось бы сделать два шага в сторону, а Соломон не мог удалиться даже на два шага от размеренно вышагивающего рядом спутника. — Я… Знаете, ми… Знаешь, Ульрик, что говорят обо мне? Я напророчил тебе великое будущее, а мне предсказывают совсем иное. Успел тебе аббат нажаловаться?       — Я догадываюсь, — сказал Ульрик, бросая на Соломона косой взгляд. Потом он снова остановился, чтобы смотреть на Соломона прямо. Его взор как яркая свеча, как солнце, пробивающееся сквозь серую завесу облаков, заставлял Соломона щуриться. — Такие лица как твоё я видел раньше только на иконах. Но глаза твои я видел у людей. У лучших людей, чей подвиг тем более велик, чем ближе они находились к аду. Ты в начале трудного пути, Соломон. Но я не вижу тебя чудовищем. — Эти мягкие слова Ульрик сопровождал едва уловимой улыбкой, но взгляд его оставался серьёзен и строг.       — Я перед тобой наизнанку вывернул мою черную душу, а ты продолжаешь утверждать, что я достоин прощения? — воскликнул Соломон.       — Твоя душа горит, и ты сажу принимаешь за мрак. Но в свой час всё смоется.       — Ты не инквизитор, ты святоша блаженный! — Соломон возвёл очи к небу. Смотреть в глаза Ульрику стало почти невыносимо, такими яркими они сделались. Пасмурные небеса были милосерднее.       — Смывать придётся слезами или кровью, — медленно и сильно нахмурившись напомнил Ульрик. — Возможно, однажды это станет моим делом.       — Князь Тьмы и князь Церкви, отличная из нас получится парочка, — рассмеялся Соломон и сделал несколько быстрых шагов. Ульрик его догнал.       — Ты всё же хочешь идти этой дорогой?       — Я хочу отыскать грех, который ты не сможешь мне простить.       Соломон сказал это со смехом, как шутку, не глядя на Ульрика, но в то же мгновение твёрдая рука схватила его за плечо и развернула. Сила этого движения поражала, при всем желании сопротивляться, Соломон бы не смог. Он снова оказался лицом к лицу с Ульриком и должен был смотреть на него. Неуловимая перемена во взоре молодого лорда окатила его волной холода.       — Лучше найди Бога, — строго велел Ульрик. И тут же едва заметно смягчился, взгляд его снова потеплел. — Он очень мне нужен, в глазах, устремлённых на меня.       — Тебя ждёт Рим, — пожал плечами Соломон, отводя глаза. — Разве там Бог не купается в каждом фонтане?       — Рим так же далёк от Бога, как эта забытая глушь, — Ульрик тяжело вздохнул.       Он опустил руку, и Соломон почувствовал пустоту на плече, где лежала его ладонь. Они снова двинулись вперёд, кутаясь в плащи, и вышли на дорогу, что вела обратно к монастырю. Громада серых стен высилась среди холмов и голых чёрных рощиц, отрезала кусок от светлого неба и давила тенью на поля.       — Я уже сбегал из монастыря, — вдруг признался Ульрик, мрачно глядя на очертания обители. — Мне было, наверное, столько же сколько тебе сейчас.       — И куда ты направился? — с интересом спросил Соломон, ожидая услышать повествование о приключениях, которых жаждал сам.       — Никуда. — Ульрик стянул на груди плащ и снова прижал к боку локоть пострадавшей руки, будто бы обнимая себя. — После отречения отца перестали поступать деньги, но я и не ждал векселей. Но ждал убийц у своей постели. Тогда я сбежал и просто путешествовал по стране, меняя имя в каждой деревушке. В одной такой аббат узнал меня, но согласился охранять тайну. Я учил местных ребятишек богословию, а потом… Влюбился. И аббат обвенчал нас с той девушкой.       Соломон поджал губы. Нечто особенно грешно-притягательное было для него в мысли, что Ульрик монах и никогда не знал плотского наслаждения, а теперь он говорит, что был женат. Вероятно, мысли эти отразились на лице Соломона, и Ульрик прочитал их по-своему.       — Вот видишь, я не святой. Даже такой грешник, как ты, осуждаешь меня, — сказал он и печально склонил голову. — Я поплатился за свой грех. Господь забрал у меня и возлюбленную, и ребёнка. И я вернулся в Божию обитель наказанный и униженный, гордыня моя была растоптана, а путь навеки избран.       — Зачем же возвращаться к тому, кто был с тобой так жесток? — спросил Соломон. Он был уверен, что в этот миг небеса разверзнутся над ним и гнев Господень обрушится на голову нечестивца, произнёсшего такие злые слова. Но небо молчало.       — Больше всего боли обычно причиняют самым любимым, — ответил Ульрик. Он поднял взгляд на Соломона, потом с тяжёлым вздохом посмотрел в небеса. — Я не могу отречься от Его любви, даже если она причиняет страдание.       Соломон ответил молчанием. Слова Ульрика рождали в нём сомнение, он не понимал, как можно любить того, кто поступает с тобой дурно, но, возможно, никто никогда не любил Соломона, чтобы он различал боль во благо и равнодушное наказание. И любил ли он сам, чтобы сравнить? Друзей него не было, монахов он скорее презирал и жалел, а воспоминания об отчем доме отзывались только злостью и негодованием. А Соломону хотелось полюбить. С такой силой, как любил Ульрик своего Бога.       — Я вижу, мои слова погрузили тебя в раздумья, — сказал Ульрик, когда ворота монастыря уже замаячили впереди. — Я рад, что тебе есть над чем подумать.       — Они не несут покоя, — ответил Соломон. — Теперь я её больше ненавижу свою клетку.       Эти слова коснулись слуха одного из братьев-монахов, встречавших возвращающегося гостя и его спутника. Он тут же всплеснул руками и заспешил внутрь двора, принялся что-то нашёптывать на ухо аббату. Тот посуровел.       — Ни на утренней службе не был, ни на покаянии! — вскричал старик, размахивая руками на Соломона. В своём сером балахоне он казался огромным и неповоротливым, и выглядел в гневе скорее смешным, чем страшным. — Дурной же из тебя послушник! Отец платит за твоё обучение зря, очень зря, потому что ничему ты не учишься! Вас я, конечно, не виню, милорд, вы так добры, что обратили взор на эту паршивую овцу!       