Давай, душа моя, давай

      Кащей лежит на продавленном диване, прибитый к нему невидимыми болючими гвоздями. Грудь жжёт, словно внутри угли от вчерашней сигареты остались недотушенными. Кашляет, хрипит, как никогда от своего курева. Всё тело ломит, каждая кость отзывается болью. Врачиху не звали, но Людка всё боялась, мол, пневмония или воспаление.       Людка, в цветастой кофте и трениках, мелькает перед глазами скользящей тенью. Укрывает, приносит чай с дешёвой малиновкой, варит суп, по сути, бульон, без мяса, с одними только прозрачно-медузными пластинками лука.       — Знала, что надолго сляжешь, — говорит, заходя в комнату с паром от тарелки. — На хрена ты полез на этот грёбаный лёд? Ну скажи мне, на хрена?       Кащей лишь сипло матерится, приподнимает руку в слабой попытке изобразить кулак, но опускает тут же обратно.       — Вовку видел, — выдыхает, прикрывая глаза.       Людка замирает на мгновение, будто эти слова ударили её в грудь. Не спрашивает, как именно Кащей его видел, знает: в бреду. Вовка мёртв. Лежит под мёрзлой землёй на кладбище, и даже Казань не плачет по нему.       Кащей вытирает слабенько пот со лба и снова проваливается в бездну.       Во сне Вова стоял у замёрзшей хоккейной коробки на Адоратского. Куртка эта с меховой опушкой, затёртая до блеска, выглядела так, будто её носили не годы, а десятилетия. Вовка был молчалив, как Нижний Кабан подо льдом. Вовка лишь смотрел. А ждал ли ответа? Какого же?       Кащей хотел заговорить, но слова вязли в горле. Шагнул к Вове, а тот вдруг отвернулся, закинул клюшку на плечо и пошёл прочь, растворяясь в белизне снега.       — Да скажи ты что-нибудь, Вова! — заорал Кащей, но голос его был каким--то… жалким. Надломленным.       Ответа не последовало.       Кащей цепляется за одеяло, сжимает его, как боксёры бинты на кулаках перед боем. И опять куда-то проваливается.       Среди воспоминаний всплывает мать. Маленькая, сухая, умела не только кричать, но и обнимать. Всегда была погружена в своё хозяйство: то шила, то стирала, то что-нибудь драила. Пахло часто от рук её хозяйственным мылом.       — Ты, сынок, не думай, что всё кулаками можно решить, — говорила, когда возвращался домой после тренировок, с разбитым носом или ссадинами на костяшках. — Твой батя тебя таким сделал.       Отец… Отец был совсем другим. Большие грубые руки, которые когда-то пахали на заводе, а потом крали с него всё, что плохо лежало. Лампочки, куски проволоки, какие-то детали, которые потом менялись на водяру.       — Меньше пиздеть надо, больше делать, — ворчал он, когда малой Кащей оттачивал на боксёрской груше удары или смотрел телевизор.       А однажды отец просто не вернулся с ночной смены. Его нашли утром, лицом вниз, где-то у проходной. Инфаркт, сказали. А может, просто жизнь его прикончила, как приканчивает всех, кто не успевает за её ритмом.       — Батя… — выдыхает Кащей, вновь кашлянув.       Мать, в траурной косынке, перед надгробием, льющая слёзы по своим впалым щекам, расплывается в сознании туманной дымкой. Писала первые годы в колонию казахскую, а потом уж малява от пацанов пришла, что тоже от приступа померла, так блудного сынулю и не дождавшись.       Следующее мгновение — выбрасывает на поверхность. Как сутки, двое, трое, бесконечное число дней спустя с того момента, когда чуть сам в могиле не оказался. Но водица помогла, водица ключевая, что едва ль его не поглотила. Смилостивилась.       Людка щёлкает перед носом Кащея пальцами со свежим бордовым маникюрчиком, чмокает странно, может, жвачку жуёт. Тычет ему в лицо несчастную тарелку.       — Ешь давай, а то помрёшь мне тут, — строго так. Протягивает. Ну, хоть с ложечки не кормит.       — А если помру? Что ты делать будешь? — сипло спрашивает Кащей.       Людка фыркает, словно такого даже представить не могла.       — Что-что? Найду другого такого же дебила.       Кащей в который раз прощает ей и эту дерзость. В другой бы раз, как минимум, оттрахал бы до потери пульса, но сейчас… Сейчас температура скачет под сорок и едва хватает сил просто дойти до сортира.       Людка же, нога на ногу, садится на край кровати и глядит многозначительно, ресничками хлопает.       — Ты вот выздоровеешь, а я тебе ужин нормальный приготовлю. Не суп этот. Картошку с мясом пожарю. Хоть почувствуешь, что живой.       Кащей изучающе мажет взглядом по её пухлым губам и понимает, что всё это — суп, Людка, даже жалкая квартирка — и есть его жизнь. А Вова… Вова остался там, в бреду.       — Вова… — всё ж шепчет.       — Чего? — Людка вскидывает бровь.       — Ничего, — отмахивается Кащей и наконец берёт ложку.       Суп подостывший, но относительно сытный. А сейчас и этого достаточно.