Little New Year

      Тихо шуршит ветер, сдувая лёгкие снежинки, лежащие на крыше детдома. Серёжа сидит на подоконнике, вжимаясь ладошками в холодное окно, и слегка щурится — старается разглядеть сквозь снег звёзды. До ночи ещё далеко, но они уже достаточно заметны, чтобы можно было тыкать тонким пальчиком в стекло, объясняя Олегу, что та кучка звёзд это не "какой-то ковшик", а созвездие Малой Медведицы. — Ну тебя, — полушутливо отмахивается тот, бросая взгляд на Серёжу, — глупости всё это. На вот, мандарин лучше съешь, — улыбается Волков, протягивая другу очищенный фрукт. — Ничего и не глупости! — губы дует, а мандарин всё равно берёт. Нависает тишина, в которой хочется остаться подольше. После яркой и шумной новогодней ёлки так приятно сидеть в полумраке их комнатушки, где из звуков остаётся лишь шумное сопение Серёжи и стук собственного сердца. Такой размеренный, спокойный, но хорошо ощутимый. Когда голубые глазки так печально сверкают в мягком лунном свете, сердце неожиданно ёкает, его ритм сбивается. Под рёбрами щемит. Смотреть в эти ещё совсем недавно заплаканные глаза — а ведь наверняка у Разумовского от произошедшего сегодня остался горький осадок — невозможно. Он отводит взгляд, рассматривая пустые серые стены, как впервые. Такие безжизненные и печальные. Невольно вспоминается недавний разговор. Они сидели на олеговой кровати, укрывшись одеялом с головами, серёжины всхлипы тонули где-то в коленях, поджатых к груди, пока он тихо говорил, вспоминая как несколько лет назад наряжал ёлку вместе с мамой. — Серёж, — зовёт уверенно, уголки губ хитро вздёргивая, — прикроешь меня, если что? Эта внезапная смена настроения совершенно непонятна, но он всё равно кивает согласно. По-совиному глазками хлопает, наблюдая за суетливо переодевающимся Олегом. Тот надевает носки потолще — два совершенно непохожих, из разных пар —, штаны болоневые поверх домашних натягивает. Вжикают молнии бониток, шуршат штанины, шарф криво с шеи свисает, а куртка с шапкой в руках остаются. — Я быстро, — кидает волченок напоследок и растворяется во тьме коридора, спускаясь поспешно на первый этаж. Там, недалеко от лестницы, никогда не запиралась дверь воспитательского туалета. Прошмыгнув туда, мальчишка карабкается на подоконник, наспех надевает остатки одежды, и распахивает окно. Мимо этого места воспитательницы и без того проходили не часто, а сейчас и вовсе были заняты помощью с уборкой в актовом зале, так что подозрительный холод если и заметят, то ещё очень не скоро. Морозный воздух бьёт в лицо, влажные от волнения пальцы скрипят, сжимая край оконной рамы. Снег хрустит, Олег проваливается в сугроб по колено. Выбирается шустро, по сторонам озирается и, убедившись в отсутствии лишних глаз, несётся со всех ног к старому металлическому забору, где за раскидистым деревом скрывался лаз — некоторые крепления отошли, и можно было подцепить один из топорщащихся прутьев, отгиная небольшой кусок забора. До ближайшего двора, где он надеется найти необходимое, бежать минут десять от силы, и Волков в эти рамки вполне укладывается, к собственному удивлению даже не сбив по пути никого с ног. Он маленькой тёмной тенью проскальзывает меж многоэтажек, и радостно улыбается, замечая в центре детской площадки небольшую живую ёлочку, украшенную жильцами чем попало. Он подлетает к ней, и тут же хватается за одну из нижних, более широких и пышных веток, начиная её безжалостно отламывать. В ход идут и ноги, и руки, промерзшая древесина хрустит жалостно, но держится стойко. Со стороны ближней парадной раздаётся грубый мужской крик. Невнятную речь Олег разобрать не может, но отчётливо понимает, что адресована она ему. Приходится ускориться, прикладывая к делу все силы. Со спины слышатся грузные быстрые шаги. Под ногой в последний раз скрипит ветка, отделяясь от ствола. Мальчишка перехватывает её поудобнее, стягивает один из