Тон аббата сделался заискивающим и извиняющимся, стоило ему заметить посуровевшее лицо Ульрика       — Это я решил заменить капитул прогулкой, — сказал Ульрик с тяжестью в голосе. — И получил большое удовольствие от беседы. А что касается учения… Я многое для размышлений почерпнул из беседы с Соломоном. Уверен, что он тоже, — многозначительный взгляд сопровождался едва заметной улыбкой, видимой лишь в глазах и только тому, кому она предназначалась. — А ваши обвинения в праздности, господин аббат, смешны. Прежде чем других казнить за лень, найдите пищу своему уму. Нет, пиво такой пищей не является.       Ульрик прошёл мимо аббата, втянувшего голову в толстые круглые плечи, Соломон проскользнул за ним, от души хихикая.       Разумеется, никакая выволочка от лорда не могла лишить Соломона покаяния. Он остался без обеда и был вынужден весь день переписывать пыльные труды на греческом, написанные ужасно глупо, но аббат считал непоколебимой мудростью всё, что написано на латыни и греческом, будь даже это неприличные ругательства. Именно их Соломон чертил на полях своих свитков, пользуясь тем, что аббат знал языки хуже своего послушника.       На вечернюю службу Соломон пошёл, вопреки обыкновению, без пинка и подзатыльника. Он хотел увидеть Ульрика, и он там был, в первом ряду, как почётный гость.       Соломон разглядывал его затылок, мягкими волнами лежавшие длинные волосы, блестящие в свете свечей, наблюдал, как он склоняет голову, глубоко погружённый в молитву, и чувствовал растущий жар в груди. Его собственная молитва, обращённая к Богу, вера в милосердие которого таяла с каждым днём, была скверна и богохульна, если не сказать больше.       «Где же Ты, когда так нужен? — спрашивал Соломон про себя, поднимая взор к сводам зала. — Ульрик говорит, что я тем ближе к Тебе, чем ближе к Дьяволу. Но слышу я только его, а Тебя со мной нет. Чего Ты мне простить не можешь, что так наказываешь?»       Обида не только на отца и недостойного брата теперь одолевала Соломона, но и горькая несправедливость Творца, запершего своё дитя в монастырских стенах, но не давшего ему ни смирения, ни покоя. Весь вечер Соломон был задумчив и молчалив. За столом, когда все братья сели перекусить перед отходом ко сну, его миска оставалась пуста, а в кружке плескалась только вода, хотя остальные, с молчаливого попустительства Ульрика, открыли бочонок пива. Ульрик тоже не пил и ел очень мало.       А поздним вечером, когда монастырь уже засыпал, Соломон услышал стук в дверь. Егo крохотная келья под самой крышей одной из башен, больше похожая на голубятню, редко принимала гостей: аббат просто не мог взобраться по крутой лестнице, даже при желании всыпать ослушнику по первое число, а остальная братия и утруждать себя не старалась взбираться к Соломону под небеса. Сейчас же на пороге стоял Ульрик. Он протягивал Соломону хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу.       — Я ведь наказан, — напомнил Соломон, отходя вглубь комнатки, чтобы Ульрик мог войти. Тому пришлось наклониться и протиснуться боком в узкую дверь.       — Наказан несправедливо, — ответил Ульрик. Он оглянулся по сторонам, плохо пытаясь скрыть ощущение неуюта в тесной, душной, тёмной и холодной комнате. — Я не аббат и не имею власти отменить твой приговор. Но могу накормить тебя. Сегодня не настолько постный день, чтобы ложиться спать голодным.       Ульрик принёс не только хлеб, но и фляжку с вином, пару хрустящих сладких луковиц и горсть орехов в подсохшей корочке мёда.       — Это слишком много для меня, — сказал Соломон. — Ещё и вино… Я напьюсь и совершу какой-нибудь тяжкий грех.       — Проспишь утреннюю службу? — с усмешкой спросил Ульрик. — Здесь вина совсем не много, только воду подкрасить.       — А кто украсит моё одиночество?       Соломон сделал шаг к гостю, и в маленькой комнате этого хватило, чтобы оказаться почти вплотную к нему.       В дрожащем отблеске свечи Соломону показалось, что глаза Ульрика сверкнули, а щёки залил румянец. Но, вероятно, только показалось, света не хватало даже чтобы предметы вокруг ясно различать, не говоря уже о краске на чужих щеках. Впрочем, что его собственные горят, Соломон не сомневался.       — Я посижу с тобой, если хочешь, — сказал Ульрик.       Он оставил дверь широко открытой, как того требовали приличия. И не стал садиться на постель, уже разобранную для сна. Вместо этого он придвинул к низкому оконцу в толстой стене деревянную чурку, служившую табуретом, и сел чуть в стороне от огня, словно стремился спрятаться от взгляда. Соломон поставил столик между ним и своей постелью, разложил на тряпице еду и вылил вино в кувшин с водой. Одинокая свеча едва разгоняла мрак, углы комнаты и распятие на стене тонули в густой черноте.       — Стакан только один, будем пить по очереди, — сказал Соломон, руками ломая хлеб.       Ульрик попытался отказаться, но Соломон пододвинул к нему маленький глиняный стаканчик.       — Ваше причастие первое, господин Инквизитор.       — Да спасёт Господь твою душу, господин Грешник, — с лёгкой улыбкой ответил Ульрик и, подняв стакан, сделал небольшой глоток.       Соломон смотрел не отрываясь, боясь моргнуть и упустить хоть мгновение. Смотрел, как тонкие, но чётко очерченные губы касаются края бокала, обхватывают его, а потом начинают влажно блестеть и на секунду показывается кончик языка, обводящий нижнюю губу, собирающий мелкие капли. Ульрик передал стакан Соломону и тот незаметно повернул его той стороной, с которой он пил, чтобы коснуться губами в том же месте.       — Я хочу завтра проехаться верхом в холмы, — сказал Ульрик, нарушая молчание. — Когда я смогу протрястись в седле хотя бы пару часов к ряду, не проклиная всё на свете, отправлюсь дальше.       — Это случится раньше, чем мне хотелось бы, — грустно ответил Соломон.       — Ты хорошо держишься в седле? — неожиданно спросил Ульрик. — Я бы хотел, чтобы ты завтра поехал со мной.       — Аббат меня не отпустит.       — Я спрашиваю тебя, а не его. — Ульрик сделал ещё один глоток вина и закинул в рот кусочек хлеба. — Тебя нужно вырвать из плена этих стен хотя бы на время. Я наблюдал за тобой, днём, а потом на вечерней службе. Каким живым ты был, когда мы гуляли, и будто умер, когда возвратились… В святой обители должно быть наоборот, но твоя душа мечется и не находит покоя, а эти стены давят на тебя.       — Выпустив дьявола из клетки обратно не загонишь, — усмехнувшись ответил Соломон.       — Ты не дьявол, Соломон. А за твою душу я собираюсь побороться.       Ульрик ушёл, условившись ждать на утро во внутреннем дворике у конюшен после службы. Соломон должен был предупредить аббата, но сам себе сказал, что не собирается тратить и минуты, и одного слова на этого человека. Ульрик занимал все его мысли. Закрыв за лордом дверь, Соломон прижался к ней спиной и с колотящимся сердцем, прикрыв глаза, вспоминал каждый его жест, слово, воспроизводил тембр голоса и движение губ. Завтра он снова будет принадлежать только Соломону, и не пару часов, а, быть может, целый день, если плечо позволит ему уехать далеко… Впрочем, нет. Если он сможет продержаться в седле целый день без адской боли в спине и боку, то на следующий же день уедет. Теперь Соломон был готов молить Дьявола послать Ульрику мучительные боли, лишь бы он остался в монастыре подольше.       Дьявола дважды звать не требуется, он навестил Соломона той же ночью. Как только Ульрик ушёл, крохотная комната стала казаться ещё меньше, а тени из углов сгустились и простёрли свои щупальца к единственному обитателю. Свеча догорала, освящённое вино было выпито, и Соломону казалось, что на пустовавший весь день желудок даже пара капель в стакане воды сделали его пьяным. В отблесках на стенах ему чудились прыгающие и кривляющиеся крылатые твари, будто танцевавшие вокруг него причудливый колдовской танец. Тяжёлый сон сморил Соломона практически сразу, как он рухнул в постель, не снимая сутаны.       Во сне с ним тоже был Ульрик. Но другой. Будто бы за одну ночь минуло десяток лет. Его глаза стали светлее, они испускали холодный блеск лунной полночи, а в русых волосах стальными нитями сверкала седина. Ульрик умерщвлял плоть закованного в железо Соломона, выжигал на его коже распятие, плетью снимал полоски шкуры со спины и бросал грешника на ледяной пол перед алтарём.       — Кайся, Соломон, — говорил он низким вибрирующим голосом, зарываясь пальцами ему в волосы и заставляя поднять голову. — Мне нужна твоя душа.       Соломон смотрел на освещённое колыхающимся огнём лицо инквизитора и замечал, как он красив. Красив, как бывают только некрасивые мужчины. Такие носят грубую и простую одежду, их волосы сбиваются в колтуны от своей и чужой крови, на щеках у них вместо острых скул, о которые режется дамское самолюбие, гуляют желваки стиснутых челюстей, а кожу покрывают шрамы от меча и стрел. Ульрик был красив как бог. Как грозный бог, непрощающий, неумолимый. Но он был ненастоящим.       — Он сказал, — едва выдавил из себя Соломон, размыкая слипшиеся сухие губы, — сказал «побороться за твою душу». Он не требовал её.       — Ульрик дурак, — сказал Дьявол, за плечом которого над алтарём раскачивалось перевёрнутое распятие. — Я заберу и его душу тоже. Ты мне поможешь.       Соломон проснулся в поту. Вся одежда на нём липка к коже, плоская подушка из колкой соломы валялась на полу, жёсткое шерстяное одеяло сбилось в ногах комком. На востоке небо уже зеленело, со звонницы доносился звук колокола, поднимавшего монастырь на утреннюю службу. Соломон мешком свалился с постели и, не слишком доверяя ногам, прополз два шага на четвереньках к стене, где висело распятие.       — Он то опять в чём перед Тобой провинился? — зло спрашивал он, глядя в спокойное лицо Христа. — Ты наказал его уже! Избавь от новых испытаний. Защити Ульрика… от меня защити!       Просьба была смешна, тем более потому, что Соломон ничего так не желал, как падения Ульрика в жаркий грех. Он представил вчерашний вечер, каким тот мог бы стать, когда поцелуй, переданный через кровь Христову, стал бы реальностью, а за ним последовали ласки, горячие ладони под рубашкой, два тесно сплетённых тела на узкой кровати, тени, плещущие по стенам и стоны, наполняющие комнату.       На службу Соломон шёл взъерошенным, с красным лицом и испариной на висках. Молитва была бессильна потушить его пламя, и перед тем, как покинуть келью, он, поддавшись желаниям неверной плоти ублажал себя, капнув немного лампадного масла на ладонь. От дьявола должно пахнуть серой, как утверждают книги, но Соломон, с глазами как окнами в Ад, расточал вокруг себя теперь ароматы ладана и мирры.       После службы Соломон даже не стал ждать, пока разойдутся монахи и притворяться, что у него есть ещё просьбы к Господу. Он поспешил на внутренний двор к конюшням. Ульрик подошёл несколько минут спустя. Он был без сутаны, в штанах и дублете, в высоких сапогах, плечи его укрывал тяжёлый плащ из грубой шерсти и гладкого меха. За собой он вёл двух лошадей — свою и незнакомую, видимо, принадлежавшую его оруженосцу.       — Тебе будет удобно ехать верхом в этом? — спросил он, указывая плёткой в своей руке на длинное одеяние Соломона.       Тот без разговоров задрал сутану, разорвал её посередине, чтобы полы расходились в стороны как на рыцарской тунике. Под сутаной у него были штаны, подбитые кожей, и шерстяная рубаха, вполне защищавшие от холода. Увидев, какое непотребство совершили с монашеским одеянием, Ульрик закатил глаза, но ничего не сказал.       — Разве это не твоего слуги лошадь? — спросил Соломон, любуясь красивым и сильным животным. Монастырские рабочие доходяги ему и в подковы не годились.       — Он находит удовольствие рядом с бочонком пива больше, чем болтаясь за мной охвостьем, — сказал Ульрик. — Меня поручили его заботам, но парень предпочёл бы господина из военных, а не монаха с его паломничеством.       — Дурак твой оруженосец, — проворчал Соломон, взбираясь в седло.       Он старался поразить Ульрика изяществом посадки, но долгое отсутствие практики дало о себе знать. Пытаясь перекинуть ногу через лошадиный круп, Соломон повалился грудью на седло и неловко подпрыгивал в стремени, чтобы помочь себе взгромоздиться удобнее. Он услышал за спиной невнятный кашель и залился краской — похоже, Ульрик едва сдерживал смех. На губах его и правда светилась улыбка, когда Соломон наконец усадил себя прямо и взял в руки поводья. От комментариев милосердный инквизитор воздержался и велел привратнику открыть дорогу.       — Ты сказал аббату, что поехал со мной? — спросил Ульрик, когда стены обители уже оказались позади.       — Даже не подумал, — беспечно отозвался Соломон. Он закрыл глаза и подставил лицо ветру.       — Боюсь, гостеприимство братии скоро иссякнет, если я буду и дальше тайком воровать тебя, — заметил Ульрик.       — О, они возблагодарят Бога, если ты украдёшь меня насовсем. Я же ходячий грех!       — Ты не грех. Ты испытание. И злость твоих наставников такая же слабость, как и твоё непослушание.       — Если бы дело было только в непослушании. Я же инкуб. Ты не знал?       Ульрик снова закашлялся, пытаясь скрыть смущение. Лошади рысью несли всадников вдаль от стен монастыря, ветер разгонял низкие облака, рвал серую завесу, и сквозь неё уже проглядывали ярко-синие оконца холодного весеннего неба. Соломон широко улыбался и дышал полной грудью. К нему возвращались смелость и дерзость, воспоминания о кошмарных снах таяли.       — И что же инкуб делает в мужском монастыре, — с усмешкой спросил Ульрик, нагоняя Соломона, пришпорившего лошадь. Он с нажимом произнёс слово «мужском», будто стараясь подчеркнуть невозможность для демона найти себе развлечение в таком месте. Ведь инкубы, как известно, предстают в мужском обличии и охотятся на женские сердца.       — Старикашек соблазняю! — крикнул Соломон. Он пустил лошадь в галоп, и та с лёгкостью перемахнула низкий заборчик, отделавший одно поле от другого.       — Вновь твоя непомерная гордыня, Соломон, — рассмеялся ему вслед Ульрик. — Будь ты и правда инкубом, разве позволила бы она тебе тратить силы в таком захолустье?       — Да, ты прав, — чуть подумав, ответил Соломон. Он придержал лошадь, дождался, пока Ульрик поравняется с ним и сказал, глядя ему в глаза: — Я бы соблазнял принцев.       — Наверное, всё же принцесс, Соломон, — осторожно и с серьёзными нотками заметил Ульрик, слегка улыбаясь. — Ты разбил бы немало девичьих сердец.       Некоторое время поездка сопровождалась молчанием. Сначала напряжённое, от странных, новых для обоих мужчин тем, потом спокойное, когда они погрузились в свои мысли, отвлекаясь от мрачных дум весёлой игрой. Догоняя друг друга, они то пускали лошадей вскачь, то шли рысью вдоль тонких тропок в холмах, соревновались в прыжках через плетень и ручьи, ничего не говоря, но понимая друг друга без слов. Радость нескольких часов свободы кружила им головы и была едина — что для молодого послушника с дурным нравом, что для лорда с сильной волей. Но в голове у Соломона копились вопросы, и он наконец озвучил один из них, когда лошадей отпустили к водопою, и Ульрик шёл рядом по тропе.       — Я всё же не могу понять, почему ты, человек богатый и знатный, решил запереть себя в келье.       — Ну, не запереть, и не в келье, — протянул Ульрик, спокойно наблюдая течение тихой реки, вдоль которой вилась дорога. — Я же путешествую. И в будущем пути мои протянутся дальше. А богатый и знатный я именно потому, что принял обеты. Одно из условий дружбы с короной — моё безбрачие. У меня никогда не должно быть детей.       — Но ты ведь уже нарушил эти обеты, — немилосердно напомнил ему Соломон, внимательно разглядывая профиль. Ульрик хмурился. — И сын у тебя был. Или дочь?       — Сын, — коротко ответил Ульрик, не поворачивая головы. Даже упоминая своё дитя во вчерашнем признании, он не сказал, кто это был, не назвал имени, как сделал бы гордый или тяжко скорбящий отец. Ульрик словно бы пытался вовсе забыть, что у него был сын.       — Это было от любопытства? — предположил Соломон.       — Я любил её! — неожиданно воскликнул Ульрик, поворачиваясь спиной. На исповеди полагается открывать своё сердце Богу, а лицо исповеднику, даже скрывающие его полагаются на тайну исповеди и снимают капюшоны и маски. Но Ульрик или не верил Соломону, или врал ему. — Любил! И никакую женщину не полюблю снова.       — Но есть ведь ещё и мужчины, — с насмешливыми нотками сказал Соломон, обращаясь к спине Ульрика и склонённому затылку. — И никто из них запретное дитя не принесёт.       