разноцветных клочков мишуры и тут же срывается с места. Спотыкаясь о собственные ноги, царапая щёку еловыми иглами, он петляет меж суетливых прохожих, бросающих на него косые взгляды. Олег не оборачивается, стараясь даже не думать о том, что его могут поймать. Он вылетает на пешеходный переход, проскальзывает ногой по гололёду и падает посреди дороги, так и прижимая рукою веточку к груди. Больно. Плечо глухо пульсирует, счёсанную щеку щипет. Через силу он поднимается, испуганно дёргается от раздавшегося гудка тормозящей машины, и скрывается от света фар в тени. Мчится мальчишка на столько быстро, что и сам не успевает помниться, как он уже карабкается на сугроб под окном. Его "ёлочка" воткнута в подмёрзший снег, мишура намотана на шею, а сам он повис на каменном выступе. Упираясь ногами в стену, он подтягивается и заваливается на подоконник, тут же разворачивается, свешивается с окна и затаскивает ветку за собой. Окно закрывается. Олег жмётся к стеклу спиной, дышит загнанно, сипит, промёржшие ладони к лицу жмёт в попытках унять моментально охвативший его жар. Спускается на пол почти сразу, разувается, чтобы не оставлять на полу слишком заметные мокрые следы, и быстрым шагом направляется в комнату. А там Серёжа, всё так же на окошке сидит, тихонько заусенцы ковыряя — волнуется. И, как только дверь открывается, сразу же срывается к Волкову, удивлённо глазёнки распахнув. На еловую ветку не смотрит даже, молча друга в комнату затягивает, уличную обувь из рук забирает, отправляя её под батареей сушиться, пока Волков переодевается, развешивая вещи на стуле, чтобы и тот поближе к теплу придвинуть. — Где ты б- — Смотри какая! — тут же перебивает Олег, протягивая ему свой своеобразный подарок. И только теперь взгляд Разумовского за ветвь и небольшой обрывок мишуры цепляется. Почти взвизгивая от радостного осознания, он бросается на Олега с объятьями, счастливо где-то над ухом хихикая. Выбравшись из цепких рук, Олег улыбается довольно, отдаёт всё Серёже и обессиленно падает на свою кровать. Зажигается настольная лампа, в углу комнаты тут же начинается копошение и спустя добрые полчаса, в которые Волков успел задремать, разнежевшись в тепле, над ним раздаётся родной голос: — Олеж, вставай, давай ёлку наряжать, — "ёлка" звучит слишком громко, преувеличенно, но так воодушевлённо, что даже спорить не хочется. — А чего там наряжать-то? Я же почти ничего не принёс... — Я всё сделал, вставай давай! — и тянет его за руки, поднимая с кровати. Совсем скоро становится понятно, чем таким шубуршал парнишка. Ёлочку он поставил, зажав между изголовьем пустующей третьей кровати и тумбочкой. Мишура валялась рядом. А кучка конфет, доставшаяся мальчикам от Деда Мороза, превратилась трудами Серёжи в ёлочные украшения — через фантики каждой конфетки были продеты нитки, чтобы можно было повесить. На то, что он взял и олеговы конфеты, сам Волков не обиделся ни на секунду. В любом случае он бы не съел всё сразу, растягивая на подольше и иногда подкладывая особенно вкусные конфетки в заначку Серёжи. Вместе с украшением они справляются быстро. Выходит совсем простенько, со стороны даже как-то тоскливо — в особенности от мысли, что днём нужно будет куда-то всё это дело прятать, чтобы никто не отругал —, но серёжина радость затмевала любые нюансы. *** — А созвездие волка есть? — вдруг нарушает тишину, шмыгая носом, устроившийся на подоконнике Олег. — Есть, — ловя заинтересованный взгляд, Серёжа вздыхает, — но его отсюда не видно. — Жалко... — в ответ Разумовский лишь жмёт плечами, мол, да и не так уж и жалко. — Я и без звёзд могу полюбоваться одним волченком, — смущённо улыбается собственным словам и, когда замечает раскрытые объятья, тут же подползает к Волкову, обнимает его, жмётся щекой к успевшему согреться плечу. — С новым годом, — шепчет он в рыжую капну волос, укрывая приятеля краем пледа. — С новым годом...