Соломон понимал, что делает больно, ковыряя раны, но отчего-то чувствовал, что здесь боль может стать исцелением. А кроме того, тёмный и злой голосок в его душе требовал сделать Ульрику больно в отместку за те муки, что он сам того не зная причиняет. Кажется, слова Соломона задели чувствительную жилу, потому что Ульрик медленно повернулся и сказал раздельно и чётко, цедя каждое слово по слогам:       — Никогда не говори таких вещей. Это очень грязный грех!       — Что грязного в любви? — спросил Соломон, изображая недоумение. Он поднял удивлённо брови и улыбнулся той своей светлой улыбкой, которая, как он прекрасно знал, была способна обмануть любого, даже уверенного в неискоренимой порочности Соломона. Судя по тому, как неуловимо смягчился гнев Ульрика, сработало и теперь.       — Это не любовь… — мягко сказал он, будто увещевал ребёнка удержаться от опасной шалости. — Это жуткая похоть, превращающая вершину творения Господа в тупое животное! Ты не знаешь, о чём говоришь. — Ульрик тяжело вздохнул. — Тебе просто весело дразнить меня, а я… я видел, что это такое.       — Видел? — переспросил Соломон, но тут же хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну конечно! Твой отец… Стало быть, слухи про Эдуарда не врут?       Ульрик ответил не сразу. Он прошёл ещё немного вперёд, спустился к воде, сел на траву, уже покрывавшую влажную землю ярким зелёным ковром. Лошади, медленно бредущие по берегу, поравнялись со своими седоками и остановились, снова опуская головы и медленно втягивая в себя студёную воду.       — Все, кто узнают моё имя, рано или поздно спрашивают об этом, — тихо сказал Ульрик, когда Соломон уже решил, что ответа не дождётся. Он тихо опустился на землю рядом, и Ульрик расправил край своего плаща, чтобы на него было удобно сесть. В лицо Соломону он не смотрел. — Особенно, если знают, что я был с отцом, когда он воевал с мятежными баронами за земли Диспенсеров. Да, слухи не врут. Я видел это своими глазами.       — Ты поэтому сбежал из монастыря? — так же тихо спросил его Ульрик. Они сидели так близко, что касались друг друга плечами, и Соломону хотелось Ульрика обнять. Что-то беззащитное и почти детское теперь казалось в его лице и растерянном взгляде. — И первой встречной дитя сделал? Чтобы доказать, что ты не твой отец?       — Я действительно любил её, Соломон, — покачал головой Ульрик. Он не стал кричать, как раньше, отвечая на этот вопрос, и теперь слова звучали более веско, больше похоже на правду. — А что до моей чести… Я растоптал её, нарушив клятвы. Иногда я спрашиваю себя, падает ли тень греха моего отца на всех его детей? Эдуарду не приходится отвечать на вопросы, его честь неприкосновенна, ведь он король. Отца тоже никто не спрашивал, что делается за дверями его спальни, пока он носил корону. А меня от злых насмешек защитит лишь сутана.       — Не защитит, — медленно и зло сказал Соломон. — Поверь, от злых слухов не спасают даже крыла и нимбы. Тебе придётся или смирится с этим, или… знаешь, как говорят, — если вас незаслуженно обвинили, вернитесь и заслужите.       — Поэтому ты разыгрываешь из себя дьявола? — с усмешкой спросил Ульрик. Он сорвал несколько травинок, засунул одну в рот, пожевал стебелёк и скривился от горького сока. — Да, я знаю. Если твердить человеку, что он глуп как осёл, то рано или поздно человек в это поверит. И станет ослом. А сколько продержимся мы с тобой?       — Я уже пал.       Соломон откинулся назад, закинул руки за голову и растянулся на колючей молодой траве, глядя в небо. Ветер нёс мелкие лёгкие облачка, рядом плескалась река, лошади взмахивали хвостами и месили копытами грязь. Ульрик, чуть помедлив, улёгся рядом, закрыл глаза и тоже прислушался к звукам просыпающейся земли. Весна в этом году была поздняя, уже конец марта маячил за холмами, а земля только-только начинала прогреваться. Но солнца хватило разбудить шмелей, теперь пушистые полосатые бочонки с низким гудением отыскивали среди редкого ковра колючей травы первые смелые цветы.       — Иногда мне кажется, что я уже умер, — неожиданно сказал Соломон. — Лежу где-то в грязи, по лбу муха ползает, вдаль откатывается сражение. А душа моя в Чистилище мечется.       — Ты сражался когда-нибудь? — с улыбкой спросил Ульрик, не открывая глаз. Солнце, ярко освещавшее его бледное лицо, согрело ему и душу. Фразу о Чистилище он будто не услышал, от его смятения и злости нескольких минут ранее не осталось и следа.       — Хотел бы, — ответил Соломон. — Я второй сын, мне полагалось стать военным, командующим. Завоевать себе мечом титул, который по рождению не достался. Отец всё испортил.       — Наверное, он всё же хотел для тебя лучшего. Может, боялся потерять на поле битвы.       — Он меня потерял, — зло скривился Соломон. — Даже теперь, когда мой брат…— он осёкся, не зная, рассказывать ли Ульрику один из самых тяжких своих грехов. Его молчание было верно истолковано, Ульрик пошевелился рядом, приподнялся на согнутом локте.       — Твой старший брат? — переспросил он, хмурясь.       — Да, — едва слышно выдохнул Соломон. — Я его убил. Поэтому меня зовут Соломон Кейн… Кейн, Ульрик.       — А как тебя звали раньше?       — Аксмус. Отец купил замок с таким названием и стал зваться бароном Аксмусом. Нам с братом дали это имя при рождении.       Ульрик о чём-то глубоко задумался, а Соломон молчал, стараясь не смотреть ему в лицо. Он пытался решить, в какие слова облечь свой грех, и вдруг с удивлением понял, что старательно избегает имени брата, как недавно Ульрик отказался назвать своё несчастное дитя.       — Его не Маркус звали, случайно? — спросил Ульрик. Соломон вздрогнул.       — Да.       — Могу поклясться, что слышал о неком Маркусе Аксмусе. На юге, близ Сомерсета. Не помню, кто хозяин этих земель…       — Мой отец, — упавшим голосом сказал Соломон. — У нас, то есть у него, небольшой надел земли, пара захудалых деревень, лес и озеро. И замок, несуразная кривая громадина. Ты, наверное, видел.       — Замка не помню, — помотал головой Ульрик. Он как-то странно смотрел на Соломона, в его глазах блестела улыбка. Если бы только можно было представить, что его веселит история о братоубийстве. — А вот рассказ о сыне местного барона в таверне слышал. Правда, говорили, что он единственный, а не старший.       — Похоже на моего папашу, — огрызнулся Соломон. — Он похоронил меня, а я отправил в могилу Маркуса.       Взгляд Ульрика сделался совершенно нечитаемым. Соломону чудилось сочувствие и даже какая-то странная нежность, но ведь это не могло быть ответом на его признание!       — Ты не получаешь из дома никаких вестей? — спросил Ульрик.       — Нет. Отец оплачивает гроши за моё пребывание тут, но не больше.       — Тогда это, вероятно, само провидение, что я сейчас тебе расскажу. Твой брат жив, Соломон.       Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Соломон замер, потом сел, внимательно глядя на всё ещё полулежащего рядом Ульрика, неверящим взором. Помотал головой, несколько раз порываясь что-то сказать открывал и закрывал рот, не находя слов.       — Если ты решил разыграть меня сейчас, то это жестоко, — наконец сказал он. — Однажды жестокость станет твоим ремеслом, но стоит ли начинать с того, кого ты хотел назвать другом?       — Это правда. — Ульрик тоже сел. Теперь они сидели рядом и напротив друг друга, глядя в глаза. — Маркус жив. Он искалечен, но жив. Говорят, он спасал какую-то девушку от разбойников и те жестоко расправились с ним. Полагаю, у этой истории есть другая сторона. — Он нахмурился. — Что тогда произошло?       Сбивчиво, едва справляясь с нахлынувшим возбуждением, почти не слыша самого себя от крови, шумевшей в ушах, Соломон рассказал историю, которую хранил много лет, не решаясь даже исповеднику открыть тайну своего преступления.       Соломон тоже сбегал из монастыря. Из другого, больше и богаче этого, ближе к дому. Всего через год после заточения в тёмной келье — он мечтал наняться на корабль и уплыть к неведомым землям, эта мечта была жива и спустя годы, но тогда почти осуществилась. Почти, потому что на пути встал Маркус. Он не удерживал брата от побега, он даже о побеге не знал. Но именно в тот день, когда путь Соломона пролегал через земли его отца, старший брат решил проверить, где граница прав и могущества будущего хозяина — он попытался взять силой девушку, невесту одного из крестьян, утверждая, что право первой ночи всё ещё принадлежит лорду. Соломон вмешался.       Драка, стоившая Соломону тонкого шрама на щеке, почти незаметного после стольких лет, закончилась на краю высокого обрыва. Маркус, будучи старше, сильнее, наглее, превосходил брата в силе. Он приволок его показать, как далеко простирается власть мелкого феодала, мнящего себя королём, — и Соломон сбросил его со скалы, когда гордыня пробила брешь в осторожности. Соломон был уверен, что Маркус погиб.       Ослабевший от ужаса содеянного он вернулся в монастырь, не смея продолжать задуманный путь. Через несколько дней пришло письмо от отца, но не для Соломона, а для его наставников. Барон требовал отправить сына в дальнюю обитель на север, урезал содержание, но ни словом не обмолвился о его преступлении. С тех самых пор Соломон маялся в этом бедном монастыре, ожидая, когда отец, смирившись с произошедшим, призовёт к себе единственного оставшегося наследника.       А теперь ему рассказали, что отец, вероятно, не знает о той драке, не знает, кто изувечил его первенца, а Соломон наказан только за побег и никогда в отчий дом не вернётся.       — Ты не убийца, — сказал Ульрик. Он протянул руку и положил свою ладонь на руку Соломона, согревая его холодные пальцы. — Ты встал на пути у греха, и Господь уберёг тебя, сохранив жизнь твоему брату.       — Лучше бы он умер, — прошептал Соломон, едва шевеля губами. Потом, поглубже вздохнув, крикнул, да так, что это далеко унесло его голос в холмы: — Лучше бы он умер!       — Не говори так! — возмутился Ульрик. Он всё ещё держал Соломона за руку, но пальцы его дрогнули. — Ты не можешь желать смерти собственному брату!       — Он же грешник! — со злой усмешкой напомнил ему Соломон.       — И Господь решил, что ему следует жить и раскаяться.       — Раскаяться? — Соломон громко рассмеялся. Его смех и на толику не был весёлым, но отдавал нотками безумия. — Маркус раскается? Он наверняка и выдумал ту историю про разбойников, чтобы не в чем было каяться!       Соломон встал и нетерпеливо зашагал взад и вперед, не в силах совладать со злостью в своей душе. В движении кипящая в жилах кровь жгла меньше.       — Ты сказал, что я не убийца, — сказал он, обращаясь к Ульрику, всё ещё сидящему на земле. — Но я сейчас ещё больше Каин, чем был когда-либо. Тогда, скинув брата с обрыва, я испугался. Я бежал, я готов был покаяться! А сейчас я ничего так не желаю, как его смерти.       Ульрик молчал. Он вёл с самим собой какой-то внутренний диалог, то поднимал взгляд на Соломона, то обращал его в сторону реки, хмурился, глядя на лошадей, но молчал. Должно быть, подумал Соломон, нашёлся всё-таки грех, который милосердный инквизитор простить и отпустить не может.       — Нам пора возвращаться, — наконец сказал он, поднимаясь и отряхивая плащ. — У меня начинает ныть плечо. И ветер холодный.       — Значит, ты не поедешь завтра же? — спросил Соломон, немного ошарашенный этим прохладным и ничего не значащим ответом. Впрочем, ответ он всё же получил. Ульрик, долгим взором взглянув на него, покачал головой.       — Задержусь ещё на несколько дней.       Эти слова обнадёживали, Соломону казалось, что никакого отношения к травме они не имеют и Ульрик остаётся только потому, что не принял решения, что же такое его новый знакомый. Он хочет знать, кого оставит в этой Богом забытой обители, обычную метущуюся душу или дьявола, о котором стоит упомянуть в письме епископу. Даже опасные речи, что Соломон вёл сегодня, не убедили Ульрика окончательно в неисправимой грешности. А сам Соломон не знал, чего хочет больше — чтобы Ульрик наконец увидел всю глубину тьмы, пожирающую его и ужаснулся, или чтобы он продолжал задумчивый взгляд, который Соломон ловил на себе всю дорогу до монастыря, страшил его больше гневного окрика.       Аббат снова запер Соломона в библиотеке над книгами, будто надеясь, что одиночество в пыльной тишине усмирит нрав ученика. Библиотека была скудна, оригиналов книг очень мало, в основном на полках стояли бесконечно переписываемые переводы одних и тех же римских и греческих философов, тщательно причёсанные и отредактированные — каждый из настоятелей обители имел свой взгляд на то, что следует вычеркнуть из рассуждений древних мудрецов, однако в поздней редакции книги почему-то становились толще, чем был изначально. И когда Соломон в ссоре с учителями заявлял, что знает то или иное произведение наизусть, ему непременно показывали место ещё не просохших чернил и какую-нибудь несусветную глупость.       А ещё в библиотеке было две двери. Длинное и узкое помещение с парой высоких окон, больше напоминающих щели, вечно погружённое в темноту, с одной стороны открывалось в паутину коридоров, а с другой примыкало к кабинету личных покоев аббата. Старик не раз наблюдал за Соломоном через скважину своей двери и ловил его на лжи об уроках, а тот, в свою очередь, давно научился вскрывать замок на этой двери и таком проникать в кабинет наставника, и даже сбегать из-под замка, когда у второй двери ставили стражу. После нескольких таких исчезновений из запертой комнаты, Соломон заслужил ещё одно подозрение в колдовстве, помимо способности располагать к себе — умение ходить сквозь стены.       С четверть часа Соломон делал вид, что выбирает книгу для переписывания. Даже демонстративно показал замочной скважине сборник каких-то греческих сочинений. Потом ещё столько же времени бесцельно листал книгу. Потом нарисовал аббата, пузатого, с вытаращенными глазами и стоящими дыбом волосами, как лес вокруг полянки. И тоже показал рисунок двери. Дверь никак не отреагировала. Соломон хмыкнул, аккуратно подкравшись, заглянул в скважину.       Как он и предполагал, аббата в комнате не было, он бы карикатуру не простил. Но кабинет не пустовал. За столом, развёрнутым так, чтобы свет от окна заливал его полностью, сидел Ульрик и что-то сосредоточенно писал. Вероятно, он попросил чернил и пергамента, а ему дали и комнату, потому что в восточных кельях, где гостя разместили на постой, уже почти темно, солнце обогнуло монастырь и светило только в западные окна.       «Жалуется епископу, — зло подумал Соломон. — Интересно, что стало последней каплей? Мои пожелания смерти брату или совет найти любовника?»       Соломон достал из кармана набор отмычек. От скуки он давным-давно собрал себе превосходный набор ключей и отмычек от каждой двери в монастыре. Стараясь не шуметь, он осторожно вставил ключ в скважину, тихо, чтобы не щёлкнуть замком, повернул и приоткрыл дверь. Ульрик тут же повернул голову, на мгновение в его взгляде отразилось удивление, но тут же пропало, он возвёл очи к потолку и пробурчал что-то вроде «чему я удивляюсь».       — Да действительно, чему тут удивляться, — сказал Соломон. Он оставил дверь в библиотеку приоткрытой, чтобы в случае чего сразу туда юркнуть, и прошёл в кабинет. Обойдя стол, он запрыгнул на него, уселся свесив ноги и повернулся, чтобы видеть Ульрика. Тот, в свою очередь, откинулся на низкую спинку жёсткого деревянного кресла и сложил руки на груди. — Епископу жалуется на навязчивую нечисть? — спросил Соломон, кивнув на письмо.       — Я начинаю понимать, откуда у тебя такое самомнение, — усмехнулся Ульрик. Той самой улыбкой, одним уголком губ и глазами. — Ты второй сын, уверенный, что был бы лучше первого, а теперь хочешь стать самым-самым. И решил, что самым плохим стать проще, чем лучшим, верно?       — Это не я решил, — скривился Соломон.       — А я действительно пишу епископу, — ответил Ульрик. — Можешь прочитать.       Соломон с любопытством взял бумагу, исписанную чётким и твёрдым почерком. Письмо было не очень длинным и написано на латыни, вероятно в целях предосторожности от любознательности. Но имени Соломона там не упоминалось. Только скучные перечисления цифр и сумм, оставленных Ульриком на пожертвования в монастырях по пути следования. В последних строках упоминалась нынешняя обитель и расходы на гостеприимство старого аббата.       — Это ответ на письмо, которое пришло сегодня, пока мы с тобой гуляли. Епископ спрашивает о моих расходах и нужны ли мне ещё деньги.       — И это всё?       — Всё. Однако ты прервал меня, ещё несколько строк я напишу. Деньги действительно будут не лишними, поскольку… я собираюсь отпустить своего оруженосца и найти нового спутника.       — В этой дыре? Ну, милях в пятнадцати тут есть деревенька, — упавшим голосом сказал Соломон, теребя в руках чужое письмо. Упоминание сборов в дорогу и оруженосца означало, что Ульрик всё же уедет в ближайшее время. Если он решил, что Соломон не достоин внимания епископа, то и своё больше тратить не станет.       — Отлично, покажешь мне её, — сказал Ульрик.       Он забрал письмо, взмахом руки попросил Соломона подвинуться и не загораживать свет, и дописал те самые несколько строк о будущих расходах и желаемой сумме. После этого Ульрик тщательно просушил чернила, свернул письмо и запечатал — кольцо-печатка висело у него на шнурке на шее, он не носил его открыто, вероятно, из-за слишком бросающегося в глаза герба. Соломон всё так же сидел на краю стола и болтал воздухе ногами, когда Ульрик открыл вторую дверь кабинета, подозвал своего слугу, дожидавшегося приказа, отдал письмо и что-то сказал. Тот кивнул и мельком заглянул в комнату поверх плеча господина, округлил глаза, увидев Соломона, но ничего не успел сказать — перед его носом захлопнули дверь.       — А теперь покажи мне библиотеку, — велел Ульрик, поворачиваясь к Соломону.       — Я вроде как наказан, — напомнил тот. — И заперт. Что мы скажем аббату про дверь?       — Скажем, что она была не заперта, — пожал плечами Ульрик.       — Ложь тяжкий грех.       — Дверь заперта? — спросил Ульрик, останавливаясь у приоткрытого проёма.       — Сейчас нет.       — Значит, я и не лгу.       — Господин инквизитор, — протянул Соломон с расползающейся по лицу улыбкой. — Я думал вас дурному научить, но вы, я смотрю, кое-что лучше меня знаете.       — Да уж, ничему хорошему это место научить не может, — проворчал Ульрик, игнорируя усмешку. Он уже шагал вдоль книжных рядов, присматривался к корешкам, морщился. Иногда он доставал книгу, листал и ставил обратно на полку с веским вердиктом: — Дрянь.       — Будешь как-нибудь мимо проезжать, привези мне хороших книг, — попросил Соломон. — Если я к тому времени не свихнусь окончательно.       Ульрик взглянул на него искоса, но ничего не сказал. Соломон подумал, что он, вероятно, надеется никогда больше не оказаться в вынужденном заточении в этой дыре и в жизни не видеть Соломона.       Спрятать рисунки Соломон не успел, Ульрик первым подошёл к столу и обратил внимание на книгу, которую тот пытался конспектировать и на каракули вместо учёного текста.       — Похож, — усмехнулся Ульрик, пока Соломон сгребал и пытался скрыть рисунки. — Я тоже однажды нарисовал такую картинку… Не одиножды, но поймали меня однажды. У одного из моих учителей был такой огромный нос, — Ульрик изобразил клюв, как у огромной птицы. — Я рисовал его с этим огромным носом и не знал, что прототип стоит за спиной.       Соломон рассмеялся. Ульрик взял выбранную им книгу в руки и сел на край стола, как Соломон сидел в кабинете несколькими минутами ранее.       — Что из этого ты бы хотел переписать? — спросил Ульрик, внимательно изучая страницы.       — Вот тут, — Соломон наугад ткнул пальцем, он даже не видел, что там написано. Он стоял очень близко от Ульрика, прижимаясь к краю столешницы и разглядывал, чуть опустив взгляд, бедро, обтянутое тёмным сукном, лежащее на уголке стола.       — Ерунда полная, — покачал головой Ульрик.       И он принялся цитировать первоисточник, объясняя на ходу, что и зачем невежи, не понимающие написанного, пытаются редактировать. Соломон почти не слушал. Он сел рядом, сдвинув свои письменные принадлежности и думал только о том, что почти касается коленом ноги Ульрика. Ему казалось, что он чувствует жар его тела через многие слои одежды. Будто бы в полусне, до конца действительно не веря, что это происходит наяву, Соломон протянул руку и положил ладонь на бедро Ульрика.       — Что ты делаешь? — спросил тот, прервавшись на полуслове. — Ты вообще меня слушаешь?       — Да, — ответил Соломон.       Он слушал, но не смог бы повторить и слова из сказанного, он слышал только голос. Ульрик, видимо ошарашенный до глубины души, не попытался сразу снять его ладонь, и Соломон продвинул её выше по ноге, почти коснувшись того места, где ткань собиралась складками в паху. Ульрик, наконец совладавший с изумлением, остановил его, жёстко обхватил запястье и отодвинул руку от себя.       — Не знаю, чего ты добиваешься, но тебе следует прекратить, — строго сказал он. Потом вдруг своей ладонью коснулся лба Соломона, отбросив с лица несколько прядей. — Хм, я подумал, что у тебя жар после нашей сегодняшней прогулки, ветер и солнце могут натворить бед. Но похоже, что ты в здравом рассудке.       — В этих стенах я всегда в лихорадке, — ответил Соломон. Он повернул голову так, чтобы ускользающая ладонь коснулась его щеки, постарался продлить прикосновение и, тяжело вздохнув, прикрыл глаза. — Я не знаю, что мне со всем этим делать.       — Может, тебе следует хотя бы попытаться что-то сделать, Соломон? — спросил Ульрик. Он слез со стола и твёрдо встал на ноги, сделав шаг в сторону. Крошечный шаг, но он много значил. — Тебе следует исповедаться. Не мне, как другу, а… Принять покаяние, если оно будет назначено. А не злиться, что кто-то не пишет о тебе писем, и не чертить каракули в книгах.       В голосе Ульрика прозвучало плохо скрываемое раздражение. Он бросил взгляд на рисунок, уже не забавляющий его, и сурово посмотрел на Соломона, будто бы предупреждая, что терпение не безгранично. А Соломон боролся с желанием наброситься на него и испробовать на вкус зло поджатые губы. Ульрик, словно заметив в его глазах эту дымку непонятного желания, не позволяющую мыслить ясно, вздохнул, покачал головой и быстрым шагом вышел из библиотеки в кабинет, закрыв за собой дверь.       Аббату он ничего не сказал про фокусы с ключами и отмычками. Когда старик пришёл поздним вечером выпустить пленника, то пребывал в прекрасном расположении духа, вполне удовлетворился заверениями, что Соломон много читал и думал, похвалил усердие и отправил его спать. Без ужина, разумеется. Немного хлеба у Соломона оставалось припрятано в тайнике от вчерашнего гостинца, но он надеялся увидеть Ульрика ещё раз. Тот не пришёл.